Новости издательства

Издательство «Новое Слово» приняло участие в презентации книг М.М.Попова

29 ноября 2019 года в рамках заседания ЛИТО «Точки» и Совета по прозе СП РФ в помещении нотной библиотеки им. П.И.Юргенсона (Николоямской пер. 3а, корп.4) (м. Таганская) состоялась презентация двухтомника Михаила Попова «На кресах всходних» и «Последнее дело Шерлока Холмса», вышедшего в этом году.

Вечер открыл руководитель ЛИТО "Точки" писатель А. В. Воронцов: "Сегодня мы будем обсуждать двухтомник Михаила Попова, известного писателя, секретаря Правления Союза писателей России, председателя Совета по прозе, в рамках которого работает наше литературное объединение "Точки". В эти два тома вошел исторический роман "На кресах всходних" (что в переводе с польского значит "На восточных окраинах"), две повести, сборник афоризмов и сборник стихотворений". Далее А.В. Воронцов рассказал, что учился в Литературном институте вместе с Михаилом Поповым, причем Михаил Михайлович начинал как поэт, разумеется, он и остается интересным, неординарным поэтом, но, по-видимому, как это нередко бывает, Попову временами поэтическая форма становится тесной, недостаточной, и приходится обращаться к другим жанрам, в том числе к прозе и драматургии. Роман "На кресах всходних" – далеко не первый роман Михаила Попова, это эпическое полотно, охватывающее жизнь, судьбы почти четырех поколений белорусов, начало романа относится к 1908 году, конец – к 1945 году. Кроме того, А.В. Воронцов особо отметил повесть М.М. Попова "Паническая атака" как интереснейший опыт психологической прозы, ироничный рассказ о том, как человек может сам себя загнать в безысходность, в безвыходные условия. В заключение А.В. Воронцов выразил уверенность, что опыт такого маститого писателя как М.М. Попов будет полезен как начинающим, так и опытным писателям – всем участникам ЛИТО "Точки".


М.М. Попов рассказал, что роман "На кресах всходних" он писал, как стихи, по вдохновению. Дело в том, что детство и юность автора прошли в Белоруссии, в довольно глухих сельских районах Беловежской Пущи, где в шестидесятые годы школьнику Попову приходилось слышать воспоминания земляков о Великой Отечественной войне и еще более ранних событиях. Это оставило глубокий след в душе мальчика и, конечно, требовало выхода и осмысления. Судя по тому, что роман был опубликован в четырех номерах журнала "Москва", затем вышел отдельной книгой и был удостоен нескольких престижных премий, он получился, хотя при написании его автор на успех не рассчитывал и думал не о продвижении романа, а о судьбах своих героев.

Отвечая на вопрос Олега Куимова о повести "Последнее дело Шерлока Холмса", М.М. Поповрассказал, что идея повести зародилась в результате его размышлений о феномене положительного и отрицательного героев. Известно, что повышенный читательский интерес и симпатию вызывают, как правило, отрицательные герои, а положительные выходят из-под пера скучноватыми, хотя в идеале должно быть ровно наоборот. Исключением является любимый во всем мире Шерлок Холмс – герой Артура Конан Дойла. По-видимому, этот образ удался британскому писателю, потому что в нем присутствуют в нужной пропорции и отрицательные черты – Холмс груб, хамоват, морфинист, кокаинист, невежественен во всем, что не касается криминалистики. В то же время он положителен в главном – умен, отважен, решителен, беспощаден к злодеям. Так и родилась повесть – стилизация под Конан Дойла, связанная с русской литературой.
Кроме того, М. Попов объяснил происхождение названия сборника афоризмов "Лопухи и лебеда" – парафраз известного стихотворения Анны Ахматовой.


Евгений Касаткин, актер театра "Голос", прочел отрывок из повести М. Попова "Последнее дело Шерлока Холмса".


Андрей Галамага (известный поэт, друг Михаила Попова) рассказал о том, как они с М. Поповым работали в журнале "Литературная учеба", о том, что все романы и повести М. Попова (в частности, роман "Пир") неизменно оказываются захватывающим чтением, и в связи с этим А. Галамага даже написал сценарий по пьесе М. Попова "Последнее дело Шерлока Холмса".


Евгений Касаткин представил развернутую рецензию на обсуждаемый двухтомник М. Попова. Эпический роман "На кресах всходних" Касаткин сравнил с "Тихим Доном" М. Шолохова, правда, не вполне в пользу первого. По его мнению, недостаток романа Попова в том, что читателю, по-видимому, вслед за автором, не удается полюбить никого из героев, кроме, пожалуй, Янины, в то время как мы (как и автор) любим всех героев "Тихого Дона". В целом же роман М. Попова по композиции и стилю изложения почти безупречен, читается легко и местами даже захватывающе, но не благодаря описываемым событиям и героям, а в силу умения автора интересно рассказывать о не слишком интересных вещах. Особенно мастерски описаны тяжелые сцены убийств, фашистских зверств и погромов. Имеются небольшие неточности, связанные с отсутствием редактирования – Саше Турчанинову в 1918 году было вовсе не 6 лет, как он сам утверждает, а 9 лет, это весьма существенно, ребенок в таком возрасте очень хорошо все помнит и уже правильно оценивает. Подобные неточности, связанные с отсутствием редактора, можно найти и в повести "Паническая атака". Кроме того, эта повесть поражает обилием медицинских терминов и желанием автора пошутить едва ли не в каждой фразе, что удается далеко не всегда. Переживаниям и страхам героя верится с трудом, и возникает устойчивое ощущение, что он просто "мается дурью". Впрочем, стиль изложения по-прежнему безупречен. Повесть "Последнее дело Шерлока Холмса" – совершенно блестящая вещь, идеально стилизованная под Конан Дойла, с примесью русской "достоевщины". В этой повести замечательно все, начиная с ледяной пули, растаявшей в голове трупа, но прежде всего – это простая до гениальности мысль о том, что никакого дедуктивного метода в природе не существует и не может существовать, поскольку реальная жизнь не подчиняется линейным законам логики и разума. Жизни нет дела до стройности наших умозаключений. Поэтому Шерлок Холмс вовсе не гениальный сыщик, а гениальный мистификатор с буйным воображением и неуемной фантазией, а все его умопомрачительные расследования – не более чем спектакли, разыгранные нанятыми актерами. Единственный недостаток повести: возможно, автору не следовало до конца раскрывать карты и давать прямую ссылку на роман Достоевского, поскольку читатель и сам уже давно обо всем догадался. В заключение Е. Касаткин с восхищением отозвался о сборнике афоризмов "Лопухи и лебеда".


Елена Яблонская и Евгений Касаткин прочитали в форме диалога 12 афоризмов М. Попова, причем Е. Яблонская сообщила, что было очень трудно выбрать что-то для чтения вслух, поскольку все "лопухи" (от афоризмов длиной в одну строку до двухстраничных эссе) необыкновенно остроумны и интересны. В результате половину афоризмов выбрал на свой вкус Евгений, а другую половину – Елена.


Сергей Овчинников также представил подробную рецензию на двухтомник М. Попова, отметив сразу, что впечатления были сильными и глубокими и он получил "неординарный читательский опыт". Приводим рецензию С. Овчинникова полностью.
"Роман начинается активно и насыщенно. В то же время первая глава провокационно вторгается на территорию неуверенного патриотизма, если не вообще ставит его под сомнение. Тема Великой Отечественной заявлена сразу, но красноармеец с первых же страниц предстает далеко не солдатом-освободителем, а кровавым мародёром. Это, безусловно, частная история и выдавать её за гневное обобщение некорректно. При этом она (история) обрушивается с самого начала на читателя, обрывается в предкульминационной точке, и далее на добрую сотню страниц разворачивается местечковая ретроспектива белорусской глубинки. Случайно ли это сделано? Нет, это сделано искусно! Автор ни в коем случае не обобщает! На обобщение здесь запрограммирован читатель! Особенно когда сознание его прошито ещё в советское время такими однозначными стежками, бескомпромиссно делящими окружающий мир на своих и врагов. В это стабильное сознание внедряется деструктивное кровоточащее образование. Читатель двигается дальше, знакомится с "историей успеха" Ромуальда Севериновича, но кровавый эпизод из первой главы в качестве экспозиции стоит перед глазами. Интрига, таким образом, формируется ещё и по линии: а каким в итоге будет преподнесен образ Красной армии? Ну а с её подкладки неизбежно сквозит вопрос: а не вражина ли сам автор с такими подходцами? Утрирую, но уверен, что читатели 40+ нечто подобное почувствуют. И это, вне всякого сомнения, заставит их дочитать до конца!
Нарратив плотный и упругий, подпружиненный действием, без излишних пейзажных провисаний. Главы разных сюжетных линий исправно обрываются в решающих точках, оставляя читателя осознавать недомолвки и побуждая порой возвращаться на несколько страниц, дабы убедиться, что это действительно недосказанность, а не пропущенная деталь смысла, плотно упакованного в текст. Такое рваное (в хорошем смысле) повествование, присуще скорее остросюжетному приключенческому кинематографу (а точнее сериалу), нежели психологически глубоким родовым эпосам. Конец каждой главы, недоговаривая самую малость, создаёт мощнейший импульс читать дальше без остановки. Возможно, даже кто-то упрекнет, что подобный подход разрушает погружение во внутренний мир героев, где бушуют нравственные коллизии, и цельность этого, внутреннего, сюжетного плана уже под вопросом. Здесь я полностью на стороне автора. Иначе даже очень хорошая история останется непрочитанной или недочитанной. Уже в партизанском периоде время повествования постоянно перескакивает на два года вперед и обратно, а синхронизация завершения незаконченных в экстремальной точке сцен иной раз сильно запаздывает. Начинаешь уже волноваться, не забыл ли автор, что у него Витольд там посреди хаты с гранатой, а что было дальше – нам до сих пор неведомо. При этом тот же Витольд в последующих эпизодах задействован, и это несколько ослабляет созданный саспенс. Но автор не забывает! Все сцены так или иначе закрываются – не без обманутых ожиданий. Как с той же гранатой. Развязка в одной из последующих глав звучит в пол-предложения, будто ничего особенного не произошло.
Семейная или родовая линия Порхневичей, безусловно, основная. На этом фоне как-то неловко выглядит аннотация, обещающая нам «книгу про партизан». Книга конечно не только про партизан и даже не столько про партизан. Партизанское движение в этой книге для меня явилось эдаким апокалиптичным символом, несущим скорбную терминальную функцию – так уж совпало. Обращу внимание, что отрезок романа, начиная со второй главы и вплоть до возвращения Витольда из Санкт-Петербурга, а может быть и до самой женитьбы на Гражине – выглядит вполне завершенным произведением. Помня о событиях первой главы, неоднократно ловил себя на мысли: «Эх, вот здесь бы закончить!» Здесь много линий отдельных персонажей, но я, если позволите, сразу охапкой. Порхневичей много, но старший всегда один. Сначала Ромуальд, потом Витольд. На уровне какой-то генетической памяти очень родная история становления и укрепления владычества. Быть может, за бизнес-успехами Порхневичей следить интересней, нежели за перипетиями вооруженного противостояния с захватчиком. Ну и здесь у меня главный читательский протест. Я, конечно, против бесчеловечного финала! Крайне запоздавшее и весьма некстати обрушившееся возмездие – это, мне кажется, очень здорово! Собственно гибель не является чем-то неожиданным. В сложившихся условиях вопрос нескольких дней. Но хотя бы с точки зрения повествовательной справедливости. История рода обрывается и хочется некой завершающей рефлексии, что ли, осмысления. Автор, по моему глубокому убеждению, всегда имеет право умертвить своего героя, даже главного. Но по обычаю хотелось бы ещё отпеть и отслужить! Мне также показалась крайне любопытной этно-национальная линия. Ей хочется дать больше места и воздуха. К чему вообще тут экономить? Зачем из трёх романов делать один? На микроуровне наблюдаем рождение этноса, появление его зачаточного самосознания. И ведь буквально из ничего – из перекрестий на исторической карте! Вот поистине: «Когда б вы знали, из какого сора» Прямо рождение сверхновой! И эта линия мне видится незаслуженно оборванной и незавершенной.
О героях. Саша Турчанинов. Его, мне кажется, стоит выделить ввиду особой, отведенной ему, роли. Мне, если откровенно, его совсем не хватило. Едва ли не единственный антагонист, да ещё и в полной мере реализованный (в своём антагонизме). По сути – терминатор. Но о его непростом пути к финалу мы узнаём до обидного обрывочно и мало. Невольно сравниваю его с второстепенными персонажами из самого начала романа – с тем же Петром Ивашовым. И мне хочется почитать еще несколько глав про Турчанинова младшего, не вошедших в изданный вариант романа. В целом. Более 26 а.л. – вполне на три романа. Давно я не читал настолько большого произведения на такой высокой скорости. Автору просто низкий поклон за искусное владение текстом, сюжетом и мной. В наше время читателям же чаще приходится разочаровываться в современной прозе, авторах ну и, до кучи, в судьбах отечественной литературы – с сожалением вспоминать девятнадцатый век. Но бывает – прочитаешь и приходит спокойное понимание, что всё есть и будет. Главное, чтобы настоящие писатели здравствовали, писали, поднимали мощные темы и планку – для всех остальных!
Повесть "Паническая атака". Представленная фактура и повествовательная позиция – от первого лица, да ещё и себя самого в качестве персонажа – обещают нам нечто авто провокативное. С первых страниц настраиваюсь, что автор намерен провоцировать себя на саморефлексию, на смыслах которой и будет построена глубинная линия при наличии формального событийного ряда. Эдакий нарратив победившего эгоцентризма. Сходные контексты, очевидно, бродят в умах многих художников. Уже у немногих эта боль кристаллизуется в связный текст. Ну и совсем отдельные смельчаки рискуют этот ужас опубликовать. Однако, оставив позади почти половину исключительно добротного и нерядового текста, я с некоторым разочарованием обнаруживаю, что, невзирая на все провокации, герою каким-то чудом удаётся остаться в рамках скучноватых событийных смыслов. У меня полное впечатление, что автор просто-таки хватает себя за руки, не позволяя герою даже мысленным взором вырваться из уже навязшего «здесь и сейчас». Я невольно смежаю веки, елозя кругами, кажется, по одному и тому же месту, хотя счетчик страниц продолжает увеличиваться. Проступает метафора самокопания, которое не приносит результата уже хотя бы потому, что по факту таковым не является. А по сути всё то же хождение кругами по избитым общим местам и коллекционирование хрестоматийных истин на тему «изменись, ты можешь».
Встреча с Сегенем и последующая кулачная дуэль на этом фоне как кислородом обжигает, но и из неё не выстреливает, не открывается потайная дверца за нарисованным очагом в пространство иных откровений. Встреча остаётся более ярким, но всё же событием в общем ряду. Ну и где-то на середине герой осознает, наконец, себя в вязкой пучине депрессии. Череда сменяющих друг друга страхов закономерно оборачивается кризисом экзистенциальным. Диагноз поставлен, но мы лишь в исходной точке. Рефлексивные ходы удлиняются, как тени перед закатом, освещение становится более эффектным – читать становится в целом интереснее. К той же середине заметно вырастает надежда, что герой не так уж и равен автору. Да, очень хочется их растождествить. И не менее сильное желание героя уже приложить, как следует, об угол! У него же все признаки кризиса по мужскому типу, среди которых поглавнее прочих – непринятие ответственности. Оставить/забыть флакон с нейролептиком на диване метро вместо того, чтобы тупо (но ответственно) выбросить в урну. Попытки переложить её (ответственность) на медиков разных специализаций, а также на книги. Возможно, и за информацией он ходит в книжный магазин, чтобы, в случае чего было, на кого спихнуть – есть корешок, есть автор – в сети же многое обезличено. Даже символический акт инквизиции – не что иное, как некая высшая точка избегания ответственности. На мой взгляд, очень важно, что эта проблематика, явно присутствуя, тем не менее, прямым текстом не проговаривается и не осмысляется. Это хоть и неприглядная, но такая честная-честная правда! На самом деле, отказ от ответственности – наверное, последнее, что готов признать человек в подобном состоянии. Базовый мужской парадокс – чтобы признать у себя утрату главной составляющей мужественности, надо ещё иметь достаточно этого самого мужества. Ну а мне, как читателю – напротив: довольно просто встать рядом и сказать: «Да, это и про меня тоже!» Так бы и врезал! Но как себе врежешь? Надо быть героем Чака Паланика или хотя бы Дэвида Финчера. Ну, а рецепт тут только один – делать! Герою закономерно легчает, когда он, наконец, начинает писать. Ну и совершенно восхитительный сермяжный пафос венчает эту затянувшуюся повесть. Ещё одну базовую ошибку герой исправляет усилиями автора. Собственно, перестаёт отмахиваться и закрываться от жизни – пусть даже в обличии бомжеватых собутыльников. Не то, чтобы слишком назидательно эта заповедь звучит, она скорее чересчур верна для писателя, с какой стороны ни зайди: «Бухайте с ближним своим!»


Елена Яблонская рассказала, как они с Е. Касаткиным пытались подобрать стихи М. Попова из сборника "Блеск глаз" для чтения вслух. Однако выяснилось, что Касаткин предпочитает иронические "литературоведческие" стихотворения типа "Бродского выдавливаю по капле…" или "Мусорные мысли", в то время как Яблонской нравятся больше лирические стихи, обязательно приправленные или даже "отравленные" иронией, парадоксальностью, как например, "древнерусское" стихотворение "Вот явилась за данью орда…" или "Весна, костры и старая листва…" В результате было решено попросить автора прочитать стихи по его выбору.


Михаил Попов прочитал несколько стихотворений из сборника "Блеск глаз".


Елена Яблонская поделилась своим сокрушительным впечатлением от чтения романа "На кресах всходних": «Я пережила четыре настоящих "момента истины", моментов высокого духовного подъема. Первый раз – в провокационной первой главе, где специальное подразделение Красной армии грабит белорусских крестьян и убивает их таким образом, чтобы свалить вину на бандитов или оставшихся в лесах фашистов. Я поняла, что не хочу знать такой правды (если это правда) о священной для меня Великой Отечественной войне, но тут же почувствовала, что такого же мнения придерживается автор. Действительно, к концу главы выяснилось, что это не красноармейцы, а бандиты, которых поймали и отдали под трибунал. Второй момент – рассказ отца Ионы, священника-великоросса, о белорусах. Меня смутило раздражение, с которым батюшка говорит о братском, православном, как и мы, народе, о его косности, медлительности, "тугодумии"... Однако я тут же поняла, что, если бы была белоруской, то такое мнение вызвало бы у меня, пожалуй, гордость: "Да, мы такие! Мы особенные, ни на кого не похожие. Иначе мы бы не выжили в этих глухих болотистых местах. То, что пришлому человеку кажется недостатками, на самом деле – наши достоинства". Третий момент, как уже отмечали сегодня многие, – пронзительные страницы о еврейской девочке, на глазах которой фашисты убили маму и других родственников. Белоруска Янина, рискуя жизнью, спасает девочку, но она бросается, "не выбирая", к другой еврейской женщине с криком "Мама!", тем самым обрекая себя на смерть, разделяет трагическую судьбу своего народа. Четвертый "момент истины"– от романа в целом, от очень глубокой философской мысли, заложенной в романе. Всем жителям этой белорусской деревни, казалось, была уготована судьба стать пособниками фашистов. Но невероятная цепь случайностей, которую мог создать и "раскрутить" один только Бог, привела к тому, то людям пришлось сделать осознанный выбор: они стали партизанами, героями, спасли свои души, отдав жизни "за други своя". Удивительно, как удалось М. Попову показать, что все случайности – это промысел Божий о человеке, о спасении его, но человек остается свободным, всегда сам делает выбор.
"Паническую атаку" я не стала читать, только просмотрела, так как я сознательно не читаю ничего "медицинского". Очень понравилась повесть о Шерлоке Холмсе, единственный недостаток её – слишком явное и "не-английское" имя героя: Яков Смерд. Любой читатель немедленно и слишком рано догадается, что это отсылка к Смердякову. Афоризмы блестящи, я к ним возвращаюсь, перечитываю их, как и стихи, постоянно. Но очень расстраивает отсутствие редактуры. Это общая наша беда – в нынешних условиях каждый писатель вынужден быть "сам себе редактором", что невозможно, глаз на своих текстах "замыливается". Опечаток немало. В романе отец Иона один раз назван Ильей, белорусский немец тоже носит разные имена и т.п. В "Лопухах и лебеде" Дональд Рейфилд назван Робертом. Впрочем, и поделом ему – я даже сослалась на мнение М. Попова о книге Рейфилда о Чехове в своей книге "Вслед за Чеховым", наше общее с Поповым негативное мнение об этой книге Рейфилда разделяют все российские чеховеды. Кроме того, если бы я была редактором, то посоветовала бы Михаилу Михайловичу не заканчивать свой блестящий сборник афоризмов остроумным и справедливым замечанием об С. Алексиевич, поскольку эта особа недостойна, по моему мнению, венчать собой такую хорошую книгу».

В заключение вечера А.В. Воронцов, главный редактор сборника современного рассказа "Точки", сделал сообщение о состоянии редакционного портфеля "Точек-8": для нового сборника уже отобрано 10 рассказов десяти авторов, это примерно половина предполагаемого объема.


В вечере принимали участие учащиеся колледжа им. Гнесиных под руководством педагога-концертмейстера Ирины Аслановой. Прозвучали "Мелодия" С.В. Рахманинова и "Полет шмеля" Н.А. Римского-Корсакова в исполнении Арсения Михеева (альт), "Концертное танго" Бунда в исполнении Даниила Логачева (виолончель) и "Реквиеброс" ("Воспоминание") Кассадо в исполнении Кена Канэда (виолончель). Партия фортепиано – Ирина АслановаА.В. Воронцов поблагодарил студентов-"гнесинцев", чьи выступления, уже ставшие на наших вечерах традиционными, "раздвигают наши литературные границы", и выразил надежду на то, что общение с литераторами расширяет кругозор, идёт на пользу молодым талантливым музыкантам.

Пресс-служба издательства «Новое Слово» +79035401622
Made on
Tilda