Альманах «Новое Слово»

АЛЬМАНАХ «НОВОЕ СЛОВО» №9-2022
95-летию со дня рождения Юрия Павловича КАЗАКОВА

Содержание:

Дмитрий КРИКУНОВ – «К 95-летию писателя Юрия Казакова»
Светлана ГРИНЬКО – «Чередуха, или автобусные миниатюры»
Йана БОРИЗ – «Баллада о белых шортах», «Релаксик»
Наталия АРСКАЯ – «Бандиты», «Чекисты»
Михаил МОНАСТЫРСКИЙ – «В памяти камер»
Дмитрий ЧУРЗИН – «Валера», «И снова Валера»
Татьяна ПРИХОЖАН – «Эмпат»
Августа ПЕТРОВА – «Русский Север», «Миша и кукушка»
Татьяна БИРЮКОВА – «Аромат времени», «Любовь»
Евгентия САВИЛОВА – «Юлька»
Николай НИБУР – «Батя»
Лариса КЕФФЕЛЬ (р. Наумова) – «И небо – в чашечке цветка»
Елена АРСЕНИНА – «Снеговик на улице»
Надежда ВОРОНИНА – «А на другой стороне вселенной я буду ждать тебя»
Елена ЖИЛЯЕВА – «Шебутной», «Заплутали мишки»
Марина ХАРЛОВА – «Аз есмь»
Ольга ЛАБАЗНИКОВА – «Пуля»
Наталья ЧИЖИКОВА – «Чудо для Марыси»
Роман КУН – «Снова о любви как вечном»
ТЕКСТ АЛЬМАНАХА «НОВОЕ СЛОВО» №9-2022

Девятый номер литературно-художественного альманаха «Новое Слово» посвящен предстоящему юбилею Юрия Павловича Казакова (1927-1982) – писателя-шестидесятника, автора «дымчато-нежных рассказов», человека сокровенных мыслей, ушедшего также тихо, как он и жил: одиноко и невысказанно. Современники называли его «взрослым ребенком», «мужчиной с женским сердцем». Его ценили и уважали в мире литературы, активно печатали за рубежом и в СССР, но к середине семидесятых печатать перестали, а после смерти писателя – его имя стало теряться среди потока новой литературы, и только спустя годы его творчество снова обретает своего читателя. Душа его рассказов – в исканиях и чаяниях народа и в тесной связи с Родиной и Природой. Он много путешествовал по Русскому Северу, умел видеть и слышать людей, природу, запахи, краски и звуки народной жизни. В альманахе собраны произведения писателей и публицистов, а также авторов, только начинающих свой путь в русской литературе.

К 95-ЛЕТИЮ ЮРИЯ КАЗАКОВА

Все, к чему прикасается писатель – оживает. Это я понял, когда однажды гулял по Арбату. Более двух часов неспешной прогулки мимо ярких, красочных и тщательно выписанных картин, мимо неожиданных музыкантов, мимо столетней архитектуры утомили меня и заставили присесть на первую попавшуюся скамейку. Напротив меня был обычный арбатский дом, я смотрел на него, – он смотрел на меня. Живыми, совершенно живыми окнами, отреставрированный, покрашенный, он выглядел как мужчина в преклонном возрасте, но при этом – в дорогом костюме, который сидел на нем совершенно безукоризненно.
И этот дом... заговорил со мной.
Он поведал мне свою историю, свои переживания, свою боль, он видел много в своей жизни и сейчас не останавливаясь, но и не спеша – рассказывал о том, что видел.
Я был поражен. Никогда еще дом не говорил со мной. Никогда я не видел такого Живого Дома.
Через полчаса я встал и подошел к нему, желая потрогать рукой эту потеплевшую на апрельском солнце каменную стену и увидел... мемориальную доску. В этом доме жил писатель Юрий Казаков.
И тогда мне стало все понятно. Все, к чему прикасается писатель – оживает. И этот дом сохранил тепло Писателя, сохранил, словно пряча в своих стенах чувства и переживания, истории и рассказы.
Девятый номер литературно-художественного альманаха «Новое Слово» посвящен предстоящему юбилею Юрия Павловича Казакова (1927-1982) – писателя-шестидесятника, автора «дымчато-нежных рассказов», человека сокровенных мыслей, ушедшего также тихо, как он и жил: одиноко и невысказанно. Современники называли его «взрослым ребенком», «мужчиной с женским сердцем». Его ценили и уважали в мире литературы, активно печатали за рубежом и в СССР, но к середине семидесятых печатать перестали, а после смерти писателя – его имя стало теряться среди потока новой литературы, и только спустя годы его творчество снова обретает своего читателя. Душа его рассказов – в исканиях и чаяниях народа и в тесной связи с Родиной и Природой. Он много путешествовал по Русскому Северу, умел видеть и слышать людей, природу, запахи, краски и звуки народной жизни.
В альманахе собраны произведения писателей и публицистов, а также авторов, только начинающих свой путь в русской литературе.

Максим Федосов,
издатель, составитель альманаха «Новое Слово»

Дмитрий КРИКУНОВ

Родился в 1972 году в Балашихе (Московская область). Имею высшее техническое образование. Много лет работаю инженером-технологом на авиационном предприятии ПАО «АК Рубин» (Балашиха). Любовь к музыке и книге – на всю жизнь. Художник-график. Люблю путешествовать. Изучаю историю, историю искусств, философию. Многое в моей жизни определяет музыка.
Изучаю много лет творческое наследие замечательного прозаика Юрия Павловича Казакова, веду группу ВКонтакте о писателе: https://vk.com/club9778909
К 95-ЛЕТИЮ ПИСАТЕЛЯ ЮРИЯ КАЗАКОВА

Ничто не вечно в этом мире, даже горе. А жизнь не останавливается. Нет, никогда не останавливается жизнь, властно входит в твою душу, и все твои печали развеиваются, как дым, маленькие человеческие печали, совсем маленькие по сравнению с жизнью. Так прекрасно устроен мир!
Юрий Казаков. «Голубое и зеленое».

Глубокой осенью мне хочется видеть старый дом в сосновом лесу в подмосковном Абрамцево. На лесной тропинке видится лысоватый человек в телогрейке и охотничьих сапогах, который одиноко смотрит вдаль. Листья шуршат под ногами, напоминают мне что-то до боли пронзительное, что останется на всю мою жизнь и станет мне путеводной звездой, как его эссе о мужестве писателя… Для кого мы пишем? Для чего живем?
Вот как отвечал на этот вопрос писатель Юрий Павлович Казаков: «Когда ты вдруг взглянешь на часы и увидишь, что уже два или три, на всей Земле ночь, и на огромных пространствах люди спят или любят друг друга и ничего не хотят знать, кроме своей любви, или убивают друг друга, и летят самолеты с бомбами, а еще где-нибудь танцуют, и дикторы всевозможных радиостанций используют электроэнергию для лжи, успокоения, тревог, веселья, для разочарований и надежд. А ты, такой слабый и одинокий в этот час, не спишь и думаешь о целом мире, ты мучительно хочешь, чтобы все люди на Земле стали наконец счастливы и свободны, чтобы исчезли неравенство, войны, и расизм, и бедность, чтобы труд стал необходим всем, как необходим воздух. Но самое главное счастье в том, что ты не один не спишь этой глубокой ночью. Вместе с тобой не спят другие писатели, твои братья по слову. И все вместе вы хотите одного — чтобы мир стал лучше, а человек человечнее. У тебя нет власти перестроить мир, как ты хочешь. Но у тебя есть твоя правда и твое слово. И ты должен быть трижды мужествен, чтобы, несмотря на свои несчастья, неудачи и срывы, все-таки нести людям радость и говорить без конца, что жизнь должна быть лучше».

Юрий Казаков ворвался в мою жизнь, словно солнечный свет, который искал себя после страшной грозы. Печальный романс «Послушай, не идет ли дождь» в исполнении известной певицы, лауреата Пушкинской премии Лины Мкртчян на музыку Исаака Шварца будет напоминать мне о судьбе забытого писателя-рассказчика. Как и документальный фильм «Спрятанный свет сердца…» вошел в скрижали моего сердца, став новой страницей в моей литературной жизни.
Писатели уходят, но с каждой новой эпохой, мы изумленно наблюдаем, как они возвращаются в нашу жизнь. Порой это происходит тихо и незаметно, словно падает с дерева последний осенний лист под ноги, словно каждый читатель уже нашел своего любимого писателя. Видимо так возвращаются нам дорогие и близкие люди из темноты небытия солнечным и радужным цветом в наши души.
Живем мы напряженно, подчас душевно рассеяны, наполнены суетливым и мимолетным. «Вся жизнь – суета сует». Живем изо дня в день, не замечая, как проносится жизнь в коротком миге времени, не замечая в этой суете самого прекрасного мира вокруг себя, как самого человека в целом.
Юрий Павлович Казаков (1927-1982) – писатель «дымчато-нежных рассказов», человек сокровенных мыслей, понимающий и страдающий. Писатель-шестидесятник, ушедший тихо, как и жил: одиноко, невысказанно. Современники называли его «взрослым ребенком», «мужчиной с женским сердцем». Его ценили и уважали в мире литературы, но не принимали полностью его новые рассказы. Высоко оценил его прозу Константин Паустовский (1892-1968), выдающийся русский прозаик ХХ века, его близкий друг, который не дал растоптать наследие и поддерживал его всегда. Паустовский дал Юрию Павловичу рекомендацию в Союз писателей, куда его приняли в 1958-м. «Сравнительно недавно, год назад, – написал в своей рекомендации Паустовский, – я впервые прочел рассказы Ю. Казакова и был поражен силой, мастерством и зрелостью тогда еще никому не известного писателя. Тем более я был поражен, узнав, что Казаков – студент Литературного института им. Горького и человек еще совсем молодой. Достаточно прочесть два-три рассказа Ю. Казакова, чтобы стало ясно, какой талантливый, зоркий и умный писатель вошел в нашу литературу».
Как гласит легенда, руководитель творческого семинара Константин Паустовский дал студентам задание на работу: написать рассказ о проводах на полустанке. И Юра написал рассказ «На полустанке» (1954). О том, как девушка провожает парня в столицу. И это был сразу гениальный рассказ в традициях Антона Павловича Чехова. Он возглавляет любое издание и «избранное» Юрия Казакова. Правда, этюду предшествовали давние впечатления, оставившие след в памяти автора. «Этот рассказ возник, — сообщил Юрий Павлович, — из воспоминания о крошечной, заброшенной станции на севере Кировской области, которую я запомнил еще с тех пор, когда был студентом Гнесинского училища... Ездил записывать песни».
Возможно, его рассказы расценивались как подражание по своей стилистике прозе русского писателя, лауреата Нобелевской премии Ивана Алексеевича Бунина (1870-1953). Юрий Казаков восхищался прозой Бунина и не только ею. «Из воспоминаний вдовы писателя Т.М. Судник-Казаковой: «У Юрия Павловича был дар – всегда с необыкновенной ясностью видеть живую жизнь писателей, понимать их судьбы. О Бунине, Чехове, Толстом он всегда говорил так, как если бы был их современником – до деталей быта, до чего-то самого сокровенного. Каким откровением была бы книга о Бунине – он прочел о нем все, что возможно, и знал и понимал эту жизнь больше, чем свою собственную…» Но книгу о Бунине Казакову написать не довелось. Среди неосуществленных Казаковских замыслов – а их немало! – эта одна из самых невосполнимых потерь».
Юрий Казаков искал себя в литературе. Просто хотел быть тем неподражаемым Казаковым, которого мы просто любим. «Хочу быть первым Казаковым!...». Неоценим его вклад в русскую культуру и литературу: прежде всего, рассказ «Звон брегета» (1959), который должен быть введен в школьную и институтскую программу, рассказывающий о несостоявшейся встрече двух титанов русской литературы, поэтов А.С. Пушкина и М.Ю. Лермонтова, а также его поздние рассказы «Во сне ты горько плакал» и «Свечечка».
Юрий Казаков посетил Париж весной 1967 года. Здесь состоялись его встречи с писателями русской эмиграции Борисом Зайцевым (близким другом семьи Бунина) и Георгием Адамовичем. До нынешнего времени сохранилась одна единственная аудиозапись – беседа Юрия Казакова с Борисом Зайцевым, сделанная в Париже. Живой голос писателя нетороплив, он вдумчиво рассказывает о своей прозе.
Уникальные записи оставил нам после себя искусствовед Лев Алексеевич Шилов. В его записях есть живой голос любимого писателя, который вживую прочитал два своих рассказа «Двое в декабре» и «Отход». Лучшие рассказы Казакова были переведены на основные языки Европы, в Италии ему присуждена премия им. Алигьери Данте (1970) за выдающийся вклад в развитие современной литературы. Его знали и читали за границей, но не в Советском Союзе.
Русский Север притягивал писателя своим магнитом: непокорностью природы и самобытностью культуры коренного поселения (язык, обычаи, быт и хозяйство). Юрия Казакова назовут позже писателем Севера, который поднимал вопросы о сохранении культуры и памятников архитектуры (в Карелии, Кижи, эпос «Калевала»). Но Казаков любил не только крайний холодный Север с его неповторимой природой, но и саму Россию, ее бескрайние поля, леса, деревни, с его жителями. Юрий Казаков входит в известную группу писателей-деревенщиков (Федор Абрамов, Борис Екимов, Валентин Распутин, Василий Шукшин и др.). Юрий Казаков тонко понимал природу и животных, особенно это чувствуется в рассказах «Арктур – гончий пес» и «Тэдди». Этот «недетский» рассказ Юрия Казакова «Арктур – гончий пес» относится к литературным шедеврам. Если кто-то еще не читал этого рассказа, то прочтите его обязательно. «Много я видел преданных собак, собак покорных, капризных, гордецов, стоиков, подлиз, равнодушных, лукавых и пустых. Арктур не был похож ни на одну из них. Чувство его к своему хозяину было необыкновенным и возвышенным… Но если не мог он ничего увидеть, зато в чутье не могла с ним сравниться ни одна собака… И еще была у него одна особенность: он никогда не визжал и не скулил, напрашиваясь на жалость, хотя жизнь была жестока к нему».
Внезапное, как озарение, пробуждение необыкновенной страсти к охоте придало жизни писателя «возвышенный и героический смысл», а дорога всегда звала Писателя в путь. «Дорога! Дорога! Еще раз в дорогу!». Странничество и тяга к новому – судьба большого путешественника и романтика. Юрий Казаков не только писал прозу, но и много переводил, фактически жил гонорарами от переводов. Большой денежный гонорар от перевода части трилогии казахского писателя Абди-Жамила Нурпеисова «Кровь и пот» позволил Казакову приобрести дачу в подмосковном Абрамцево, ставшей его последним и одиноким пристанищем.
В конце жизни он сам не принял происходящего вокруг и замолчал, более десяти лет почти не публиковался, его архивы частично погибли, а дом писателя подожгли злоумышленники в Абрамцево в 2007 году. Деревянный дом, двадцать пять лет сберегавшийся вдовой и сыном писателя, сгорел в одночасье – быстрее, чем восковая свеча. На месте сожженного дома сейчас стоит деревянный храм Георгия Победоносца. Сруб храма привезен из села Тарханы (с родины Михаила Лермонтова), в храме постоянно проходят службы и молебны.
В Москве, в библиотеке им. Лермонтова (метро «Сокольники), каждый год проходят творческие музыкально-поэтические вечера, посвященные памяти писателя Юрия Павловича Казакова. На эти вечера приглашают всех желающих, кто любит прозу писателя, выступают артисты. Творческие вечера и литературные чтения о Юрии Казакове – редкое явление в культурной жизни общества. Наследие писателя находится в плачевном состоянии. Оценить это практически не представляется возможным. Ему нет памятника, нет монумента. Самый лучший памятник – преданные сердца читателей. Я думал так до поры до времени… В своих поисках я неожиданно нашел памятник книгам, которую переводили два переводчика: Анатолий Ким и Юрий Казаков. «Солнечный зной и голубое небо над выжженной землей, бывшим дном Аральского моря. Ветер поднимает сухую пыль... Взору открывается молчаливый край, где бьется душа великого прозаика Абди-Жамила Нурпеисова, где покоятся остовы ржавых кораблей, которые ходили по этому морю. Постамент великой литературе (романам Нурпеисова «Последний долг» и «Кровь и пот») в двух замечательных переводах Анатолия Кима и Юрия Казакова... Словно забыли об них навсегда... Обелиски словно «черные паруса книг-кораблей» плывут по душам людей, заставляя биться в унисон сердца. Словно крича от боли в своем немом молчании: спасти и сохранить море, древние истоки и историю... А исчезающее море шумит вдалеке, уходя далеко навсегда от нас».
Все, что пришлось найти о неизвестном Казакове, обогатило мой личный внутренний мир. Его портрет рисовался неспешно, мазок за мазком, штрих за штрихом. Понимая, что можно найти о нем еще что-то удивительное и прекрасное. Понимая, что будут еще открыты неизвестные страницы о нем. Подарить это неизвестное своим читателям и подписчикам, разбирая его каждый рассказ по инсценировкам на радио «Звезда». Для этого было восстановлено сообщество, посвященное Ю.Казакову в социальной сети ВКонтакте, чтобы здесь рассказывать о находках для нынешнего поколения читателей, в круг которых входят поэты, писатели, филологи, журналисты, музыканты, художники, фотографы, а также читатели этого литературного альманаха.
Проза писателя пришлась на время оттепели после страшной войны с фашизмом. Писатель застал войну. И знал ее «лицо боли и страданий»… Война, унесшая столько жизней, принесшая столько горя нашей стране, что до сих пор ее осколки живут в душах поколения советского времени. Проза Юрия Казакова возникла тогда, когда была нужна этому поколению как чистый вдох свежего воздуха, как глоток родниковой воды. Малая проза нужна была как духовная опора, которая бы сближала людей в единении в служению своей Родине.
Писатель в своих рассказах писал о простых людях, людях разных профессий, как он видел и понимал душу каждого, описывая обстановку, окружающий мир. Человек, прежде всего для писателя, – неразрывная нить между природой и обществом. Юрий Казаков – тонкий наблюдатель, вдумчивый психолог и журналист, странник – творец слова в музыкальной поэтике жизни, в умении передать в божественном слове запахи, краски и звуки жизни.
В Америке учительница русского языка преподает русский язык американцам. В качестве тренировки она читает им рассказ Юрия Казакова «Голубое и зеленое» (1956) о московской жизни на Арбате, о первой любви Алеши и Лили. Сытые прагматичные американцы не понимают его, а учительница плачет, плачет об утраченной Родине, которую сама же оставила, о русской духовности и культуре, которую не понимают и принимают американские студенты. Разве можно понять русскую душу? Как бы нам не уподобиться и не потерять, не утратить хорошей литературы. Пора, пора начать уже эту переоценку ценностей».
Неоценимую помощь в деле сохранения литературного наследия Юрия Казакова оказывают и библиотекари и почитатели прозы автора – отмечу подвижницу живого слова, библиотекаря Светлану Чипсанову (Коми, г. Усинск), писателя Юсупа Идрисова и музейного работника Кенозерского национального парка Марину Мелютину (Архангельская обл.).
Из воспоминания библиотекаря: «Юрий Павлович Казаков, проживший, к сожалению, короткую жизнь, написал немного рассказов, – но все они остались яркими звездочками в нашей литературе. Я горжусь тем, что его книги, изданные еще в 80-х годах, бережно хранятся в фондах наших библиотек и также бережно читаются.
Из недавней беседы с читательницей: «Люблю Казакова. Перечитываю. От его рассказов на меня снисходит тихое блаженство. Современный ритм жизни замедляется, начинаешь думать и философствовать… Кажется, что сердце бьется реже и дыхание становится ровнее. Его рассказы лиричны, полны таинственной простоты. Проза Юрия Казакова читается с тайной тоскою и всегда внушает нежность».
Все наследие писателя сохранилось благодаря стараниям его вдовы Тамары Михайловны Судник-Казаковой (1939-2021), которая была всю жизнь истинной хранительницей и «берегиней». Словно белый ангел от «черни и зависти», под которую попадала жизнь и проза писателя. Но, к сожалению, многие рукописи писателя попали на аукцион… Вдова писателя принимала активное участие до своей смерти в редактировании всех книг писателя Юрия Казакова.
Многое делается также подвижником русской культуры, писателем и журналистом Дмитрией Шеваровым, он поддерживал тесную связь с семьей Казаковых. Дмитрий учился писать на прозе Юрия Казакова. Проза Дмитрия Шеварова приобрела со временем незабываемое ощущение светлой радости и стала украшением дополнением рассказов Юрия Казакова. Благодаря ему стал по-другому понимать прозу Казакова.
Современные критики нередко говорят, что уровня Казакова смогли достичь только два московских писателя: Георгий Семенов (близкий друг Юрия Казакова) и Ярослав Шипов (писатель, ставший священником). Выделю труды и работы о Юрии Казакове литературного критика из петербургского журнала «Звезда» Игоря Кузьмичева. Ему удалось раскрыть писателя не только в биографии, но и в переписке с известными людьми культуры. Письма показывают совершенно другого писателя: ранимого и впечатлительного, понимающего и рассуждающего… Его книги дополняют мемуары шекспироведа Марины Литвиновой и поэтессы Тамары Жирмунской. Мемуары Марины Дмитриевны Литвиновой, изданные в альманахе «Кипарисовый ларец» (2012) – исповедь чуткого женского сердца, как она видела и понимала талант Юрия Казакова.

В 2000 году журналом «Новый мир» была учреждена литературная премия имени Юрия Казакова. Она была учреждена по случаю 75-летия со дня его рождения и двадцатилетия со дня его смерти. Заявлялась как премия за лучший рассказ года в России. Конкурс был открыт для всех печатных изданий на русском языке. По его итогам побеждали авторы только московских толстых журналов (преимущественно самого «Нового мира», а также «Знамени»). Координатором премии был главный редактор журнала «Новый мир» Андрей Василевский. Премия им. Юрия Казакова финансировалась Благотворительным резервным фондом. В 2012 году присуждение премии было приостановлено по заявлению организаторов – «по техническим причинам». Скорее всего, не хватило спонсорской поддержки, как и финансовой из Министерства культуры. И так было всегда... Разве все это заслужил писатель? Даже мемориальные доски искали долгого решения, все делалось энтузиастами. На Арбате, на доме №30, в феврале 2008 года, преодолев долгую бюрократическую волокиту, установили, наконец, памятную мемориальную доску.
Позже, в начале августа 2015 года произойдет другое важное событие – в доме на южном берегу Белого моря деревеньки Лопшеньги – группой литераторов во главе с писателем Павлом Григорьевичем Поздеевым (Креневым) удалось решить вопрос с установкой памятной доски на доме, в котором останавливался писатель Юрий Павлович Казаков, будучи на Лопшеньге. В составе делегации от Союза писателей России были известные литераторы и главные редактора журналов Владимир Личутин, профессор Литературного института Владимир Смирнов, Валерий Сдобняков («Вертикаль. ХХI век»), Гарий Немченко, Юрий Пахомов, Александр Казинцев («Наш современник»), Владислав Артемов (журнал «Москва»), Михаил Попов («Двина») и другие. А потом были литературные «Казаковские чтения»… Юрий Казаков любил поморскую деревеньку Лопшеньга, как любил и всю природу Севера, часто приезжал сюда. Есть у писателя очерк «Поедемте в Лопшеньгу» (1968). Название этого очерка взято из разговора с Константином Паустовским. Уж очень Константину Георгиевичу хотелось побывать в древней поморской деревне на южном берегу Белого моря, о которой так живо и увлекательно рассказывал его литературный друг.

После смерти Юрия Казакова в поморской деревеньке Лопшеньге побывал близкий друг автора петербургский писатель Глеб Горышин, после чего на свет появился рассказ «Шесть окон на Белое море». По сути, произведение стало воспоминанием о Казакове: «Сижу у моря. Лопшеньга – вот она, самая живая деревня на Летнем берегу. Избы окнами на восток, колыхание моря, белые птицы на серых камнях… И – ощущение запечатленного мгновения какого-то недоступного смертному высшего счастья…»
Казакова издают малыми тиражами теперь не только в Москве, а и в Иркутске, Алма-Ате, Санкт-Петербурге. В 2003 и 2007 годах в издательство «Азбука» вышел сборник автора «Легкое дыхание», включающий основную Казаковскую прозу вместе с отрывками и набросками. После смерти Юрия Казакова вышла книга-сборник «Две ночи [Проза. Заметки. Наброски]» (1986), в которую вошли неопубликованные произведения. Сборник «Две ночи» — первая значительная посмертная публикация из литературного наследия Юрия Казакова (осуществленная Т.М. Судник и А.Ю. Казаковым). В 2008 году книжечка рассказов «Старый дом» была напечатана в издательстве Сретенского монастыря по благословению Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия.
Особую благодарность хочется выразить всем преданным читателям и подвижникам, всем тем, кто понимает и разделяет работу по сохранению литературного наследия Юрия Казакова. Перечислять их бессмысленно, их слишком много. Кто пишет мне, кто отзывается, кто поддерживает… Наверно самое большое богатство – это люди, с которыми нас связала жизнь, чтобы поверить в счастье и любовь, веру и надежду. В последнее время читатели все более стали интересоваться творчеством Юрия Павловича Казакова, а ведь мало кто знает, что Казаков писал и для детского журнала «Мурзилка». У него есть потрясающие детские рассказы: «На еловом ручье», «Скрип-скрип», «Никишкины тайны», «Тихое утро», «Путешествие в Рукомару», «Корова-спасительница», «Как я строил дом», «Зачем мыши хвост», «Жадный Чик и кот Васька», «Оленьи рога».
Сам Ю.П.Казаков писал: «Не знаю, будут ли меня издавать и читать мои рассказы». Ведь писатель Казаков – странник души. О Казакове надо говорить... О Казакове надо писать. Казакова надо издавать! Его услышит тот, кто услышит его ранимую и ищущую душу. А его душа – в исканиях и чаяниях народа в тесной связи с Родиной и Природой. Бог любил Казакова, наделив его удивительным зрением и слухом. Писатель-художник слова, «композитор слова», не каждому дается так тонко и пронзительно писать, как Казакову.
Очень рад, что представилась такая удивительная возможность – написать очерк о творчестве Юрия Павловича Казакова для литературного альманаха «Новое Слово», авторы и читатели которого наверняка читают, любят и ценят его творчество.

Светлана ГРИНЬКО

Родилась в Волгоградской области, в г. Ленинск. Обучалась в ДХШ г. Знаменск. С 1985-1989 гг. училась в Астраханском художественном училище им. П.А.Власова на
художественно-оформительском отделении. Защитила диплом по теме «Художественное оформление интерьера». Получив квалификацию художника-оформителя, работала в различных предприятиях и учреждениях.
В 2018-2019 гг. обучалась в Литературном институте им. А.М.Горького в Москве, на курсах литературного мастерства под руководством писателя А. Ю. Сегеня.

Страница автора на сайте издательства: https://almanah.novslovo.ru/grinko


ЧЕРЕДУХА, или АВТОБУСНЫЕ МИНИАТЮРЫ

Нет, это история не про автобус, а маленькие рассказы моих знакомых или случайных попутчиков. Да, едем и слушаем. Я – обыкновенный пассажир. Сколько всего интересного узнала за всю жизнь здесь! И никогда не записывала, а надо бы... По памяти уже не воспроизвести. Не знаю, почему тогда не имела блокнота с ручкой? Теперь только телефон с моими заметками в нём. Нет, это не очерки, скорее – художественные миниатюры. Да, с метафорами, эпитетами, с сюжетным психологизмом. Любопытно? Садитесь, поехали!
Предыдущий рейс отменили. И мы стояли на лесной остановке заброшенного военного городка, приплясывая от пронизывающего январского мороза. Мы – это искушённые пассажиры, собственно, местные жители волею судеб, как говорится, оставшиеся за чертой пресловутой цивилизации. За многолетнюю нашу дорогу знаем друг о друге буквально всё...
– Что творят, изверги, из года в год одно и тоже, – нервным тоном возмущается пожилая, суетливая Нина Васильевна, бывшая медсестра существовавшей здесь когда-то военной медсанчасти. – Стоять целый час на холоде сил нет никаких, болеем без конца.
– Да им-то что? Ездить что ль? – подхватывает проворный Семёныч, воин-афганец. Недавно в клубе, на концерте, все увидели его парадный китель – весь в медалях!
А рядом стоят аппетитные красавицы… ёлки! Стужа, словно волшебница, облила их сливочным мороженым. И теперь они, сладко нежатся в зимней прохладе леса. Невдалеке маленькая школа, занавешенная со всех сторон огромными сосульками. Сколько же льда выдерживает эта крыша… В полдень рабочий заберётся на эту махину, чтобы освободить кровлю от лишнего груза ...
– Чего это ты, Володя, такой хмурый сегодня? – подковыривает Нина Васильевна давнего сослуживца своего покойного мужа.
Володя, полковник в отставке, когда-то боевой офицер, молча переминается, запутавшись длиннющими ногами в белом сугробе. Отчего-то отходит, что ли, и подняв палец вверх, шепчет всем: «Едет!»
– Да где же? – возмущается Нина Васильевна.
– Слышу! – безголосый Володя опускает палец.
– Ой, ну наконец-то! – резким восклицанием прерывает всех терпеливая Петровна, наша престарелая учительница, гордость городка, так мы её называем. – Идёт!
Из-за поворота выскочил вразвалку небольшой светлый автобусик и странно качнувшись, словно ища чего-то, залопотал прямиком к нам вприпрыжку. Кряхтя, приблизился по нерасчищенной от снега дороге и увяз, чихнув и стихнув разом, распахнул дверцы.
И мы полезли в него.
– Ну сколько можно вас ждать? – зашумела водителю продрогшая Нина Васильевна. – Постоянные отмены, где рейсы-то ваши?
– Здрассьте! Я-то чё? – оправдывается, улыбаясь, водитель, пожилой казах Жора, плохо говоря по-русски. – А! – он махнул рукой. – Отыправимся пять минут через…
– Пять минут – пять минуть, – язвительно тьфукнула Нина Васильевна. – Давай быстрее, опаздываем всюду.
– Э-эээ! – кликнул Жора в крохотное зеркальце салона, – кто там уснул? Выходить, пь-риехали!
Это Егорыча убаюкала утомительная дорога, вздремнул крепко после трудовой смены. Старый Егорыч, спрятавшись в воротнике своего изношенного тулупа, вышел из автобуса, молча протиснулся сквозь нас и, шатаясь, побрёл домой по исхоженной многолетней тропе.
– У-у-у, пьянь несусветная, – поморщилась Нина Васильевна, – явился восвояси, – отметила она со смиренным недовольством и первая шагнула по ступенькам в салон автобуса. За ней поспешила интеллигентная Петровна, подняв выпавшую у Нины Васильевны варежку. На что уставшая Нина Васильевна ответила: «Чёрт с ней, с этой варежкой! Жизнь потеряна!».
– Заходи уже, – снисходительно смеётся мне Люба с модной причёской, моя одногодка, но не такая мерзлячка как я.
Забравшись на своё коронное сиденье и сняв шапку, наблюдаю, из-за спины водителя, за желающими уехать.
Альбина, со своим сожителем, вплыла вглубь автобуса вся в пятнышках снежного барса её куртка, а на блондинистых волосах алеет кургузый берет с длиннющим шарфом до колен. Так и кажется: сейчас привяжет своего тихоню – Колю этой красной лентой к сиденью.
– Ну, раскашлялся, – высказала Нина Васильевна невменяемому Толяну, – молодёжь работать совсем не хочет.
Толян безмолвно вползает, тычет затёртый полтинник водителю. Опаньки, Толян, нет у тебя карты, лодырь. Все уж давно про наличку забыли. У Толяна она не переводится, знает где взять. Откуда деньги, Толян?

Последним втиснулся двухметровый Володя. Предъявил проездной Жоре и согнувшись вопросительным знаком, потащил себя в сердцевину этой мирной машины, едва не цепляя носом по головам уже сидящих. Стоп! А когда же успел-то Семёныч? Проглядела!
– Вот и дождались, – расслабляется Петровна, пересев ко мне. – Отдохнуть можно теперь.
От неё запахло едва уловимыми, сладенькими духами и всё вокруг как-то расцвело, уютно стало. И даже находящийся поблизости к ней бомж Толян преобразился.
Все уселись по своим излюбленным местам. Автобус, после второй попытки завестись, внезапно пыхнул чем-то вонючим в наши носы, его брюшко затряслось, и набирая обороты, настырный механизм понёс нас по накатанному маршруту.
– Ой-ой-ой, – зашумела Нина Васильевна, – женщину с ребёнком подождите, вон бегут... Оказалось, сноха Семёныча подбросила ему правнука, сообщив о чём-то очень срочном...

За стеклом замаячили богатенькие загородные дворцы. Любуемся! На какой только вкус их нет! И с мансардами, и с летним садом, и даже зеркальные.
– Хорошо живём, – показывает за окно Петровна.
– Всяк по-своему, – откликается Семёныч.
– Наворовались, – раздражается Нина Васильевна, – чего ж не жить.
– А вы куда путь держите? – уточняет у меня Петровна.
– Мастер-класс у меня сегодня! Называется «Зелёная планета». Рисуем планету зелёным цветом! По живописи в Учебном центре! – отвечаю я.
– А…
– Скучаю по урокам, – обманываю её и себя.
– Название какое значительное придумано, – подмечает учительница. – Почему же зимой эта тема?
– Мне нравится этот цвет, – сообщаю ей краткое содержание мероприятия. – По экологии обязали всех.

Зелёный – это цвет жизни, роста, обновления. В нём заключается целый мир. Без зелёного цвета невозможно представить нашу планету. Даже зимой, когда природа спит, а вокруг белый снег и синее небо, и крепкий мороз – нас радует своей зеленью маленькая ёлочка, потерявшаяся у самого края дороги из серого асфальта. И когда тает последний снежок, сквозь него пробиваются хрупкие зелёные ростки первого долгожданного цветка подснежника, предвестника весны, дарящие нам радость и тепло. А потом, весенние лучи согревают землю, и она покрывается салатовым травяным ковром, который затем раскрашивается всеми цветами яркой радуги. И отдаёт нам эту красоту и счастье. А дальше настанет лето и наполнит весь мир оттенками зелёного цвета. И так всегда! И очень хочется верить, что этот мир будет существовать бесконечно, а зелёный цвет никогда не исчезнет! Квантовая абстракция. Вдруг, вспомнилась мама: «Что же ты картины не рисуешь?» «Сил нет, потом начну», – совершила я тогда непростительную ошибку. А где-то далеко-далеко мерцает давно забытый мною образ мамы. И сквозь запотевшее автобусное оконце я словно пытаюсь разглядеть его, будто он ещё рядом.

Мои думы перебивает тактичная Петровна: «Давайте, я расскажу вам об уникальном советском писателе, точнее о его произведении». Не знаю, какое чувство испытывает ко мне Петровна, учитель математики, не имеющая никаких связей со мной, кроме этого автобуса... И она зачем-то говорит мне о Казакове, о его «голубом и зелёном»...

Я помню всех моих математичек. Они другие… Парадокс! Мне не поддавалась эта царица наук – математика. Не получались мои решения задач, примеров, уравнений; а за ними и теоремы с лабораторными, ну никак! Учителей-математиков у меня всего трое. Первая учительница начальных классов воспринимала меня почти на отлично. Вторая – 4 и 5 классы – вообще никак. Третья – с 6-го класса и по окончание СОШ – снисходительно-каверзно. Есть ещё четвёртая учительница – жизнь, крутит мною по-разному! Не знала, что соприкоснусь с этой наукой, а затем и погружусь в неё через моё любимое искусство абстрактной живописи. Все годы моё подсознание творит внутренние картины. Интуитивно я всегда рвалась в точность и детализацию. Инсайт! Мои абстракции... скупают за немалые деньги, которые я не считаю и мгновенно растрачиваю на новые, дорогие материалы для дальнейших произведений. Вот почему, наверное, мне не давалась эта наука...

А Петровна буквально цитирует мудрый текст писателя: «Одинокому невыносимо на праздничной улице. Одинокие должны сидеть дома», – как верно подметил Казаков в рассказе «Голубое и зелёное». «Было бы трудно жить, если б ничто не забывалось. Но, к счастью, всё забывается», – Юрий Палыч был прав как никто!
В беседу встревает Нина Васильевна, одновременно говоря о Володе по телефону со своей подругой Лидой: «Да вот он, тут в автобусе, а может чё передать ему? Ну-ну!»
– В книжках напишут, только читать успевайте! – шумит Нина Васильевна. – Лучше по лесу гуляйте, столько там зелени, не описать словами-то.
– Это всё правильно вы толкуете, только книга – эстетическая потребность в красоте воображаемой, – поясняет ей Петровна, – для души.
– Для души лес в самый раз, – не сдаётся Нина Васильевна. – И польза бесспорная. – Она снова погружается в телефон, что-то рассматривая в нём, улыбается и коротко срезанными ногтями стучит по дисплею. – И про одиноких мне даже не говорите, знаю!

Толяну плохо... Куда тебя несёт-то, Толян. И так уже... Эх ты, Толян - Толян.
– Хым, – слышу от сморкающегося правнука Семёныча.
– Чеё это сь ним? – уточняет Жора в зеркале, кивая на Толяна.
– Чего, чего, – передразнивает Нина Васильевна, – молодёжная болезнь с ним, не знаешь, что ли.
Толян, дико скривившись, пересиливает себя и откинувшись на грядушку, закрывая мутные глаза, засыпает.
– Ты бы хоть расчесалась, что ль, – неожиданно поскрёб мне по плечу сзади Семёныч. – А то глядеть неохота на твои путаницы.
– И не надо, Семёныч, не смотри, – махнула я рукой.
– Да ёеее... – театрально вспылил Семёныч..
И тут включился его правнук, размахивая ладошками, топоча и капризничая, что-то затребовал от сородича-основателя. Я даже не стала и вникать. Только услышала обрывки фраз Семёныча: «Это ты воздух испортил? Ну чё, хочешь сказать, что это вот та тётя сделала?» Вот гад, Семёныч! Ладно, не предлагаю ему метод воспитания для малОго, пусть своим пользуется. Слушаю Петровну, сколько она знает о Казакове! Почему меня не интересовали его книги, наполненные красивыми метафорами и необыкновенным смыслом?
– Куда кот клубный делся? – спохватилась Нина Васильевна, – не видать его.
– Помер, – жалобно доложил Семёныч.
– Сколько ему было-то? – вздыхает Нина Васильевна.
– Лет семнадцать прожил, – вклинилась Петровна, – его в честь командира тогда и назвали, в части. Ни того, ни другого нет уже.
– Да, уходит эпоха, – расстроился Семёныч.
В середине пути появляется шумная Дина.
– Чего это она отсюда едет, пешком что ль шла столько, – ворчит Нина Васильевна.
Дина, сошедшая с ума, украшает этот рейс своей навязчивой речью. Невольно всем приходится слушать этот спектакль со своеобразными Диниными песнями с идиотическим подтекстом.
– «Разлука для любви, что ветер для костра», – Дина цитирует Куприна. Смеётся громко, как на сцене и начинает «составлять» письмо президенту вслух....
– Настёна, ты как всегда вовремя, – обращается Дина к Любе. – Но сегодня-то мы раньше подъехали...
Люба, пунктуальная и педантичная, в наушниках – сейчас совсем в другом мире и не замечает Дину.
Спасибо, Нина, тебе за компанию. Потащилась я! – взвалив рюкзачище, Дина, вся в неактуальном красном, но так изысканно подобранном, прошла в конец автобуса, крикнув оттуда: « Здоровья тебе и твоим собакам!»
– Сумасшедшая, надоела как! – обиделась Нина Васильевна.
– Природа на удивление современна. А старые дома пахнут временем... – резанула внезапно слух Дина, достав уже всех.
– Уу-ой, когда ж она угомонится уж, – возмущается Нина Васильевна, не глядя на Дину.
Старенькие они совсем... Прощаясь, выходят на своих остановках... Первыми вышли красный берет с Колей, на следующей – по требованию – котелок Нины Васильевны, а за ним Любина причёска. Остальные поехали дальше. Что будет, когда их не останется в городке?
В автобусе с ними вспоминается прошлое...И так радостно!
Я пересела в городской автобус. Ну совсем другой статус у этого автопарка, не чета нашему загородному маршруту. За несколько минут домчал меня до работы.
На обратном пути домой уже другой автобус и новые пассажиры....
– Дед, придерживай мешок, – диктует костлявая бабка. – Мешок. Мешок! Рассыпешь всё!!! – повышая голос, указывает ему рукой. Дед без внимания и вообще какого-либо интереса к этому мешку, кивает ей. Так и зашумела бы им: «Да завяжите вы уже несчастный мешок!!!». Резкое торможение и падение мешка прерывают мои мысли.
– Ну вот, говорила же тебе, – гудит бабка деду. Он с трудом наклоняется, но молча и виновато всё собирает.

Вот и ещё одна картина выполнена – подытоживаю прошедший рабочий день. Участники разные попались. Кто-то искренне рисовал, а кто-то неизвестно зачем приходил. Странное это искусство – живопись. Тут меня привлекло сиденье наоборот. Рядом с водителем – старушка, в одежде внучки, испуганно смотрит на салон, а салон на неё. Прошлое напротив современности... Бабулька пытается незаметно позвать к себе девчушку, но та поглощена телефоном и не видит свою старую кровинушку. Так и едут – врозь. Сколько сюжетов живых картин в этой дороге!

«Тогда в автобус не сажали», – запомнился восхищённый голос Дины: «пять копеек плати... Время не удержать.. Когда голỳбы пролетят по улице, пыль поднимут. А тополиный пух... Сейчас дети такие счастливые, слава Богу… Мороженое какое хочешь. Они разбираются в этикетках... Такая вот чередуха».
Кто-то окликнул меня. Вижу давнишнюю соседку Алексеевну. Как она изменилась!
– Думала, что ты уехала из городка, – она радостно продолжает. – Сколько лет тебя не видела! Ты прежняя! Трудно тебя не заметить!
– Не получилось, Алексевна, – расстраиваюсь я.
– Вот и хорошо! А ты и не тужи! У нас вон какой лес, а грибочки! Собираешь-то их?
– Нет, не люблю, – я же выросла на степных шампиньонах, а лесные не могу есть.
– Привыкнешь, – настаивает она, – да уж ты тут тридцать лет никак, пора бы!
– Замуж тебе надо было выйти, – упрекает, – чего тут теперь делать.
– Ладно, увидимся, – торопится Алексеевна. – Вон моя остановка, купили мы тут дачку и зимуем в ней с дедом.
В кромешной темноте подъезжаем к городку. Кто-то спрашивает флегматичного водителя про завтрашнюю отмену рейсов и не дождавшись ответа, громко зевает, чертыхнувшись. На крутом повороте всех встряхнуло, снесло на сиденьях влево, а впереди, сквозь многочисленные ветви зимних деревьев, замигали реденькие огоньки в окнах советских пятиэтажек. А между домами зачернели бесфонарные провалы улиц.
Совсем как у Казакова!
«Оставайся здесь, воздух у нас чистейший, а иначе и не надо ничего», – запали в душу слова Алексеевны.

Не зря я упомянула вначале, что ездила без блокнота в автобусах. Наобещала тебе, дорогой мой читатель, рейсовые истории, из множества тех, которые слышу ежедневно – и ни одной толком-то не рассказала! Ладно, не осуждай меня, ведь я поведала тебе нечто большее…

Йана БОРИЗ (Казахстан)

Родилась и проживает в Алматы, по образованию филолог, кандидат филологических наук, но трудовые будни посвящает решению насущных задач небольшой микрофинансовой организации. В портфеле две части нон-фикшн романа «12 табуреток» об ошибках, которые преследуют неумелых охотников за кредитами, и серии рассказов, в которых мистика переплетается с бытовым скепсисом.


БАЛЛАДА О БЕЛЫХ ШОРТАХ

От называл ее курносой наивностью, а она его – дискоболом в коротких штанишках. Произносились и другие слова, но они тонули в шелесте волн по песку, заглушались птичьим пением на рассвете, растворялись в поцелуях.
Элли измеряла линию прибоя длинными загорелыми ногами, которым могла позавидовать среднестатистическая модель. Белые шортики туго обтягивали упругую попку, каштановые локоны плескались, подгоняемые волнами заката, короткая майка оставляла незащищенным поджарый живот с соблазнительной пуговкой пупка.
– Ты должна всегда ходить в шортах, это чертовски классно, – говорил Джек, – на всем побережье не отыщется таких ножек.
Элли довольно улыбалась и намазывала предметы своей гордости солнцезащитным кремом.
– Тебе тоже надо смазать веснушки, – щурилась она, – ты белокожий, мигом сгоришь.
– Ничего, меня шерсть защищает, – храбрился ее дискобол и в доказательство почесывал могучую грудь, действительно заросшую огненными завитками. Голова тоже изначально цвела пышной рыжей шевелюрой, но, скрывая наметившуюся лысину, он побрился наголо.
Море, соленые поцелуи, клятвы, домашнее вино в глиняных кувшинчиках. Бригантина любви стартовала в долгое плавание.
– Давай ты и дома будешь ходить в шортах, даже зимой, – предложил Джек, когда они возвращались из средиземноморского рая в туманный Лондон. Сам-то он уже натянул джинсы и плотную фланелевую рубашку в клетку, поэтому казался не столько дискоболом, сколько ковбоем.
– А давай меня и в гроб положат в шортах, если тебе так нравится, – задорно рассмеялась Элли, расплескивая волосы по плечам.
– Давай! Только я этого не увижу. Потому что умру раньше.
– Тогда тем более надо написать завещание. Кто же проконтролирует, чтобы эти ножки увидели все скорбящие?
– Вот и напиши! – он притянул к себе гибкий податливый стан и нашел губы, еще пахнущие морем.
– Вот и напишу! И ты тоже, – она ответила на его поцелуй.
Сказано – сделано. В первых числах октября Элли и Джек пошли к нотариусу и оформили завещание. Они указали, что оба желают быть погребенными в белых шортах.
– А кому завещаете имущество? – недовольно спросил крючконосый мэтр, составлявший документы. Он долго и сладострастно трудился во имя законности и не любил, когда над ней подшучивали.
– У меня пока нет имущества, так что все равно, – отмахнулась Элли.
– У меня есть сын от первого брака, все ему, – посерьезнел Джек.
– Тогда и мое имущество отпишите ему. При условии, что у нас с Джеком не будет совместных детей.
– Разумеется. Когда у нас появятся общие дети, мы напишем новое завещание, но про шортики оставим, – он нежно поцеловал самую пипку курносого носа.
Нотариус поджал губы, хмыкнул, и через час по Пикадилли шагала парочка, уже отдавшая последние распоряжения.
Серенькой мышкой прошмыгнул год – в хлопотах, гонках по карьерной лестнице, кредитах. Следующим летом Джек с Элли к южному морю не попали – копили на жилье. Еще пять лет пробежали, подгоняя друг друга ветками рождественских елок. На море ездили, но почему-то беззаботной радости там не встречали. Наверное, закаты разливались не так красочно. Детьми обзаводиться не спешили: Джек потерял работу, а Элли, напротив, получила повышение по службе.
Через три года перспективная бизнесвумен открыла собственную контору – тут уж совсем стало не до детей. Джек потучнел от беспрестанного лежания на диване, обзавелся мягким, как дрожжевое тесто, животом, окончательно облысел, но уже не сбривал остатки рыжего великолепия, а наоборот, отращивал их до плеч, мусолил в пальцах сосульки, читая газеты.
Еще через пять лет они развелись. Элли стала преуспевающей бизнес-леди, а Джек переселился в трущобы. К сорока она перестала носить шорты и поняла, что катастрофически припозднилась с воспроизводством. Побежала по врачам, но те лишь разводили руками.
Элли научилась не только зарабатывать, но и тратить. Удивительно, чем больше она спускала, тем успешнее шли дела в конторе. Захотела квартиру в Ницце – пожалуйста. Море плескалось под окном, а бизнес даже не похудел. Решила провести год на белоснежных песках Гоа в поисках праны – милости просим. Вернулась в Лондон через двенадцать месяцев, а ее детище пуще прежнего распушило хвост, уже на каждом рекламном щите вывесило логотип с бирюзо-серебристым вензелем AJ, из которого ни один дизайнер не брался вытравить ставшее неактуальным J.
Она тратила на благотворительность, на кошек, на подающих надежды рок-музыкантов. Раз в год посылала солидный чек никчемному и несчастному Джеку, просто так, на память о прожитом счастье.
В восемьдесят пять она скончалась – благополучная, пресыщенная, разбалованная, в окружении подобострастных сиделок и предупредительных душеприказчиков. Завещания не оставила. Зачем? Если нет детей, то пусть разлетается богатство по чужим жадным карманам. Пусть государство само решает, кто станет у руля бизнеса, на чьи плечи ляжет забота о коттеджах и квартирах. Седые локоны, умело подсвеченные нежным фиолетом, покоились на атласной подушке, усталые руки в ряске пигментных пятен застыли на расшитом покрывале. У изголовья горела свеча в серебряном канделябре. Прислуга и медперсонал стояли, опустив головы, пастор читал молитву, перебирая сухими пальцами яркие лазуритовые четки – подарок покойной.
– Когда будем хоронить? Нет ли распоряжений на этот счет? – поинтересовался у священника пухлый расторопный Алекс, сменивший Элли в директорском кресле.
– У меня нет. А у вас? – в свою очередь спросил преподобный.
Алекс пожал плечами, и тут же у двери послышались громкие голоса.
– Я представитель нотариальной конторы на Пикадилли-стрит, – молодой остроглазый стряпчий жадно разглядывал богатое убранство апартаментов, – у нас шестьдесят лет хранится завещание почившей Элис Райт. Я готов его огласить.
Присутствующие удивленно переглянулись, впечатлительные горничные прикрыли рты накрахмаленными фартуками, в глазах заплескалось недоумение.
– И в чью пользу отходит имущество? – как можно равнодушнее поинтересовался Алекс.
– В пользу мистера Эдварда Райта – сына мистера Джека Райта от первого брака.
– Но...
– И еще, – стряпчий деловито поднял указательный палец, – миссис Райт будет погребена в белых шортах.

На сцену выступил краснолицый здоровяк за шестьдесят, с могучей шеей и огненно-рыжими руками в закатанных по локоть рукавах спецовки.
– Приятно познакомиться. Я наследник. Эдвард Райт. Хотелось бы, чтобы отсюда ничего не пропало.
Игнорируя неожиданно возникшего везунчика, вперед выступил Алекс и обратился к стряпчему:
– Возможно ли не исполнять ту часть завещания, где говорится про шорты? Вы сами понимаете, что уважаемой миссис Райт в ее преклонных летах не стоит эпатировать публику. Она прожила долгую достойную жизнь, не лезла в таблоиды, не кричала о своих достижениях. Будет кощунственным посмертно отдать ее имя на поругание желтой прессе.
– Завещание может не быть исполненным лишь в одном случае: если от него откажется единственный наследник. Но отказаться надо целиком: как от описанного ритуала погребения, так и от имущества.
Через два дня состоялись похороны. В церкви пахло ладаном. Перед алтарем стоял лакированный дубовый гроб. Изуродованная артритом старуха высунула искривленные временем ноги из савана белых шортиков.

РЕЛАКСИК

Если простуда уложит в постель, то Релаксик в школу не пойдет. Так говорит бабушка. Как это? У простуды ведь нет рук, ласкового голоса и книжек с волшебными сказками? Как же она уложит в постель?
Во-первых, Максу уже восемь лет. Это именно его ба по привычке называет смешным прозвищем Релаксик. Он почти взрослый парень, у него на джинсах есть настоящий ремень, а не резинка, как у малышей. И в салон он ходит с папой, бородатый мастер с татуировками их стрижет по очереди – отца и сына. И за молоком скоро сам ходить будет, один, так что не до простуды.
Во-вторых, он твердо решил пойти к Алинке на день рождения в следующую субботу. Эта выбражуля, честно говоря, вообще ему нравится. Особенно кудрявые черные волосы, не такие, как у других девчонок в классе.
В-третьих, дома неладно, про это даже думать страшновато, сосет под ложечкой и опасно кружится голова. Поэтому ба и решила, что ангина на подходе. Но это она сглупила, не разобралась. Старенькая уже, не все ей можно говорить.
А дело вот в чем: папа хочет уехать далеко-далеко и больше не жить с ними. Макс слышал, как он по телефону разговаривал с какой-то Анжеликой. Фу! Имя-то какое – как из мультика про вредную девчонку. Папа ей шептал, что скоро все расскажет маме и соберет свои вещи. А что именно расскажет? Макс притворялся спящим, но все слышал. А спросить побоялся, не смог, горло сдавило чем-то горячим, и даже слезы полились сами собой, намочили подушку, сразу стало обидно и сладко, как будто страшную сказку смотришь по телевизору. А большие парни не плачут. Поэтому он, как юный разведчик, и не подал виду, что слышал папин разговор.
Это было вчера, а сегодня бабушка с папой закрылись на кухне и о чем-то долго разговаривали. Было жутко интересно и неспокойно. Макс три раза заходил за компотом, но они замолкали и смотрели недовольными глазами, ждали, когда уйдет. Эх, несправедливо! Только успел разобрать, что все случится в субботу. Блин! Как в субботу? А день рождения?
Промаялся два дня, не зная, что предпринять. Дома становилось все хуже и хуже: какой-то холодный ветер сквозил, как будто дверь на балкон открыта. Папа ужинал один, ни с кем не разговаривал, бабушка тихонько вытирала глаза. Что-то у нее со зрением, конъюнктивит, что ли?
А потом все-таки случилась простуда. Куда от нее деться, когда ветер кругом изо всех щелей? И к Алинке он так и не пошел. Обидно. Валялся на диване с температурой и думал, как весело на дне рождения с прятками, клоунами и надувными шарами. А тут пришел с ночной смены папа – хмурый, на лбу морщинки собрались, глаза грустные, серые со льдинками, как сосульки на козырьке подъезда. Макс понял, что сегодня все случится, и снова засосало под ложечкой – от страха и немножко от любопытства.
Мама пришла попозже, сказала, что в парикмахерскую ходила, но прическа почему-то не изменилась, такая же, как утром, длинные золотые прядки, темнеющие у корней. А глаза какие-то сумасшедшие – зеленые с огоньками и большущие, как у собаки из «Огнива», и зубы странно скалит почему-то. Обычно у нее губы аккуратные, маленькие, а тут начали разъезжаться вкривь и вкось, десны розовые видно. Ну точно, решила в собаку поиграть.
В квартире только две комнаты: в одной спят родители, а во второй бабушка и Макс. Обычно ба спит на диване, а ее Релаксик – на кресле-кровати. Но сейчас из-за ангины он развалился на бабушкином плацдарме, барствует, рядом на маленьком столике чай с малиной, печенья и сушки. Сама же бабушка закрылась в спальне, как только мама зашла в квартиру. Наверное, ей нужно полечить свое зрение. Поэтому родители ушли на кухню, и оттуда ой-как плохо слышно. Пришлось вылезти из-под одеяла и потихоньку пробраться к двери, хоть и дуло из-под нее немилосердно. Зачем они форточку открыли, холодно же? А, понятно, мама курит. Ну, это не новость.
Кажется, сели друг напротив друг. Папу совсем не слышно, значит, спиной стоит, а мамин тонкий голос хорошо различим.
– Бу-бу-бу... Марина! Бу-бу-бу...Надо поговорить, – едва разобрал папины слова.
– Давно пора, Денис, – это мама, она сильно нервничает, голос срывается, – не перебивай, пожалуйста. И не психуй. Я все знаю
– Бу..бу..буу? – только интонацию удалось опознать.
– Не каюсь, не упрекаю, не молю. Все обдумано и взвешено: я ухожу от тебя.
Как так? Это же папа уходит, уезжает куда-то с Анжеликой!
– Бу..бу.. – невозможно понять, что папа ответил.
– Наши отношения невозможно назвать семьей, это выходит за рамки понимания, – какие непонятные слова у мамы, ненужные, отвратительные, – я долго терпела, но чаша переполнилась.
– Ты нашла бу..бу..бу? – спросил папа, понизив голос на самом интересном слове.
– Не в этом дело. Даже если и нашла, то что?
Да что нашла-то, в конце концов? Можно говорить внятно? Макс ведь тоже эта семья, как ее ни называй. Настоящая семья – это папа, мама и сын. И ба, конечно. Что тут выдумывать?
– Это из-за денег? – наконец-то папа повысил голос. – Тебе нужна большая квартира, машина, заграница?
– Не пытайся обвинить меня в меркантильности. Это цинично – переводить глубокий психологический конфликт на бытовую почву.
– Тебе просто мешает свекровь? Верно?
Вообще мало что понял. Что такое цинично? А меркантильность? Что это за свекровь? И где он находится, раз мешает маме?
Вредный папа подошел к двери и выглянул в коридор, где притаился юный разведчик. Еле успел отбежать, притворился, что идет в туалет. Кажется, не удалось провести; дверь на кухню плотно прикрыли и говорить стали совсем шепотом. Больше ничего разобрать не удалось. Да и сердце стучало, как заставка в плохих боевиках, боялся, что родители сквозь дверь услышат. Голова стала не своя, что-то взрывалось и ухало внутри, а наружу вытекало неостановимым потом слез и соплей. И выть в голос нельзя, и ногами стучать, хотя и подмывало несмотря на солидный возраст. Все-таки не выдержал, побежал к ба, а у нее конъюнктивит разыгрался, она в спальне ревела вовсю. Вот вместе и порыдали, ничего не говоря. Еле-еле успокоились к самому ужину. А про Алинкин день рождения он и вовсе забыл.
В воскресенье мама собрала чемодан и уехала, долго прижимала к себе Макса и плакала. Говорила, что любит. А зачем тогда уезжает? Ведь любимых не бросают. Вот Макс любит свой танк, хоть и старенький, поцарапанный, и ни в какую не соглашается его выкидывать. Потому что любимый. А тут что? Взрослость – это лицемерие, вот такое правильное слово он в школе выучил.
Стали жить втроем: папа, ба и Релаксик. Сначала тоскливо было, а потом ничего – привык. Все равно с ним ба и раньше уроки делала. Книжки остались, телик тоже. Жить можно. Маму он видел два раза в неделю: она приходила в школу и отводила его домой. Все время плакала, жаловалась. Говорила, что не может по-другому. Обещала забрать Макса к себе когда-нибудь. А зачем? У него уже есть дом, есть любимый диван под клетчатым пледом, есть лохматый ковер, на котором так славно играется. И солнце заныривает в его квартиру по-особенному: путаясь в занавесках и отпрыгивая в испуге от люстры, на которую повесили самодельного чертенка, сделанного из капельницы. И большой стеллаж с книжками в углу, там еще много нечитанных, ба говорит, что Релаксик их сам прочитает, когда вырастет. Там про пиратов и про сыщиков. Как же можно это все бросить? А главное, кто же присмотрит за ба? Надо, получается, и ее с собой забирать.
Мама невосприимчива к логике, женщина, что с нее взять. Поплачет-поплачет и уходит. А дома бабушка напечет ватрушек, наварит компота и так лукаво улыбается, что даже очки сползают на нос. Значит, нашла новую забаву – книжку или мультик.
Без мамы прошло уже два месяца, зато папа перестал уходить в ночную смену. Намного веселей с ним, чем вдвоем с ба. И на рыбалку ездили, и в цирк ходили. Раньше подолгу шептался по телефону о чем-то непонятном с Анжеликой, а теперь ничего, вроде перестал, наверное, договорились. Пока не уезжает. Все-таки с папой веселей, чем совсем без родителей. Скоро Новый Год, а у Макса опять в горле запершило. С некоторых пор простуда стала ненавистна, вспоминался жуткий разговор на кухне, который то ли был на самом деле, то ли прибредился от высокой температуры. Попробовал скрыть кашель да хрипотцу, да разве от бабушки что утаишь? Живо разведала обстановку. Выдающиеся шпионские качества у Релаксика, наверное, от нее унаследованы. Но на этот раз ни в какую нельзя затемпературить.
Во-первых, в школе скоро елка, у Макса роль почтальона, который принесет Деду Морозу письма. Ему пропустить утренник никак нельзя – кто же письма доставит? А без них и желания не исполнятся.
Во-вторых, надо разобраться со своими делами – повесить на елку самодельные фонарики, которые делали на уроке труда. Кривые получились, правда, но все равно очень красиво. Так говорит ба, а она в украшениях толк знает.
В-третьих, надо написать письмо Санте, только сначала придумать, что бы такое замечательное попросить на этот раз. Бабушка говорит, что никакого Санты в помине нет, а есть только Дед Мороз, да много ли она в этом понимает – это ж про серьезное, а не про украшения.
Макс кривил душой: на самом деле он давно придумал, что попросит у Деда Мороза, а про Санту просто так заливал, чтобы бабушке глаза отвести. Ну, напишет, мол, хочу Лего, она и купит ему набор, положит тайком под елочку, он обрадуется, и все будут счастливы. А с Дедом Морозом предстоит серьезный разговор, про это взрослым знать необязательно.
Соль плюс сода и полоскать три раза в день – вот и прощай, ангина. В этот раз вовремя ее осадили, сыграли на опережение, как в “Героях меча и магии”. Для утренника ба сшила костюм мушкетера, настоящий, с голубой накидкой и пером на шляпе. Он всех затмил, Алинка глаз не сводила и потом еще уселась рядом во время чаепития. Понятное дело, хочет казаться миледи. Подарки распотрошили еще в классе, насорили мандариновой кожурой и измазались шоколадом. Ну да ладно, один раз можно.
Дома ждала супермашинка с пультом управления и новость, что Новый год они с ба будут встречать вдвоем. Ну и дела! Папе, значит, Анжелика важнее, чем родной сынок? А еще врет, что любит. Да и разговаривать, казалось, с ней совсем перестал, выходит, шифровался. Все-таки шпионские качества у Макса от папы, а не от бабушки.
Под елку он запихнул письмо, написанное крупными печатными буквами; Дед Мороз-то тоже старенький, зрение слабое. Надо, чтобы разобрал без труда. Попросил внятно, без разночтений, как говорит учительница: «Хочу, чтобы папа жил с мамой». Вот оно – самое главное. Остальное – мелочи, которые по плечу любому Санте. Потом подумал и приписал: «И не расставаться с ба». Теперь точно все. А лего у него и так в избытке.
Первого января выпал снег – настоящий, волшебный, под таким хотелось гулять, не заботясь о простуде. Папа пришел с конфетами, долго мялся в коридоре, отряхивал комья пушистой ваты с ботинок. Потом почему-то открыл входную дверь и застеснялся. В квартиру впорхнула мама. Ах, какая же она у Макса красавица! Вся сияет, как елка, снег на ресницах лежит, а глаза такие сумасшедшие. Даже красивей, чем Алинка.
Ба удивилась, а ее Релаксик – не очень. Он и так знал, что Дед Мороз желания исполняет.
– Мама, Максим. Мы приняли решение и надеемся на вашу поддержку, – папа говорил торжественным голосом, как диктор по телевизору, – мы с Мариной уезжаем по контракту в Африку. Там отличные бонусы, через три, край – пять лет, сможем купить отдельную квартиру или даже построить свой дом. Это мы потом посмотрим. А тебя, мама, просим последить за нашим сыненком. Все равно, так как ты, о нем никто не позаботится.
– Значит, все-таки выбрали деньги, – ба присела на табуретку, как будто ей тяжело стоять, – молодец, невестка, хорошо разыграла свою партию.
– Вы же понимаете, Антонина Максимовна, семье нужно отдельное жилье, – мама говорила тихо, вежливо, а смотрела победителем, как будто три раза подряд в лото выиграла, – мы будем очень скучать, но деньги, как говорится, никто не отменял.
У Макса предательски защипало в глазу, неужели, конъюнктивитом от бабушки заразился? Что же это получается? Дед Мороз исполнил, что требовалось: мама с папой, а он с ба. Так и есть. Но где-то все-таки подставил подножку коварный Санта.

Наталия АРСКАЯ (1942-2021)

В 1968 году окончила факультет журналистики МГУ, работала в разных средствах массовой информации. Автор книг:
– «Родные лица» (изданы в 2007 и 2013 гг.) – воспоминания о писательском окружении, моей семье, поэте Павле Арском;
– трилогия об анархистах «И день сменился ночью».

Страница автора на сайте издательства: https://almanah.novslovo.ru/arskaya
Книги автора можно приобрести на сайте: https://bookshop.novslovo.ru/
БАНДИТЫ

(отрывок из повести «Тайна одного сундука»)

Однажды вернувшись из леса во второй половине дня, Алеша увидел около своего дома незнакомых людей, рядом стояла повозка, запряженная парой красавцев вороных. Саши нигде не было видно. Не зная, что ожидать от приезжих – плохое или хорошее, уж больно у них были неприветливые лица, – Алеша подошел к крыльцу и вежливо поздоровался.
– Ты тут живешь? – спросил один из них с красным, опухшим лицом и торчащими над верхней губой жесткими усами. Алеша промолчал.
– Глухой, что ли? Да ты нам не нужен. Нас интересует твой дружок Кравец. Он ведь тоже тут живет. Где он? Только не ври, мы видели его вещи.
– Он живет в Туле. Здесь давно не появлялся.
– Та-а-а-к. А теперь давай выкладывай, где закопан сундук с церковным барахлом?
– Какой еще сундук? Первый раз об этом слышу.
– Врешь. Твой дружок говорил, что ты тоже там был, когда сундук закапывали.
– Ничего я не знаю, – Алеша от обиды чуть не плакал. Как Саша мог рассказать об их тайне чужим людям? Он их всех предал.
– Ах, ты, сученок, сейчас ты у меня заговоришь, – завизжал усатый и, сорвавшись с места, набросился на мальчика, повалил его и стал бить ногами в сапогах по голове и всему телу. К нему присоединились еще двое.
– За что? – кричал и извивался Алеша. – Я ничего не знаю. Отпустите, мне больно.
Злобные лица, как черное воронье, кружили и каркали над ним. Последнее, что увидел Алеша, – отца Серафима с большим крестом в руках. Смело наступая на бандитов, он размахивал крестом и кричал:
– Оставьте в покое отрока. Господь вас всех покарает.
Очнулся он не скоро и сразу не мог понять, где находится, пока не увидел большой киот в углу и иконы на стенах, которые висели в келье отца Серафима. Мальчик лежал на его кровати, обложенный примочками на лице и теле. Над ним склонилась седая голова старца.
– Ну, наконец- то, очнулся. Изверги, изувечили ребенка, все внутренности, наверное, отбили. Повернуться или приподняться можешь?
Алеша поднял голову и застонал.
– Ничего, ничего, дай Бог, обойдется. Руки и ноги целы, я их уже обследовал. Чем-то твой дружок им сильно насолил. Скорей всего должен деньги, иначе, зачем бы они его тут караулили полдня. Не смог я тебя предупредить: ждал с одной стороны, а ты вышел прямо на них.
– Так это хорошо. А то они бы и вам что-нибудь сделали.
– Дом ваш хотели поджечь, развели на крыльце костер. За ним бы и наше строение вместе с храмом полыхнуло. Я в них крестом метнул, откуда только силы взялись. Видно, сам Господь помог. Они посидели еще с полчаса и уехали. Вот что в мире нынче происходит. Раньше сюда люди приходили за наставлениями и утешением, а теперь монахов убивают и скиты поджигают. Чистое дело, антихристы.
– Саша здесь вряд ли появится, – сказал отец Серафим, спустя несколько дней, когда Алеша пошел на поправку. – Убьют или в тюрьму попадет. И тебе надо отсюда уходить к людям. Одичаешь тут с нами. Поправишься, я тебе дам кое-что на продажу, купишь билет и поезжай в свой Петроград. Особенно не тяни. До осени надо уйти.
Лошадиные оскалы опять стали являться старцу и днем, и ночью. Бандиты избили мальчика, но эта беда была не та, о чем предупреждали отца Серафима разные видения. Та беда еще впереди.
Алеша его слушал и, так как не мог говорить из-за опухших губ, только кивал головой. Он и сам постоянно думал об этом. Прошло много времени с тех пор, как он уехал из Петрограда, он изменился: не только вырос, но стал самостоятельней, уверенней в себе, чему в немалой степени способствовало общение с Сашей. Только как быть с детьми и матушками? Он не мог уехать, не попрощавшись с ними.
– Знаю, знаю, что тебя мучает, – говорил отец Серафим, как будто читал его мысли, – матушки и дети. Ты все равно им ничем не поможешь.
Алеша мотал головой. Матушка Евгения была для него, как вторая мать. И матушка Ольга. И Даша, и все дети из обеих семей – близкие, родные люди.
Отец Серафим поил его травами, от которых он все время спал. Проснувшись, ел жидкие супы и каши с ягодами, и снова засыпал, видя во сне или в забытье дедушкино заботливое лицо и слыша его ласковый голос: «Все будет хорошо, Алешенька!» Просыпаясь, вспоминал, что дедушку расстреляли, и слезы лились сами собой. Тут же опять появлялись заботливые руки, кормили и поили его, он снова засыпал, набираясь во сне сил и загоняя в глубину души свое горе.
Однажды он проснулся, и ему показалось, что отец Серафим с кем-то разговаривает. Прислушался: Саша, живой.
– Саша, – громко закричал он, – где ты так долго пропадал?
Саша подошел к нему и сжал его руку.
– Прости, Алеша, что тебе попало из-за меня. Это бандиты. Уехал от них в Орел, там меня забрали в милицию, отправили в исправительную колонию.

ЧЕКИСТЫ

(отрывок из повести «Тайна одного сундука»)

Подходя к обители, Алеша услышал ржание лошадей и мужские голоса. Кого-то опять принесло к ним в гости. Неужели те бандиты? Он осторожно пробрался к крайнему дереву и выглянул из-за ствола.
На крыльце их дома и рядом на земле сидели люди в кожаных тужурках – чекисты. Около леса паслись кони. Ни отца Серафима, ни отца Илии не было видно. Эти люди искали Сашу. Что делать? Как жаль, что он не знает, где находится скит отца Кирилла, а то пошел бы к нему.
Алеша вернулся обратно в лес и, устроившись на поваленное дерево, решил дожидаться вечера. Начнет темнеть, и эти люди уедут. Уставший от долгого хождения по лесу, он незаметно уснул и, возможно, проспал бы так до вечера, но на него наткнулся один из чекистов, решивший прогуляться по лесу.
Алешу привели в обитель и стали расспрашивать о Саше. Он объяснил, что тот здесь давно не появлялся, он сам ничего о нем не знает. Из допроса мальчик понял, что Саша убил в Туле трех чекистов и исчез. Его не могут найти. Их интересовало также, где Саша достал оружие. Один высокий, чернявый, видимо, среди них главный, был уверен, что в обители хранится много оружия и что монахи снабжали им банду, в которой состоит Саша. А если здесь склада нет, то пистолет, из которого стрелял Кравец, купили на деньги, вырученные за церковные ценности, которые попы прячут в скиту.
– Где тут у монахов тайник? Признавайся, а то отрежем тебе ухо! – пригрозил еще один, высокий, в пенсне, похожий лицом на птицу.
– Никто ничего тут не прячет, – сказал Алеша, заметив, что дверь храма распахнута и около неё лежат несколько тюков из простыней с награбленным добром.
У него защемило сердце: он так и не успел предложить отцу Серафиму спрятать оттуда ценные вещи. Но где же сами старцы? Неужели их убили? Окна во всех кельях разбиты, двери открыты, даже там, где никто не жил. Стул, на котором отец Илия сидел утром, валялся внизу со сломанной спинкой.
– Нам известно, что попы из Дулебина закопали сундук с иконами и золотом из своего храма. Твой дружок всем об этом разболтал, теперь говорит, что все придумал. И ты вроде там был.
– Меня уже какие-то люди спрашивали об этом сундуке. Я ничего не знаю. Видите, как меня избили, – Алеша показал им оставшиеся синяки на руках и ногах.
– Черт с ним, – сказал высокий в пенсне. – Уже темнеет, пора ехать обратно.
– Надо дождаться второго парня, – возразил чернявый. – Этот спал в лесу. Тот тоже, наверное, прячется где-то рядом. Величко и Костенюк, порыскайте по округе.
– Да зря все это, – сказал тот, что наткнулся на Алешу в лесу. – Я тут обошел все поляны. Нема того хлопца. И не видно, чтобы их здесь было двое. Вторая постель чистая, нетронутая. Надо искать его в городе.
– Тогда чего мы здесь теряем время, поехали назад. И этого берем с собой. Сдадим в детприют. А сюда пришлем отряд Слепнева. Развели здесь контру с богадельней.
Алеша не знал, что делать: убежать нельзя и сопротивляться бесполезно. У этого, что грозил ему отрезать ухо, хватит ума это сделать. Он попросил разрешения взять с собой теплую одежду и книги. На самом деле ему нужно было вынуть из другой рубашки письма отца и дедушки.
– Зачем? – буркнул длинный. – В приюте тебе выдадут новые вещи, и книги там есть.
– Ну, пожалуйста, мне нужно на память взять хоть одну книгу.
– Пусть возьмет, – разрешил главный, – только смотри без фокусов, попытаешься убежать, пристрелим на месте.
Алеша поставил на стол туесок с земляникой, надел рубашку, в кармане которой лежали дорогие ему бумаги, взял две книги: «Остров сокровищ» и «Таинственный остров». Незаметно, чтобы его не видели снаружи, подошел к окну и пытался разглядеть, что творится в кельях старцев: похоже, они успели уйти, иначе, почему там разбиты окна?
Окинул взглядом весь двор, церковь, около которой суетились чекисты, пристраивая к лошадям огромные тюки, обежал глазами свою келью и оставшиеся тут вещи его и Саши, посуду, почему-то разбитую керосиновую лампу, и ему стало грустно: прощай, тихая обитель, где ему было не так уж плохо, прощайте, отец Серафим, ставший за эти несколько месяцев родным человеком.
Он вышел на крыльцо и по привычке закрыл дверь на щеколду.
– Ишь, какой хозяйственный, – поддел его длинный в пенсне, – а, ну, залазь ко мне за спину и держись за ремень. Величко, подсоби парню.
Алеша никогда не ездил верхом на лошади и боялся слететь на землю, однако на всякий случай старался запомнить дорогу и вертел головой, примечая деревья на поворотах, спуски с горы, мосты: их было два через речки – одну широкую, другую – узкую и мелкую. Вскоре его укачало, и, вцепившись в ремень чекиста, он уткнулся головой в твердую, пахнущую потом, спину.
Ехавший сзади всадник, увидел, что мальчик задремал, подъехал ближе и потряс его за плечо: «Э, малой, не спи, свалишься под копыта».
Они уже въехали в город. Смотря на дома и интенсивное движение транспорта на улицах, Алеша с тоской думал о том, что обратно в скит дорогу ему не найти.

Михаил МОНАСТЫРСКИЙ

Родился в 1971 году в Таганроге. Окончил медицинскую академию, работал на скорой помощи и реанимационном отделении городской больницы. С 2007 года – врач высшей категории. Литературным творчеством увлекся в студенческие годы. Пишет стихи и прозу, чаще всего работает с малыми формами – рассказами, новеллами, миниатюрами.
Публиковался в альманахах Российского союза писателей. В 2012 году выпустил первую книгу. Увлекается поэзией, музыкой и кино.
Член Российского Союза Писателей.
В ПАМЯТИ КАМЕР

– Невозможно найти истину. Будьте безусловны. И пойдёт дождь, и будет светить Солнце. Только пожелайте этого. Иначе всё не твоё – чужой дождь, чужое Солнце, чужая жизнь.
– Вы не доктор Лиам, Вы – доктор Абсолют! Как священник читаете мне проповеди изо дня в день, а сами змей-искуситель! «И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную». Проклинаю тот час, когда согласился участвовать в Вашем дурацком эксперименте.
– Разве Вы что-то потеряли за это время, Джейкоб? Я считаю, Вы только приобрели.
– Что Вы говорите? А, собственно, что я приобрёл?
– Как минимум уверенность. Полгода назад Вы были другим, а теперь я не налюбуюсь Вашей дерзостью. Она Вам к лицу, как любому человеку, жаждущему свободы и независимости.
– Ну, разве это... Но Вы вывернули меня наизнанку, и знаете обо мне всё! Меня это не устраивает. Теперь.
– Конечно, Ваш высоко развитый ум и аналитическое мышление делают Вас творческим социальным субъектом, постоянно включенным в процесс абстрагирования по поводу истины и морали. Безусловно, интеллектуал развивает идеи, определяет нормы и культурные ценности для остальной части общества. Тогда признайте, что то, что мы имеем, – это не то, что должно быть.
– Мо-гу, но не хо-чу! – по слогам ответил Джейкоб, краснея на глазах.
– Не стоит так переживать. Мы удалим все фото, видео и аудиозаписи с Вами. Даже Вашу историю болезни я буду хранить в сейфе своего кабинета. Обещаю.
– Да? И Ваш научный отчёт, в котором всё про меня?
– Ну, во-первых, не только о Вас, не преувеличивайте, пожалуйста. Во-вторых, в нём нет Вашего имени.
– Я слышал, как Вы докладывали в конференц-зале. Вы называли меня «больной Д»!
Доктор Лиам осёкся. Сколько раз он говорил коллегам, что никогда нельзя терять контроль над этими чудаками. За ними, как за детьми, нужен глаз да глаз.
– Вот видите, – обратился врач к Джейкобу, слегка наклонившись вперёд, будто пытаясь лучше рассмотреть его через линзы очков. – Дай Вам чуть больше свободного времени, так Вы тут же создаёте себе проблему. Как говорится, «услышал звон, не знаю где он». Наломали дров! Да?
Пациент неестественно быстро заморгал, на лбу моментально выступили капли пота, зачесался кончик носа.
– Не слышу Вас! – упорно продолжал врач, ещё ближе наклонившись к его лицу.
Джейкоб окончательно растерялся и заёрзал на стуле, стоявшем посреди пустой комнаты, которая была предназначена только для приёма пациентов. Он не осознавал, что так внезапно вызвало в нём панический страх, но доктор Лиам прекрасно изучивший поведение Джейкоба, не умевшего противостоять любой критике, тем более уличению его в неспособности жить правильно, в миг раскусил своего любимого пациента и настойчиво держал паузу, ожидая пока тот самостоятельно не выберется из образовавшегося тупика.
Доктор Лиам отсчитал в уме три минуты, выпрямился и, поправив на переносице очки, строго посмотрел в глаза пациенту:
– И?
– Я ещё далёк от выздоровления...
– Если это вообще возможно! – крикнул Лиам, представляя, что набрасывает на шею психа удавку. – Осталось только затянуть, как галстук…
Джейкоб неожиданно закашлял от нехватки воздуха:
– Я больше не буду! Простите! Честно!
– Не буду что?
– Не буду подслушивать...
– Это правильный ответ, Джейкоб. Умница. Ступай прочь отсюда. Надоел.
Больной Джейкоб Хорст, находящийся более года на лечении в психиатрической клинике «Pure Angels» штата Юта, изо всех сил рванул с места, будто его ошпарили кипятком. Он вылетел в коридор первого отделения, оставив за собой нараспашку входную дверь в кабинет.
Доктор Лиам вышел вслед за ним, но Джейкоб уже скрылся в палате.
– Придурок, – подытожил врач и направился в ординаторскую, где его ждали собравшиеся на совещание подчинённые.
– Так, коллеги, – как обычно начал заведующий отделением Лиам Хайк. – У нас истекают сроки подготовки отчёта по госзаказу. Спецслужбы с нетерпением ждут от нас результатов, а мы с вами, тоже с нетерпением, ждём от них оплату за нашу работу. Доктор Хелен, Вы, как ответственный исполнитель и старший в рабочей группе, доложите, пожалуйста, предварительный отчёт. Только постарайтесь кратко. Поберегите силы для ответов. Итак, слушаем Вас.
– Спасибо, доктор Лиам. Мы, изучив вопрос, пришли к нескольким практическим выводам, которые помогут в кратчайшие сроки установить тотальный контроль за гражданами. Начну с конца. Учитывая, что население в последнее время находится в постоянном психологическом дискомфорте и напряжении, нам видится рациональным преподнести нашу цель в виде конфеты в красивой обёртке. Иначе, тем более в настоящий момент, невозможно вложить в сознание масс то, что нам нужно. Обман ради всеобщего блага – единственный путь к сохранению общественного порядка и установлению контроля. Мы предлагаем объявить через СМИ о создании всенародного архива, который будет открыт любому человеку любого возраста. Каждый сможет не только смотреть фото и видеоматериалы со своим участием, которые будут автоматически отсняты камерами установленными во всех городах, но и самостоятельно размещать их в этом новом всеобщем архиве, а не только в социальных сетях интернета и мессенджерах, установленных на их телефонах. Прежде всего это должно радовать наших граждан. Они не смогут остаться равнодушными к предложенному проекту. Мы затронем их личное отношение, нужно дать им возможность участвовать в общественном мега звёздном мероприятии. Заденем ноты патриотизма. Это стопроцентный успех. У нас есть рабочее название архива – «Моя история – наше вчера, сегодня, завтра».
Доктор Хелен сделала паузу, ожидая реакцию руководства.
– Прекрасно, прекрасно, – повторил Лиам Хайк, одобрительно кивая докладчику. – Продолжайте, прошу Вас.
– Проанализировав то, что люди обычно выкладывают о себе для всеобщего обозрения, мы пришли к выводу, что это далеко не всё. У девяносто четырёх процентов исследуемых есть сомнения, опасения, стеснения, мешающие полностью раскрепоститься и зайти за красную черту. А всё самое интересное, в данном случае компрометирующие каждого, находится именно там. Только у шести процентов эта красная линия вообще отсутствует. Чаще всего, это люди с нарушением психики, не принимающие участие в жизни города и страны. Они не ходят на выборы, они склонны к асоциальному образу жизни. В нашей работе мы не ориентируемся на них. Нам же необходима вся социально адаптированная к современной жизни биомасса. Я подчёркиваю – нам важен гражданин, как человек, принадлежащий к постоянному населению государства, пользующийся его защитой и наделённый совокупностью политических и иных прав и обязанностей. На примере обычного человека, мы видим, что он иногда заходит, заступает за красную черту. Редко, но метко. И нам этого достаточно, чтобы всю жизнь удерживать индивида на коротком поводке, не давать ему возможности проявлять самостоятельность.
– Да, – перебил Лиам. – Уже понятно, что Вы не стали изобретать ничего нового, а выбрали проверенный тысячелетиями безотказный алгоритм – подкуп, провокация и шантаж. Жаль, я надеялся на другое. Однако продолжим. В любом уроке есть польза, особенно, если тебе вдруг поставили двойку. Скажите, дорогая Хелен, Вы осознаёте, что толкаете человека на сведение счётов с жизнью в случае предъявления ему в будущем компромата, разоблачающего его тёмные стороны?
– А, это и есть естественный отбор, – без промедления отразила вопрос врач. – Тем лучше для всех. Это своего рода инструмент, созданный нами искусственно.
– Прекрасно, прекрасно, – повторил Лиам Хайк, одобрительно кивая докладчику. – Хирургический инструмент! Продолжайте.
– Зачастую только в состоянии опьянения человек не придаёт должного значения красной черте, он понижает её важность за счёт снижения самоконтроля и тут же совершает необходимые нам ошибки. Он говорит по телефону то, что никогда бы ранее не сказал. Он делает свои фото или его снимают на видео друзья, находящиеся вместе с ним в таком же состоянии. Но только двадцать два процента выкладывают эти «бесценные материалы» в общую сеть. Значительное большинство сохраняет файлы «до утра» и сразу же, протрезвев, удаляет их безвозвратно, мучаясь угрызением совести в течение от одного до пяти дней. Через какое-то время, от одного до двух месяцев, история повторяется. Мы же предлагаем заменить опьянение на вдохновение, потому что за него не стыдно. Наоборот, оно окрыляет и максимально возможно раскрепощает человека куда более эффективно, чем алкогольное или наркотическое опьянение. С ним он доверяет, он слепо верит в свою значимость. Он считает, что каждая его минута, прожитая от рождения до самой смерти, интересна всем, потому что он и есть та самая важная часть этого огромного общества. Это психология каждого из нас. Мы все такие. Несмотря на неудачи, страдания и болезни, мы жаждем быть услышанными. Так давайте предоставим эту возможность каждому. Человек сам откроется нам, увидев, что он – основа великого. Он скоро забудет про свою красную линию. Она растворится и исчезнет в сознании людей. А нам только это и надо.
– Постойте, Хелен, – снова прервал докладчика заведующий отделением. – Но ведь когда человек узнает, что его обманули, он обязательно расскажет об этом другим. Запустится необратимая цепная реакция. И так будет повсюду. Появятся разговоры, которых не удержать. Весь замысел рухнет. Правда намного сильнее лжи, её не спрятать. Она как Солнце, поднимающееся из-за горизонта над землёй в нужный час. Это логично или?
– Логично, но изучив наших пациентов, моделируя данную ситуацию, мы отмечаем, что эгоизм – поведение, целиком определяемое стремлением человека к собственной пользе и выгоде. А, эгоизм, подкреплённый верой в свою значимость для процветания государства, стоит намного выше амбиций, недовольства и сомнений соседа. Любые негативные проявления не касаются тех, у кого всё превосходно. «Успешный» в нашем случае гражданин не услышит того, кто мешает ему даже думать о том, что он успешен. Он никому не позволит своими сомнениями рушить его великое счастье. Он скорее избавится от неудачливого «надоеды». Он, как минимум, перестанет с ним общаться. В свою очередь наш «несчастный» не осмелится сообщить об этом всем через всенародный архив, дабы не выглядеть неудачником. Он скорее покончит со всем этим. И мы, на всякий случай, для страховки, конечно, будем рекомендовать при создании архива установку фильтра, блокирующего подобного рода файлы.
– Ладно, – снова одобрительно кивнул Лиам Хайк. – Меня, может, Вы и убедили. А, чтобы с Вами согласились все присутствующие коллеги, я попрошу Вас, доктор Хелен, доказать Ваши слова на практике.
Докладчица вопросительно посмотрела на заведующего, когда тот открыл ящик стола и достал из него револьвер. Он аккуратно положил его на стол и спокойно сказал:
– Вы говорите нам, что иногда люди временно не придают должного значения красной черте, они понижают её важность за счёт снижения самоконтроля и тут же совершают необходимые нам ошибки. Естественно, тут я соглашусь с Вами. Доказательством сему служит Ваша личная история. В нашем коллективе на протяжении пятнадцати лет Вас все знают, как прекрасную жену и мать двоих сыновей-близнецов, которым недавно исполнилось по десять лет. У вас благополучная семья, Вы уважаемы в кругу коллег, пользуетесь авторитетом. В общем всё прекрасно, даже превосходно, но! Мне недавно прислали забавный видеоролик длинною в одну минуту. В нём Вы увидите нарезку фрагментов, которые в реальном времени длились два часа. Прошу показать его на экране. Смотрите внимательно коллеги.
На белом экране, находящимся на одной из стен ординаторской, появились кадры, на которых обнажённая доктор Хелен занималась сексом с каким-то мужчиной. Она не отказывала ему абсолютно ни в чём. Качество видео подтверждало тот факт, что за последние годы технический прогресс шагнул очень далеко. Оно не уступало профессионально снятому порно.
Ролик быстро закончился, но всем, особенно Хелен, он показался невыносимо долгим. Все молчали, будто делали вид, что ничего не увидели. Из глаз Хелен по щекам текли слёзы.
– Это и есть Ваше вдохновение, доктор Хелен? – широко улыбаясь, спросил Лиам Хайк.
– Да, – тихо произнесла врач.
– За которое не стыдно?
Хелен молчала, вытирая ладонью слёзы.
– Не слышу Вас. Слышно только Ваше тяжёлое дыхание и удары Вашего сердца.
Пауза. Всё вокруг замерло. Каждый прислушался к тишине.
– Угу, тогда у меня к Вам только два вопроса. Первый – это Ваш муж? Если это он, то я сейчас же застрелюсь у всех на глазах, за то, что только что сделал.
Хелен испуганно молчала.
– И? – закричал на неё Хайк.
– Нет, – рыдая, ответила она.
–Тогда второй вопрос – как Вы собираетесь дальше жить после этого?
Хелен захлопала веками, словно, мокрыми, невероятно отяжелевшими крыльями бабочка. Она так хотела взлететь и скорее выпорхнуть отсюда прочь, но он поймал её, ей не выбраться. Никогда. Он хладнокровно выжал из неё всю кровь и теперь желал её смерти. Он не отступится от задуманного. Она не сомневалась в этом. Что она скажет мужу и как потом всё объяснит сыновьям? Никак. Или? Нет, нет, нет…
Доктор Лиам отсчитал в уме три минуты и, поправив на переносице очки, строго посмотрел в глаза Хелен:
– Это и есть Ваш естественный отбор?
Она медленно подошла к столу и взяла револьвер в правую руку. Все замерли, наблюдая за происходящим. Выстрел был настолько предсказуем, что от осознания этого каждому стало немыслимо страшно. Однако никто не решился выразить всеобщее возмущение и противостоять складывающемуся сценарию.
– Тем лучше для всех, как Вы сами недавно сказали, – подытожил Лиам.
Хелен открыла рот. Она трясущейся рукой глубоко вставила в него ствол и, спустила курок. Пустой барабан щёлкнул, вращаясь вокруг своей оси. Хелен на глазах побледнела, и повалилась без сознания на пол.
Все посмотрели на Лиама Хайка. Он же с сочувствием бросил взгляд на лежащее без движения тело:
– Итак, коллеги, во-первых, окажите ей помощь, видео немедленно удалите и забудьте то, что видели. Не обсуждайте этого.
Кто-то подбежал к Хелен и принялся приводить её в сознание.
– Во-вторых, мы убедились с Вами, что и в психиатрии можно использовать хирургические инструменты. Большая часть озвученных сегодня предложений имеет не только теоретический смысл, но с ними нужно продолжать работать. Напомню, что у нас осталось мало времени для завершения работ. Госзаказ ждать не будет! Все согласны со мной? Не слышу?
– Да, – послышалось в ответ с разных сторон.
– Отлично, коллеги. На этом сегодня поставим запятую. Ответственным исполнителем по дальнейшей работе над проектом я назначаю доктора Ричарда. Вы не против, доктор?
– Нет, нет, – запинаясь ответил врач.
– Так, да или нет?
– Да, да, да, – затараторил Ричард.
– Прекрасно, – улыбнулся Лиам Хайк. – И не повторяйте чужих ошибок, умоляю Вас. Иначе всё не твоё - чужой дождь, чужое Солнце, чужая жизнь.
Лиам встал из-за стола, подобрал с пола револьвер, положил его в карман халата и не спеша подошёл к входной двери. Только он открыл её, чтобы выйти в коридор отделения, как внезапно с криками на него набросился Джейкоб:
– И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную!
Пациент, крепко сжав в ладони кусок стекла, напоминающего лезвие ножа для резки мяса, со всех сил ударил им врача. Струя крови вырвалась из под осколка, торчащего в шее Лиама Хайка. Джейкоб в ужасе завопил на весь коридор и побежал с места преступления, будто его ошпарили кипятком. Хайк пошатнулся, одной рукой быстро вырвал из себя стекло, отбросил его в сторону, улыбнулся, глядя в глаза своих коллег, находящихся в шоке от увиденного, и будто бы попрощавшись со всеми взглядом, абсолютно спокойно рухнул лицом вниз.
Через несколько минут врачи и санитары забежали в палату Джейкоба. Он, крепко сжав в ладони ещё один кусок стекла, тихо лежал на своей кровати, потому что был мёртв. Его кровь медленно стекала с перерезанных запястий на пол, капля за каплей, падая в багровую лужу вечного сна.

Дмитрий ЧУРЗИН

1974 год выпуска. Родился. Учился. Женился. Работал. Служил. Опять работал. В 10 лет мама потребовала от меня обещания не писать стихов. Она филолог, ей виднее.
С 15 лет пробовал себя в прозе. не был оценён ни в приёмных комиссиях института им. Горького, ни на журфаке МГУ. Ну, они взрослые, им виднее. Работал в редакторской группе новостей федерального телеканала. Печатался, делал обзоры в глянцевых журналах для модных бездельниц. Видимо не понравилось, им виднее. С 2003 года востребован в качестве написателя приказов и методических материалов в сфере сожительства охранных организаций и Росгвардии. Оценён и востребован. Даже издавался в специзданиях. Ну, им виднее. Валера (мой персонаж), просто человеческая отдушина, ведь некоторые другие попытки литературного труда от приказов - это отдых. Мне виднее.

ВАЛЕРА

Пришел Валера наниматься на работу обыкновенно, как все. В «кадры» этой конторы он забрел сразу после обеда, не надеясь ни на что, после трех таких же заходов с утра в другие места. Устало перетоптавшись в ожидании начальства, дождавшись его, только после третьего предложения присесть за стол перед кадровиком, Валера примостился с самого краешка, готовый спорхнуть при первых признаках недовольства им.
И хотя кадровик, молодой сытый увалень, неспешно разбиравший Валерины документы, не выглядел опасным, Валера, на всякий случай сумку из рук не выпускал, и, заглядывая через стол, мониторил ситуацию.
Кадровик же, по мере ознакомления с трудовым путем Валеры, впал в явное замешательство, и принялся уже в третий раз перечитывать поданный ему ворох разновозрастных документов. Наконец он выложил перед собой на стол все Валерины аусвайсы и стал сверять Валерину личность с их содержимым. Замешательство возрастало, ибо Валерин портрет ни на одной фотографии не совпадал с его природной индивидуальностью.
Перед кадровиком присутствовал серенький, скучненький мужичёнко, под пятьдесят, лысый как глобус.
Замешательство кадровика было столь очевидным, что оно передалось Валере. Тот вспотел, у него все зачесалось, но почесаться везде он побоялся, и Валера на всякий случай улыбнулся.
После продолжительного обдумывания, кадровик нагнулся к столу, и поманил Валеру к себе. Делая вид, что всё ещё сидит, Валера привстал со стула и тоже подался к кадровику.
– Вы шпион? – прошептал кадровик.
Такого вопроса Валере ещё нигде не задавали, и ответа он не знал.
– Через какую границу переходили? – по-прежнему шепотом спросил кадровик.
Валера понимал, что нужно что-то ответить, и открыл рот, но слов подобрать не смог совершенно никаких, и рот закрыл. Попробовал снова, но кадровик его опередил.
– Вас когда засылали, вам документы перепутали - шепнул кадровик. – Посмотрите, документы выписаны на Толмачева Валерия Федоровича, а фотографии вклеили разных людей.
– Я это везде, – неуверенно начал Валера. Не встречая сопротивления, он осмелел и перешел с шепота на полтона выше. – Я, однозначно! Я не шпион!
– А для чего вы маскируетесь? – не поверил кадровик.
Последний раз Валера маскировался ещё в армии, но не помнил, чтобы его фотографировали тогда. Поэтому Валера снова улыбнулся.
Кадровик выложил перед Валерой его документы, вооружился карандашом, и принялся им тыкать в фотографии.
– Вы присмотритесь внимательней, люди-то разные!
Валера впервые посмотрел на свои документы. На всякий случай он перечитал их от корки до корки, заглянул под обложку.
– Это мои документы, – сказал Валера. – И на них я. Я не шпион, это точно.
– Тогда давайте разбираться, – решил кадровик. – Начнем с водительского удостоверения. Ваши права?
С водительского удостоверения выглядывал юноша с чубчиком, жиденькими усами и бородкой Дзержинского.
Валера решительно закивал:
– Мои, мои! Это сразу после армии получал!
Кадровик вытянул перед собой руку с зажатыми в пальцах правами и стал сличать образы. Валера постарался придать своему лицу официальный вид, и улыбаться перестал.
Внутренне согласившись с анализом, кадровик перешел к медсправке:
– Вы на фотографии?
На медицинской справке была приклеена фотография мужчины с короткой стрижкой и казачьими усами. Без никакой бороды, но в очках с толстенной оправой.
– Я, я! Это я два года назад проходил медкомиссию…
Кадровика ответ не устроил:
– Ну ладно усы сбрить можно, но почему вы сейчас без очков? Вылечили зрение?
Валера расстроился. Как объяснить человеку, что очки он носил всего один день в жизни: поспорил с мастером, что проходит в очках главбуха целый день. Ну и проходил, и на память, опять-таки, на спор, сфотографировался на халяву, мастер тот спор проиграл. А усы он растил два года, у кого как, а у Валеры с детства была мечта отрастить запорожские усы, а росли они у него медленно. Вечно что-то мешало, то работа, то жена. А когда собрался и отрастил, оказалось, что неудобно с ними, вот и сбрил. Всё это было так долго рассказывать, что Валера не стал даже начинать и улыбнулся.
Однако кадровик видимо не спешил никуда. Помусолив медсправку в руках, он с сожалением отложил её в сторону. Но Валерин паспорт вернул ему бодрость и азарт.
Заинтересованные затянувшейся тишиной к рабочему месту кадровика, как бы случайно подошли секретарша офиса Ниночка и её подруга бухгалтер Надя. Обе старательно изображали интерес к содержимому шкафа с архивами, всеми силами пытаясь не шуметь и услышать таинственное перешептывание. Бросая взгляды на Валеру, на документы на столе, дамочки почти расстроились, оказывается тут не так уж и интересно…
Валера, кротко улыбаясь, порхал над стулом. С фотографии паспорта на кадровика смотрел мужчина с бородой как у ямщика, и прической Анжелы Дэвис. Так же, как Анжела Дэвис, мужчина на паспорте был без усов.
– Вы мне хотите сказать, что и это вы? – не унимался кадровик.
– Я, – тише тихого вымолвил Валера.
– Хиппи? – выдал новую версию кадровик.
Уж как только Валеру в жизни не обзывали, но чтобы так! И Валера заговорил.
– Какой такой хиппи!? Да я всю жизнь пашу как трактор, в натуре блин! Да волосатых этих наркоманов и мажоров к нам на фабрику надо загонять! Тунеядцы, однозначно! Я – хиппи, это ж надо!
Валера даже сел на стул от расстройства. У него уже ничего не чесалось, пот высох. Улыбка с лица сползла.
– А почему у вас на этой фотографии вид такой растаманский? – ехидничал кадровик.
Новое оскорбление окончательно добило Валеру, и речь его полилась…
– Да это мне в паспортном столе девчонки прическу дофотошопили.
– Как дофотошопили? В паспортном столе? – пискнули Ниночка с Надей, полностью переключившись с архива на Валеру.
– Ну да! Я долго паспорт не менял, и меня участковый под конвоем привел паспорт делать. И сфотографировали прям там. А причёску мне такую сделали, что бы бинты спрятать.
– Какие бинты? – перестал шептать кадровик.
– А это у меня голова тогда перевязана была. А такую фотографию на паспорт нельзя. Однозначно!
– Чего же вы тогда фотографировались в бинтах? Подождали бы, – спросил кадровик.
– Да участковый заставил! Однозначно! Сказал, что оштрафует, если паспорт не получу. Я и так год почти не делал. Я ему говорил, что подождать надо, когда голова заживет. А они сказали, что мне можно и так. А сами отфотошопили!
– А что у вас с головой? – спросил появившийся из ниоткуда инженер по безопасности.
– Да нормально всё! – не понял Валера.
– Нет, почему голова в бинтах была? – уточнил инженер.
– А, это… Ну я головой об окно ударился, порезался сильно, – пояснил Валера.
В доказательство своих слов, Валера нагнул голову, что бы все увидели шрамы на голове.
Инженер подошёл вплотную, и рассмотрел подробно причудливый рисунок шрамов – затылок, шея, правая щека.
– Хм, – сказал инженер. – Это как же вас угораздило, на работе наверно?
– Не, не на работе, – успокоил Валера безопасника. – Это я домой дрова нёс, а когда в окно лез, головой об окно ударился, оно и разбилось!
– А вы дома дровами топите? – спросил кадровик.
– А вы всегда домой с дровами через окно заходите? – спросил инженер.
Ниночка с Надей затаились в ожидании.
Валера был честным до конца, а без утайки пояснил:
– Да я живу на втором этаже, а квартира у нас в двухэтажном совхозном доме, у нас печка, а сарай во дворе. Вот и приходится всё время за дровами спускаться.
– Всё время через окно? – не унимался инженер.
– Зачем всё время? – удивился Валера. – Через дверь. Однозначно! Просто ночь уже была, я пошел за дровами и случайно захлопнул дверь. Жена спала, и я, чтобы не будить её взял и приставил к окну лестницу. Ну и с дровами полез. Не ходить же сто раз. Жене чтоб не мешать…
– Дальше то, что было? – инженер уже сидя на столе, крепко держался руками за столешницу, раскачивался, скрывая своё полное обалдение.
– Что-что. Жена проснулась, подумала воры, меня нет. Взяла да шарахнула меня утюгом по голове. Она же не знала, что это я был. Я ж тихо лез. Не хотел её будить. Однозначно! Ну я упал. А когда вставал, головой окно задел, и стекло разбилось. Вот поэтому у меня голова забинтованная была. Я им в паспортном говорил, что надо подождать, пока заживет всё. Тогда фотографировать. Однозначно! А участковый сказал, некогда ждать. А девчонки сказали, что в компьютере мои бинты уберут, и будет как надо. А когда я за паспортом пришёл, и ругаться стал, что они из меня чучело сделали, участковый сказал, что переделывать никто не будет. Документ. Вот.
Валера перевел дух, и оказалось, что поле боя осталось полностью за ним. Все слушатели были парализованы, Ниночка с Надей, закрыв лица руками, рыдали, кадровик, закатив глаза, откинулся в кресле, инженер согнулся пополам. И даже за перегородкой кто-то невидимый сотрясал стол в молчаливой истерике.
– А ещё на меня дрова упали, когда меня жена утюгом стукнула, – закрепил успех Валера.
Контрольный выстрел Валеры довершил полный и безоговорочный разгром противника. Такого гогота в этом скучном учреждении не было никогда, и никогда не будет в будущем.
Через несколько минут, стоя в коридоре, охлопывая себя по карманам, Валера радовался:
– Хорошо, что отпустили!
На работу его не взяли.


И СНОВА ВАЛЕРА

Обед уже заканчивался, когда Валера достал из кармана упаковку лекарств, и вынул из неё одну капсулу.
– Это чего? – спросил Серега.
– Да от радикулита принимаю, – солидно и небрежно ответил Валера.
– Слышь, а у меня тоже радикулит. Помогает? Дай посмотреть, может и мне надо, – попросил Серега.
– На, вернёшь потом, – Валера бросил на стол упаковку, и пошел к кулеру.
Серега почитав аннотацию, заинтересовался:
– И как ты их принимаешь?
– Уже пятый день пью, – ответил Валера, набирая воду в стаканчик.
– Пьёшь? – уточнил Серега.
– Нет, блин! В задницу вставляю! – изумился Валера непроходимой глупости приятеля.
Сделав большой глоток воды, Валера проглотил капсулу и запил оставшейся в стакане водой.
– Пью, блин, однозначно! – подтвердил Валера и вышел из столовой.
– Валер! Так ведь это свечи!.. Их как раз в задницу надо! И они вовсе не от радикулита! – заорал вслед напарнику Серега.
Но Валера уже закрыл дверь, и потому не слышал, как рухнул потолок столовой от ржания его лучших друзей.
Направлялся Валера в «кадры», гордый предстоящей своей миссией, и довольный, выполнением предписания врача и наставлений жены. В «кадрах» Валера уверенно толкнул дверь, вошёл и, бодро поздоровался:
– Здрасте всем! Катя, здрасте, СанСаныч у себя? – поинтересовался он у секретарши.
– А, Толмачев! Здравствуйте. Заходите, – улыбнулась Катя.
– СанСаныч, здрасте! Категорически вас приветствую! Это я, – отрапортовал, входя в кабинет начальника Валера.
– Кто «Я»? – не отрываясь от своих бумаг, спросил СанСаныч.
Валера уселся перед СанСанычем на стул:
– Толмачев Валерий Фёдорович, 1963 года рождения, несудимый. Однозначно!
– Тебя вызывали?
– Куда? – не разобрал Валера.
– Пришел, говорю, чего?
– Ну я, это, паспорт принес! – сообщил Валера.
– Зачем?
– Так, новый. Надо копию в дело, однозначно! – разъяснил Валера.
– Ксерокс у Кати, иди и копируй.
Валера, радостный, тем, что дело обещает обернуться быстро и без проблем, живенько направился к Кате.
– Катюша, нужно копию снять, с меня, – обрадовал он секретаршу.
– Как это? Не поняла.
– А вот! – жестом Амаяка Акопяна Валера вынул из кармана новый паспорт, при этом из паспорта посыпались какие-то карточки, листочки, а карман весь вывернулся наизнанку, просыпав на пол мелочь.
– Что, «вот»?
– Ну, паспорт скопировать СанСанычу надо, – пояснил Валера, собирая с пола урожай.
Катя молча скопировала нужные страницы.
– СанСаныч, готово! – обрадовал начальника Валера.
– Что готово?
– Ну, паспорт новый, – напомнил Валера.
– А где старый?
– Украли, – скорбно вздохнул Валера.
– Давно?
– Давно…
СанСаныч забрал копии, достал папку с Валериной фамилией:
– Так что, ты говоришь, с прежним паспортом у тебя вышло?
– Да только со мной СанСаныч такое произойти могло! – заныл Валера. – Вот я вам сейчас расскажу. Вот ей-богу ни у кого таких приключений не бывает!
Валера набрал воздуха побольше, а начал жаловаться:
– Да я, СанСаныч, после смены решил пивка в сквере попить, ну вот, тут, за нашим забором. Купил бутылку, выбрал лавку почище и подальше. Прогнал бомжей. Так хорошо отдохнул! Однозначно! И домой идти неохота так! А тепло было, я и задремал.
Валера ждал от СанСаныча сопереживаний, но тот лишь перебирал бумаги.
– Просыпаюсь, вокруг меня гора мусора, а передо мной менты на лошадях! Гражданин, говорят, ваши документы! Ну, паспорт всегда при мне, я – хвать, а в кармане пусто. А менты говорят, что это вы, гражданин, без документов, пьяный, в общественном месте, делаете. А я им отвечаю, что я не пьяный вовсе, с работы домой шёл, сел отдохнуть. А ещё менты говорят, что это вы, так намусорили в общественном месте. А я им отвечаю, мол, это бомжи мне отомстили, за то, что я их прогнал, и пока я спал, засыпали меня мусором. Однозначно!
– Ты руками-то маши пореже! – приказал СанСаныч, поднимая с пола оброненный Валерой лист.
Валера привстал на стуле, положил руки под себя и сел на них.
– Дальше чего?
Валера продолжил:
– Чего дальше! Чуть лошадью не стоптали, я ж им доказывал, что это не от меня столько мусора. Вообще не верят! Что не пьяный – не верят! Что бомжи – не верят! Гады! Однозначно! В отделение повели. Я им говорю, что работаю рядом, за забором, там все меня опознают. Нет, повели как каторжанина какого.
Валера, сидя на ладонях, подпрыгивал и качался на стуле.
– Я им говорю, что сам пострадавший, у меня паспорт украли. А они ржут: «Вот и напишешь заявление!» А конвоируют прямо перед собой, на виду всей нашей конторы. Стыда то, СанСаныч! Позору то! – Валера всхлипнул. – Я уж ментам говорю, давайте я хоть рядом с вами пойду, чего вы меня как под арестом ведёте! Давайте я пойду рядом, за стремя подержусь, будто мы знакомые, будто мы просто с вами разговариваем! Ни в какую! – Валера напряг память, и выдал: – Сатрапы! Однозначно! Вот ведь опозорили перед всем коллективом!
– Ну а в отделении разобрались?
– Какое там! В обезьянник посадили, с отребьем каким-то. Пока жена не приехала, пока штраф не оплатила, не отпустили, – возмущался Валера.
– А с паспортом чего?
– Чего! Заявление им написал, и поехал к себе в паспортный. Вот новый паспорт сделал.
– Там же, у себя в Талдоме?
– Не совсем, мы квартиру получили, ещё тёща на очередь становилась, давным-давно, вот теперь въехали, правда, дом не новый… – не без гордости сообщил Валера.
СанСаныч прибрал Валерины документы, и кивком головы отправил Валеру трудиться. Закончив трудовую вахту, Валера, не заезжая домой, направился на дачу, где его ждала семья.
Дача, впрочем, не принесла Валере ощутимого отдыха, жена, тёща, сад-огород, какой там отдых! Однако Валера давно смирился со своей участью, и уже почти не замечал трудностей и тягот семейной жизни. А уж когда в воскресенье жена отправила его домой, решив остаться с мамой на даче, то Валера и вовсе обрадовался – летний вечер, дома в одиночестве, это же и есть отдых.
Жена, впрочем, не позволила Валере расслабиться, резонно считая, что досуг мужа нужно чем-то занять, и нагрузила его сумками с ягодами, героически выращенными и отважно, собственноручно, собранными на участке.
Добравшись на трёх разных автобусах домой, Валера убедился в невозможности выполнить в точности указание жены – вымыть, перебрать и заложить ягоду в холодильник. Сограждане, сопутствовавшие Валере в общественном транспорте, нещадно набившись в автобусы, подавили весь урожай. В пакетах хлюпало, из сумки капал сок. А поскольку сок капал, видимо, давно, а Валера этого не заметил вовремя, то его, почти новые летние, светло-серые брюки, были обильно покрашены натуральным фиолетовым красителем.
В расстройстве от такой несправедливости, Валера вышел на площадку, и со словами:
– Родная!.. Сдалась тебе эта смородина! – швырнул пакеты в мусоропровод.
После этого Валера бросил штаны в стирку, и в одних трусах засел в засаду перед телевизором, готовясь к завтрашнему рабочему дню.
В сознание Валеру вернул телефонный звонок.
– Валер! Ну, ты всё сделал? – поинтересовалась с дачи жена.
– Ну, Тань, нафиг тебе эта смородина! Конечно, я не сделал ничего! Подавили мне всю смородину. Я как домой пришел, так и ахнул! Ну, в кисель! Брюки ещё покрасились! Как думаешь, отстираются? – пожаловался жене Валера.
– Ты с ягодой что сделал? – перебила жена.
– Да выкинул я её нафиг! Отстираются брюки? Чем мне их…
– Куда выкинул?
– В мусоропровод…
– А деньги ты убрал?
Настороженное молчание с обеих сторон длилось вечность.
– Какие деньги? – насторожился Валера.
– Придурок! В сумке! Под смородиной! Была! Моя! ЗАРПЛАТА!
Свет померк у Валеры в глазах. Какие-то созвездия заплясали и пропали в черной дыре. Из чёрной дыры грозно гремел голос жены:
– Мы жить, на что будем? Иди, доставай из мусора. Быстро!
Зарплата жены Валеры была существенно выше его собственной, а в этом месяце у Валеры ещё и были кой-какие виды на часть Таниной зарплаты… Ощущение надвигающейся семейной катастрофы, придало Валере сил. Вектор движения придала жена:
– В ЖЭК беги, за ключами от мусорки!
Как был, в трусах и тапочках Валера вылетел из подъезда, одинокий фонарь игриво мигнул ему из темноты двора и погас. Ночь встретила Валеру тишиной.
Дверь мусорки, конечно, была заперта. Валера бегом направился в ЖЭК, где сонная диспетчерша, обрадовала его тем, что мусор вывозить будут не раньше пяти утра, ключ от мусорки у дворников, дворники, вообще-то, живут в соседнем доме, но сегодня их там нет, отпросились до завтра, а других ключей нет ни у кого.
После долгих уговоров, диспетчерша разрешила Валере взломать замок, взяв с него твёрдое обещание завтра же принести взамен новый.
Валера, подобрав кирпич, долго возился с навесным замком, и наконец, победил его, раскрошив кирпич и раскровянив руку. Распахнув дверь в мусорку, Валера уже собрался приступить к поискам пропажи, когда космический мрак мусорки разрезал свет фонарика:
– Милиция! А ну выходим все!
Строгий голос не оставлял вариантов, и Валера решил сдаться в плен:
– Ребят, я щас всё объясню!
Подняв руки, Валера вышел из мусорки и предстал перед ППС. Как был. В трусах и тапочках.
Не дав Валере ни секунды, стражи порядка запихнули его в бобик, и поехали. Мольбы Валеры эти гордые джентльмены не слушали, пояснений не ждали, лишь бросили ему добродушно:
– Заткнись, урод голый!
Когда Валеру вводили в здание райотдела, он попробовал снова наладить конструктивный диалог, но тут его завели за решетку, где и заперли.
Оставшись в одиночестве, Валера заподозрил, что мусорщики могут приехать раньше него. Страх придал сил, сам собой открылся рот, и кто-то изнутри Валеры заорал:
– Ребята, выпустите! Ау! Эй! Да я ж свой! Я ничего не сделал! Выпустите! А-а-а-а!
Его крики никого не заинтересовали. Паника, а это была именно она, подсказывала Валере совершеннейший бред.
– Вы нарушаете мои конституционные права! Вы нарушаете положения Женевской конвенции о правах человека!
Привлечь внимание к себе, апеллируя Женевской конвенцией, не вышло. Тем более, что Валера не знал кроме названия о конвенции ничего, и развить мысль дальше не мог.
– Я требую адвоката! – страдал Валера, но в отделении даже мухи не летали.
Отечественная милиция обладала высокой психологической устойчивостью, и нервничать из-за нарушения прав человека не желала.
– Я ни в чем не виноват! Отпустите меня! – тряс Валера решетку.
Наконец, на шум, к Валере подошёл сержант, который его привёз, с каким-то лейтенантом. Лейтенант одет был по-семейному, в расстёгнутом мундире и с папкой в руках.
– Ну, рассказывай, Сергеев, – разрешил офицер сержанту.
– Товарищ лейтенант, – начал Валера, – да я же не делал ничего!
– Красина, дом восемь. Сигнал от жильцов. Какая-то голая обезьяна взламывает мусорку второго подъезда. Перебудил всех. Мы подъехали, а он уже внутри, – изложил сержант.
– Кто такой?
– Толмачев Валерий Фёдорович, 1963 года рождения, проживаю – улица Красина, дом восемь, второй подъезд, пятый этаж, квартира 57, – собранно отрапортовал Валера.
– А чего ты там про права человека орал? – поинтересовался лейтенант.
– Ничего! Я хороший, товарищ лейтенант! Я вам щас всё объясню. Я в мусорку… документы по ошибке выбросил, вот и нужно было их спасать.
– Не врёшь? – наклонил голову вбок лейтенант, рассматривая Валеру.
– Да ну, ей-богу товарищ лейтенант!
– Кто подтвердить может?
– Жена моя, только она на даче сегодня, – заверил Валера.
– Ну, вот приедет, пусть подтверждает. Прямо тут, – приговорил лейтенант.
– Товарищ лейтенант, – закричал Валера, – отпустите ради Христа! Я ж не сделал ничего! Я живу в этом доме!
Лейтенант, несколько поразмыслив, обернулся к окошку дежурного:
– Серёга, вызови сюда Карпова. А ты помолчи пока, – приказал Валере.
Полный исключительной гордостью за цельность и гармоничность своего внутреннего мира, к лейтенанту подошел прапорщик Карпов.
– Пал Сергеич, посмотри, говорит, в твоём доме живёт, – уважительно попросил лейтенант.
Прапорщик подошел вплотную к клетке, и, молча, не двигаясь, шумно втянул носом воздух. Валера оробел, и на всякий случай отодвинулся вглубь обезьянника.
– Нет у нас таких, – вынес вердикт Карпов, развернулся и ушел.
Лейтенант тоже, развернулся, было, но Валера, сознавая, что после такого авторитетного мнения, которое только что прозвучало, интерес к нему пропадет надолго, завопил:
– Товарищ лейтенант, я ж только месяц как въехал! Конечно, меня не знает никто! Я не террорист! Я документы искал!
Лейтенант, остановился, и пристально поглядел на Валеру. В трусах и тапочках Валера выглядел не убедительно, но не опасно. Вздохнув, лейтенант собрался, было что-то сказать, но тут из коридора, качаясь как башенный кран, вышел высоченный майор, и, попытался выйти из здания.
– Андрей Виталич! – завопил Валера. – Вы же меня знаете! Подтвердите вот им, что это я, Толмачев!
Майор устало вздохнул, оценил обстановку, взглянул на Валеру, и обратился к лейтенанту :
– Чего это?
– Вынули из мусорки, по Красина восемь, документов нет, говорит, живет в этом доме, подтвердить некому.
– И всё?
– И всё. Вы его знаете? – удивился лейтенант.
– Толмачев Валерий Фёдорович, 1963 года рождения, проживает – улица Красина, дом восемь, второй подъезд, 5 этаж, квартира 57. Я ему паспорт выписывал 23 числа. Не регистрируй его Трофимов, отпусти. У него и так жизнь тяжелая, – майор ушел.
– Спасибо, Андрей Виталич! Век не забуду! – со слезами на глазах прокричал Валера.
Лейтенант почесал ухо, плечо, порылся в карманах, открыл и закрыл папку.
– Серёга, – скомандовал лейтенант дежурному, – выведи этого придурка за ворота, пусть идет.
Ликованию Валеры предела не было. Ему хотелось пожать руку и обнять этого доброго и справедливого офицера. Но лейтенант замахал на голого Валеру руками, и удалился.
– Спасибо, братцы! Вот спасибо! Поверили!
– Иди, иди, – подталкивал его сержант.
Оказавшись на улице, Валера припустил бегом, надеясь, что никто не влезет во вскрытую и доступную для всяких уголовных типов мусорку. Когда до дома оставалось совсем немного, рядом с Валерой, как НЛО, материализовался автомобиль ППС. Некоторое время они двигались параллельно друг другу.
– Шире шаг! Ровнее дыши! Ногу, ногу правильно ставь! – раздалось из открытого окна машины. – Стой, раз, два!
Валера не останавливая свой бег, поздоровался:
– Здрасте!
– Стой, говорю!
Валера остановился. Сержант, не выходя из машины, оглядел Валеру и предложил:
– Залезай, поехали в отдел. Пускай там разбираются, чего ты по ночам бегаешь.
– Ребята, я там только что был. Меня отпустили. Я ничего не делал! – затараторил Валера. – Отпустите меня!
– Раз ты там уже был, и тебя уже один раз отпустили, и ты ничего не сделал, то тебя опять отпустят. Чего нервничать? – вывел логическую цепь сержант. – Залезай!
Валера покрутил головой, выискивая возможные пути отступления, но сержант поманил его пальцем, и испугал:
– Даже не думай! Лезь в машину.
Вздыхая, сдерживая слёзы, Валера уселся в машину.
– Я вас, ребята, совершенно искренне заверяю, в отделении никто не обрадуется моему появлению! Трофимов меня отпустил, – вспомнил Валера фамилию, безусловно, достойнейшего из «милиционэров». – Однозначно!
Однако джентльмены на передних креслах молчали до самого отделения.
– Ты чего припёрся? Забыл чего? – спросил лейтенант Трофимов ввалившегося в помещение Валеру.
Из обезьянника раздались нестройные аплодисменты.
Вслед за Валерой, неспешно вошли доставившие его сержанты, и Трофимов понял всё.
– Дегтярев, чего вы его опять привезли?
– Ночь, а он бежит голый в тапочках, – пояснил сержант.
– Товарищ Трофимов! – горестно кричал Валера. – Я им говорил! Я всю дорогу предупреждал, что вы их не похвалите!
– Убирайся, – скомандовал Валере Трофимов.
– Есть! – Валера бросил руки по швам, развернулся на правой пятке, и вышел.
Подхватив тапочки в руки, махнув ими на прощанье на проходной, Валера вновь направился к дому.
Небо серело с востока, ноги легко несли Валеру. Он мечтал, как расковыряет гору мусора, и завтра жене представит её зарплату, в лучшем виде, и Валера не заметил, как перед ним, со скрипом тормозов, остановилась машина ППС.
Понимая, что свидание с Трофимовым снова отдалит его от поисков денег, а вероятность того что его вновь отпустят уже невелика, Валера, не снижая скорости, зайцем метнулся в сторону.
Однако у этого экипажа, наверное было отлично по физо, и сержант выскочил из машины, нагнав Валеру, сбил его на землю и стал воспитывать. Вдвоём с подоспевшим напарником, сержант запихнул Валеру в машину.
Третье появление Валеры в отделении, было встречено дружным ржанием экипажей находящихся в дежурке. В обезьяннике раздались овации. Внос Валеры в клетку сопровождался его воплями:
– Товарищ Трофимов! Спасите! Меня снова задержали! Ну, сделайте что-нибудь!
На лице Трофимова можно было прочитать одно простое чувство – и зачем я на свет народился?
– Костылев! Вы что на него специально охотитесь? Вы за ним следили, что ли?! На кой ляд вы его обратно приволокли?
Сержант Костылев, не понимая причины смеха сослуживцев и ярости Трофимова, решил оправдаться:
– Так ведь, ночь. А этот голый бежит, и в руках что-то держит. Ну, явно украл что-нибудь!
– Вышвырните его отсюда! – приказал Трофимов.
Валеру отперли, и повели на улицу. Однако, он, неожиданно упёрся.
– Товарищ Трофимов! Что же это такое! Никак до дома не дойду! Дайте мне справку, что вы меня отпустили. А то, ведь снова к вам попаду! Однозначно!
Трофимов скривился, подобные справки не предусмотрены, но перспектива всю ночь заниматься этим горланящим придурком, а утром отчитываться перед начальством решительно ему не нравилась. Трофимов зажмурился, представил свой утренний доклад, яростно потряс головой в ужасе.
– Серёга, дай штамп! – скомандовал Трофимов дежурному. – Придурок, протяни руку!
Валера безошибочно догадался кто здесь придурок, боязливо протянул левую руку. Трофимов со всех сил шарахнул печатью по плечу Валеры.
Валера стоял в одних трусах посредине дежурного помещения, на плече его красовался синий оттиск печати отделения, вокруг него, сгибаясь пополам, давились от смеха постовые. Валере на ум пришел невольничий базар, в каком-нибудь Алжире, на него повеяло запахом моря, где-то там, на берегу его ждали галеры.
– Вон! – заорал Трофимов.
Уже совсем рассвело, когда Валера прибежал к дому.
Мусоровоз, лязгая железными бортами, и моргая поворотником, уже выезжал со двора. Валера попробовал его догнать, кинулся наперерез, крича и махая руками, как потерпевший крушение турист, бросается за проходящим мимо его острова кораблём.
Но чудеса бывают только в сказках, и мусоровоз уехал.
Валера вернулся к своему подъезду, сел на лавку и заплакал. Отдышавшись, он поднялся в квартиру, но оказалось, что замок двери захлопнулся. Ключей у Валеры не было, ведь в трусах нет карманов. Да и не до ключей ему было, когда жена по телефону его отправила… ЖЕНА! ГОСПОДИ! НУ ЗА ЧТО?
Валера знал, что жена приедет с первым утренним автобусом. Захотелось, умереть, родиться снова и уже больше никогда не жениться. Валера свернулся калачиком на скамейке и впал в забытьё.
– Ты чего здесь делаешь? – услышал Валера.
Перед ним стояла жена. С сумками. Валера зажмурился:
– Тебя Тань, встречаю.
– Чего ты голый-то, придурок?
– Жарко было, – прошептал Валера.
– Бери сумки, пойдём домой. А то на работу опоздаешь.
Поднявшись на лифте, войдя в квартиру, Валера начал на кухне разбирать сумки, не зная как сказать Тане, что её зарплата погибла.
Вдруг, из пакета с крыжовником, на пол выпал конверт, он раскрылся, и из него высыпались купюры.
– Тань, а тут конверт какой-то! – позвал жену Валера.
– А, это зарплата моя! Я думала, что тебе в сумку убрала, а оказалось, у меня осталась, – вошла на кухню Таня. – А что это у тебя на руке?

На работу Валера не опоздал, но приехал с синяком под глазом. Что не мешало пребывать ему в хорошем настроении. Авторитет жены, и без того высокий, вырос в сознании Валеры существенно. А синяк дело житейское. В первый раз что ли?!



Татьяна ПРИХОЖАН

Родилась и проживаю в г. Хабаровске. В 2003 г. окончила Сибирский Государственный университет телекоммуникаций и информатики, в 2012 г. – Дальневосточный государственный гуманитарный университет. Работала в сфере информационных технологий, образования и культуры. В свободное от работы время пишу короткие рассказы (фантастика, мистика, хоррор) и стихи для души. Увлекаюсь фотографией и живописью. Награждена дипломом лауреата литературного конкурса рассказов жанра «Horror» от издательства «Союза писателей» (г. Новокузнецк). Писательский дебют состоялся в 2017 году с публикации рассказа «Суперлунные истории» в сборнике рассказов с одноименным названием и презентации рассказов и живописи на первой персональной выставке «Странствия бессмертной души».
ЭМПАТ

Я стоял на крыше высотки и смотрел на спящий город. В эфире моих вибраций звучали лишь тихие отголоски чужих сновидений. Повернувшись к камере, установленной на штативе, я включил запись и присел на выступ крыши напротив нее.
«В день моего рождения боль матери обрушилась на меня словно огненная лава, заставляя еще сильнее устремиться вперед. Сломанная ключица, распахнувшиеся паруса легких и долгожданный крик облегчения от того, что больше нет чужой оглушающей боли. Но я тогда, конечно, не понимал, что рождение в муках было только началом моей жизни в океане людских страданий. Любой, к кому моя душа привязывалась, становился для меня источником ощущений, диапазон которых простирался от легкой игривой радости до тяжелых эмоциональных состояний. Чувствовал ли я хоть что-то свое, хоть когда-нибудь? Не могу этого утверждать наверняка. Чужое настроение подхватывало меня, словно волна и либо ударяло со всей силы о скалы душевной боли, либо возносило к седьмому небу невыразимого счастья. Хотел бы я быть кем-то иным или вообще никогда не рождаться? Не буду скрывать, что такие мысли не раз посещали меня в часы осознанного одиночества.
Присутствие любого живого существа, к которому я испытывал чувство симпатии или любви, невидимыми сигналами вызывало ответные импульсы в моем теле. Бабушка, у которой отнялись от старческой немощи ноги, даже не подозревала, что мои многочисленные ушибы на руках и ногах – результат ее неустойчивого положения в пространстве. Ужасная мигрень уставшей от жизни матери, это мои утренние обмороки и носовые кровотечения. Агрессия отца, вызванная его внутренними противоречиями, – постоянные отравления и рвота. Странное состояние глубокого интуитивного осознания, когда входная дверь еще не открылась, а ты уже знаешь какое настроение принес в дом родной человек. Лучший друг, которого избивали старшеклассники, а ты лежал на снегу в другом конце города от него, заливая снег кровью. Но были и моменты просветления. Когда мы вместе с соседским псом словно одно существо в едином порыве сознания, воли и захватывающей радости, бежали абсолютно счастливые, собирая ароматы полевых цветов и пыльцу на одежду и шерсть. Вы когда-нибудь замечали, насколько заразительным может быть бесхитростное счастье собак? Животную природу чаще всего недооценивают или вовсе стараются подавить. Иногда, когда это происходит, мне становится труднее дышать. Каждой клеточкой нервной системы я чувствую, как внутри некоторых людей бьется о принципы, культуру и воспитание их дикая темная часть. Всем своим существом я знаю, что рано или поздно она возьмёт верх в этой борьбе, ослабленная алкоголем или критической ситуацией, потому что сам являюсь частью этой первобытно-интуитивной силы, не уничтоженной эволюцией сознания.
Большая часть моей жизни прошла в безуспешных попытках перестать бесконтрольно впитывать чужие паразитарные посылы. Все изменилось, когда я встретил Ее. В какой-то момент она стала мне так близка, что я уже не мог различить, где заканчивались ее чувства и начинались мои. Огонь ее жизненной искры горел настолько ярко, что ей были несвойственны приступы меланхолии, депрессии, зависти и злобы, и я, обреченный судьбой блуждать в противоречивых лабиринтах чужих чувств, всем своим существом устремлялся к ней, чтобы ощутить хотя бы отголосок ее внутреннего жара. Вся дрожь ее души отдавалась во мне эхом, заполняя меня силой любви и жаждой жизни. Когда однажды я спросил, почему она выбрала меня, то услышал в ответ, что я – Тихая Гавань ее души. В тот момент она даже не догадывалась, что моя личность была лишь жалким ее подобием.
Прошло пять лет уютного счастья, пока однажды я не почувствовал тихую душевную горечь, стремительно расползавшуюся в ней вместе с раковой опухолью. Один день сменял другой, в то время как мы оба медленно умирали, вот только она по-настоящему, а я…
Врачи, как всегда, затруднялись с моим диагнозом. Я чувствовал ее боль как свою, ощущая каждой клеточкой, как ее опухоль разрастается. Я несколько раз сдавал анализы, которые показывали, что я абсолютно здоров. Она гнала меня от себя, пытаясь избавить от боли, но расстояние не могло разорвать нашу связь. Ей становилось все хуже, а я не мог ей помочь. Не мог впитать ее мучения, избавить ее от них или хотя бы их облегчить. Словно кривое зеркало я искажал реальность, все еще оставаясь при этом живым. Болезни понадобилось всего несколько месяцев, чтобы тихо и решительно ее сгубить.
Когда она умерла, я сразу это ощутил. Будто обрезали пуповину. Бесконечная боль сменилась пугающей внутренней пустотой. Внутри меня больше не было ее любви. Не было вообще ничего. Ее жизненная сила меня оставила. Я снова стал никем – жалким отражением чужих случайных эмоций. Где-то глубоко на дне моего существа, куда не могли проползти чужие мысли и идеи, я понимал, что так больше продолжаться не может. И вот я здесь, почти равнодушно рассказываю свою историю, которая по иронии судьбы никогда не была моей собственной на самом деле.
Поэтому если Вам с детства внушают, что умение сопереживать – это дар, не верьте! Это самое настоящее проклятье».
Я выключил камеру. Пульт бесшумно выпал из онемевших от холода пальцев. Новый я, очищенный правдой последней исповеди и совершенно пустой внутри, стоял на той же крыше высотки, в последний раз вдыхая аромат тревог, страхов и еле уловимых нот любви мирно спящего города.


Августа ПЕТРОВА

Родилась в селе Ново-Пески Курганской области Мишкинского района в 1947 году. Окончила школу, затем Шадринский сельхозтехникум. Работала зоотехником – селекционером в г. Катайск Курганской области. В дальнейшем работала управляющей станции по техническому обслуживанию животных ферм. Была внештатным корреспондентом районной газеты «Знамя». Выпустила книгу «Дорогами моей души», размышления об общечеловеческих ценностях в прозе и стихах, аудиокнигу «Ода матери», книгу «Современные сказки» (сборник поучительных авторских сказок для детей и взрослых). В настоящее время живу в Москве.
РУССКИЙ СЕВЕР

Жизнь не стоит на месте, все течет, все изменяется. Одни уходят из твоей жизни, другие появляются.
Я много слышала о Севере, о красоте его природы. Моя знакомая работала на Севере вахтой, то есть месяц работает, месяц дома. Она пригласила меня съездить с ней. Я была свободна, могла работать, где хотела, к месту, как говорится, не привязана. И легко согласилась съездить с ней. Тем более что мне очень нравится все новое, неизведанное.
Дорога, по которой мы ехали, была необыкновенной. Сначала мы ехали поездом по одной ветке, когда шел встречный, мы уступали ему дорогу, а потом двигались дальше. Для меня это тоже было новое. Может, кому-то из пассажиров это было не очень приятно – ехать так долго, но меня все устраивало. Из окна нашего поезда я видела совершенно другой ландшафт. Природа была другой: то огромные деревья, то карликовые березки, местами была непроходимая топь, болота. Иногда ветви деревьев готовы были проникнуть в наше купе. Они, наверное, тоже недоумевали: «Что такое движется и нарушает тишину леса?». Кругом была такая красота, все было в зелени, и только белоствольные березки иногда виднелись среди этой зелени. Доехали до станции, там встретила нас машина, тоже северного изобретения, высокой проходимости. Мы приехали на место, где нас ожидали. Небольшой поселок, где качают нефть. Народу немного, только рабочие, которые обслуживают буровую. Там стояло несколько бараков для рабочих. Так же был медпункт, диспетчерская, возможно, бухгалтерия, точно не знаю. Вообще, я не интересовалась этим. Мы поселились с моей знакомой в комнате. Все меня устраивало. Было лето. Север я представляла совсем другим – холод, ветер, дождь и тому подобное, а оказалось все наоборот: в это время стояла настоящая жара, до сорока градусов.
Солнце светило и днем и ночью. Был день – все двадцать четыре часа. Вот как хочешь, так и спи. Где ночь искать – неизвестно.

Гляжу я на небо, вижу – Солнце нам светит
И дарит покой. И светом Солнца земля озарилась,
Вот вечер настал. Вновь гляжу я на небо,
Хочу серпик луны увидать я на нем,
Но вижу я Солнце, оно радостно светит,
Но что изменилось в душе у меня,
Хочу, как прежде, увидеть я ночью
Ночное светило Луну и звездочки яркие, светлые,
Но нет их, ищи не ищи,
Вновь Солнце я вижу.
И грустно, и больно в груди у меня,
А Север нас всех удивил и сказал:
«Могу день я продлить бесконечно,
Могу ночь удлинить,
Мне все нипочем».
Понемногу к этому я привыкла.
Природа здесь была необыкновенной:
огромный лес, местами болота.
На Севере лес высоко поднимается,
Вот кедр стоит высоко над землей,
В ветках кедра белка там прячется,
Хочет орешки кедра погрызть,
Рядом ель примостилась.
Лапы веток развесила там.
Вот сосенка тут вновь поселилась,
Рядом березка вновь жизнь обрела,
Белоствольная, крепкая, юная,
Всех сразила своей красотой,
И осинка вдали где-то прячется.
Вот он лес – и густой, и смурной,
Тянет он своей тайной, своей красотой,
Сколько мыслей о нем светлых, радостных тайн,
Сколько тайн они знают о всем,
О наших предках, о всех их мечтаниях.

Я старалась не ходить одна, так как знаю – все это опасно. Один раз со знакомой мы решили прогуляться, дойти до буровой, где стояла качалка – нефть качают. Мы вышли из поселка и пошли. Обратно вернулись совершенно с другой стороны. Хотя нам казалось, что шли мы той же дорогой. Все это не так просто. С этого дня прогулки я прекратила. Далеко от поселка не ходила. На болото за ягодами тоже не пошла. Ягод огромное количество, все усыпано ими. Экологически чистый продукт лежит просто под ногами. Местные жители собирают их по-особенному. На спину вместо рюкзака одевают металлическое ведро, очень большое, в руки берут инструмент в виде вилки, им берут ягоды и ссыпают их в это ведро, не снимая его со спины. Затем дома берут специальную доску и ягоды медленно по ней рассыпают, мусор остается, а чистые ягоды ссыпают в емкость. Мудрость нашего народы велика. Всегда найдут метод решения любой проблемы. Вокруг поселка росло огромное количество белых грибов. Они были больших размеров. Откуда-то из-за границы привозим себе в страну ягоды и грибы, продаем их втридорога, а в своей стране эти экологически чистые продукты просто пропадают.
На Север я приехала не только любоваться природой, но и работать. В медпункте я проводила сеансы массажа, кто в этом нуждался. Желающих было много. Меня пригласили провести сеанс массажа в другом населенном пункте. До него дорог вообще не было, только летали на вертолете. Раньше я не летала на такой машине, но страха не испытывала. И во время полета товарищ, который меня сопровождал, спросил у меня, как я себя чувствую и что ощущаю во время полета. Я ему ответила, что ощущаю себя, но ощущение сравнимо с ездой на тракторе С-100 по пашне. Он рассмеялся и сказал: «Ваше сравнение точное». Правда ли это сравнение, я не знала, так как на тракторе я никогда не ездила по пашне, и вообще не ездила. Пусть останется это тайной. Во время полета я смотрела на землю. Видела болота и озерки среди них. Они смотрелись как голубые блюдца среди зелени. Конечно, захватывающее зрелище, ни с чем несравнимое. Я не боялась, что мы можем упасть и остаться здесь навсегда. Я всегда думаю, что на все воля Божья, поэтому и страха у меня нет.
Меня пригласили провести сеанс массажа. Мальчик не ходил, лежал, у него было размягчение кости тазобедренного сустава. Андрей привозил меня на машине к себе домой, и я работала с мальчиком. Юра оказался очень любознательным ребенком. Он обо всем меня спрашивал, ему было все интересно. Он всегда с радостью встречал меня. И с его лица все время не сходила лучистая улыбка. Мы ближе познакомились с его мамой Ольгой. Она очень за сына переживала, но потом доверилась мне. Мы даже как-то с ней подружились. Я и ей проводила массаж. Я рада, что она осталась очень довольна моим массажем. Юра постепенно поправился благодаря докторам, и, надеюсь, мой массаж тоже помог ему подняться и встать на ноги. Сначала ходил на костылях в школу, пошел на костылях, мне кажется, в третий класс, но не комплексовал. Бегал по коридору, как будто и нет костылей. Потом стал ходить и без костылей. Какое это было счастье для всех, особенно для родителей! На эту тему у меня возникли такие слова:
Он лежал на постели, в уютной кровати.
Маленький мальчик с улыбкою грустной в глазах,
Закрытый от мира, друзей и подруг.
Как грустно, печально ему, одиноко.
Вот опять он в окно глядит неустанно.
Так хочется прыгнуть, вскочить, побежать.
Но нет той силы, чтобы быстро подняться.
Болезнь ног дает знать о себе.
И радость душа опять заглушила,
И слезы несчастья текут с его глаз.
«Мама, когда я пойду? – шепчет он ей.
– Я так хочу бегать, кататься, шалить,
Но только запреты кругом».
Мой мальчик, настанет то время,
И ножками снова пойдешь
И забудешь всю грусть и несчастья,
И печаль от тебя отойдет.
И вот наступило то время.
И брызги счастья сверкнули в глазах:
Он встал и пошел,
Отбросил он в сторону детское горе,
Печаль и страдания ушли далеко.
Он радостен, счастлив, удачлив,
Ему все нипочем.
Счастья желаю тебе от всей души!
В словах, которые я посвятила этому маленькому мальчику, я выразила и боль моей души. Мне было так больно смотреть ему в глаза, что слезы иногда хотели прорваться. Но нельзя было даже виду подать этому мужественному мальчику, и его родителям, которые тоже ждали исцеления своего ребенка. Иногда и массаж приходится проводить с болью в сердце и душе.
Много неприятностей мне доставляли комары, они были огромные, без сеток иногда было страшно выходить. В помещении были установлены приборы, которых комары боятся. Север я посещала несколько раз, но мечта моя так и не исполнилась – хотела покататься на оленьей упряжке, но там, где я была, их не было. Может, зимой можно было прокатиться, а я все время ездила летом. Летом там можно было и загорать не хуже, чем на юге. Песок чистый, белый, но когда ступаешь на этот пляж, назовем его так, то внизу под этим песком чувствуется пустота. Я ее реально ощущала, просто бездна. Поэтому никогда не ложилась загорать на этот песок. Когда посещала качалку, где качают нефть, меня там помазали нефтью, сказали: «Это ритуал», а я и не возражала. Просто я еще познакомилась с уголком нашей страны, такой необъятной, такой любимой и ни с чем не сравнимой. О Севере мне писать почему-то очень непросто, конечно, я мало была на Севере, я просто хотела написать свои восприятия личные, но мне трудно это удается. Хочу написать о лесе, но ничего не идет в голову. Я просто подумала, что наш Север не так прост, как нам кажется, просто нужно попросить разрешения писать о нем. Он очень загадочен, я не хочу его разгадывать, просто хочу описать свои ощущения при встрече с ним. Хочу, чтоб он был в моей будущей книге, как лучик солнца осветил ее своим волшебством. Красота Севера – она необыкновенна. Там проживает самый мужественный народ нашей страны.
Слова, что сложились о нашем Севере:
На Севере нашем так мало дорог,
На Севере нашем сплошные снега.
Вот небо накрыла огромная туча,
И вьюга завыла, пугая собой.
И ветви деревьев устало склонились
От снега, что вьюга с собой принесла,
Замела все дороги и звери все скрылись,
Запрятались в норы свои.
А мороз все крепчает, крепчает,
И нет остановки ему.
Вот в домах вдруг свет появился,
И тонкий дым из трубы повалил,
И стало тепло и уютно
В этой гулкой морозной тиши.
Вот солнышко встало и все осветило –
Каждый двор, каждый дом, уголок.
И птицы запели весело, радостно,
И нет там печали, тревоги,
Что раньше была.
Солнце дарит нам свет, и тепло, и заботу,
Искорку счастья вселяет в нас,
А много ли счастья нам надо?
И мир, и любовь я делю пополам.
Моя знакомая, зовут ее Галя, пригласила меня в баню. Гигиену-то надо соблюдать. Я-то к бане не привыкла, у нас ванна, и париться я не умею, но Галя-то умеет, еще как. Один раз так напарила меня крапивой, что у меня появилась еще одна спина – вот такое у меня было ощущение после крапивного веника. Но после этого спина долго не болела, наверно, боялась этой экзекуции. Во время другого приезда она решила испытать на мне какие-то игольчатые веники. Мало ей показалось крапивы. Конечно, она у нее везде растет, что ей, жалко, что ли, крапивы. Но я-то не знала о ее намерениях, думала о березовом венике, таком родном, мягком душистом. И на тебе: иголками по спине, да еще мокрой, распаренной. Как ежика по мне катала, я еле выдержала, но все же пощады попросила. Итог был таков, что я была вся в иголках, как будто ежик сбросил с себя все иголки и убежал, короче говоря, слинял ежик, не выдержал. Вот я сидела и выцарапывала все иголочки. Вот такие слова сложила моя душа:
Вот Галя в баню меня привела,
На полок свой меня затащила,
На голову шапку дала
И на каменку воду лила.
Вот пар загустился, пошел,
Он жег мое тело и душу.
Вся потом я облилась
И Галя тут добралась до меня.
Хлестала игольчатым веником –
Ей мало крапивного веника было,
Решила испытать и игольчатый.
Я крепко держалась и даже не пискнула,
Решила ей силу свою показать,
Но очень ошиблась я в силах своих.
Я вновь попросила пощады
И веником бить меня прекратить.
Я слезла с полка и встала я на пол.
Она вдруг холодной водою меня облила.
Какое же счастье тут было,
В стихию свою попала тут я.
Вот оно, счастье какое
Холодна водица мне принесла.
Вернулась из бани я.
Сестра Александра Меня дома ждала.
Вернулась живая. «Живая!» – я ей говорю.
Накрыла самовар и баранки дала,
И сели мы трое за стол, пили и ели,
Затем успокоились и дружно запели
О том, обо всем, о былом.

Сейчас я хочу немного остановиться и вспомнить о нашей бане. В детстве, я помню, когда жила в деревне, то каждую субботу топили баню, топили не только мы, а все село было занято этой процедурой. По всему селу вился банный дымок. Женщины с коромыслами на плечах, с двумя ведрами шли на озеро за водой. Так как вода была очень мягкая, и для бани набирали воду с озера. Бани были разные – у кого-то «по-черному» была срублена баня, у кого-то «по-белому». «По-черному» считалась баня, у которой не было трубы для выхода дыма. Весь дым шел в баню, а потом выходил, и только после этого мылись в ней, считали, что дым убивает всю инфекцию. В основном были построены бани, как их называют, «по-белому», с дымоходом. Это уже более современно. Заваривали щелок, чтобы мыть голову. Это по-современному шампунь. Брали древесную золу, заваривали кипятком, настаивали и мылись. Вода была мыльная, волосы хорошо росли и не выпадали. Мылись также хозяйственным и детским мылом, больше ничего не помню. После бани отдыхали и пили чай. Да, совсем забыла, что парилась вся деревня. Хлестали себя вениками березовыми до дури, но я не парилась, была еще маленькая.
Наши предки-славяне были статны собой, крепки, а об их закаленности соседние народы рассказывали легенды. «У славян бани древесны, и пережгут каменье румяно, и разволокутся нази и обольются квасом успиянным (щелоком. – В. И.) и возьмут на ся прутье младое, бьются сами, тольма едва слезут ли живы и обольются водою студеною. И то творят по вся дни», – так древнейший русский летописец Нестор в 945 году описывал обычай закаливания в бане, бывший первой потребностью русских, школой удивительной нечувствительности ко всем крайностям температуры, чем отличался наш народ. Начинали парить в бане и купать с рождения. Затем при каждом нездоровье, лечились баней. Вот почему наша Галина выглядит так молодо и такая стройная. Банька ее поддерживает, хорошо держит в тонусе, как говорится. «Добыть и сохранить здоровье может только сам человек» (Н. М. Амосов).
Вот и предстала перед нами Русь нечесаная и Русь не мытая – еще надо посмотреть, кто не чесан и не мыт. Не та ли модная Европа изобрела духи «Шанель», очень приятные и дорогие, но для чего они их изобрели? А чтобы запах зловонный перебить. А нам и не нужны духи. У нас тело чистейшее, и запах от него идет естественный. Воды нам всем хватает и помыться, и напиться. Так что, мои будущие родственники, знайте, что Россия никогда не была грязной. Это все фантазии недоброжелателей.
Вот и закончилась еще одна история из моей жизни. Конечно, наши дорожки еще пересекутся в этой книге. Такова наша жизнь.
И снова с ручкой я сижу,
И снова в листик свой пишу –
О том, о сем, о многом.
Что успела я прожить
И чем хочу я дорожить.
Здоровье – главное мое.
Хочу быть вечно молодой и телом, и душой,
Но для этого хочу трудиться
И книги разные читать.
И что душе моей приятно,
Хочу все на себе я испытать.
Вот вода, источник жизни, нет жизни без нее,
А жизнь на жизнь не перемножишь,
А дважды жить не суждено.


МИША И КУКУШКА

Вот проснулся Миша рано утром, что-то грустно ему стало. Хотел зарядку поделать, но сил нет. Сел на пенек и думает. Вот лиса вчера сказала, что кукушка может накуковать, сколько осталось жить. Бежит лиса, Миша и говорит:
– Расскажи подробнее, что она тебе накуковала?
– Я не могла все сосчитать, училась плохо, вот только до десяти и сосчитала.
– А она, что, дальше куковала?
– Да, Миша! Все куковала и куковала.
– Видимо, долго тебе жить, а по виду твоему и не скажешь.
– А почему ты так думаешь, Миша?
– Да вся какая-то ты ободранная, врешь всем, веры тебе никакой нет.
– Вчера я в курятник ходила за курочкой, вот собаки немного и подрали.
– Хорошо, верю, – сказал Миша. – А кукушка где летает, не подскажешь?
– Да она где-то недалеко здесь. Миша, а сам-то считать умеешь?
– Да побольше твоего.
– Хорошо, – сказала лиса. – Ну я побегу? А то у меня дел много.
– Беги, беги, лисонька, может, что-нибудь и набегаешь.
Вот сидит Миша, ждет, когда кукушка прилетит. Бежит волк, видит: медведь сидит на пеньке.
– Миша, ты кого-то ждешь, да?
– Жду. Кукушка должна прилететь.
Волк удивился и говорит:
– Зачем тебе кукушка?
– Хочу узнать, сколько лет осталось мне прожить.
– Ты никогда об этом не говорил. Что на тебя нашло?
– Да знаешь, как-то грустно стало. Вот лиса сказала, что кукушка ей накуковала очень много лет, она даже сосчитать не смогла. В школе плохо училась, а я-то хорошо учился.
– Обманывает опять, наверное.
– Не думаю, – ответил Миша. – Уж очень серьезная была.
– Да она всегда строит свою мордочку серьезную, когда кого-то хочет обмануть. Видишь, я все еще хожу без хвоста, еще не отрос. Тоже с серьезной мордочкой посадила у проруби меня. «Много рыбы здесь водится, вот часа два назад столько наловила, что еле унесла...» Вот послушал ее с такой честной мордочкой и хвоста лишился. Так что, Миша, смотри, уж очень она ненадежна.
– Хорошо, учту, – ответил Миша. – Ну я побежал, а то дел много.
Вот Миша сидит, ждет кукушку и вдруг слышит: «Ку-ку, ку-ку, ку- ку».
А тут лиса появилась, кукушка замолчала, Миша и говорит:
– Кукушка прилетела, да только начала куковать, а ты спугнула.
– Как это спугнула? Ее нельзя остановить.
– Но она же не кукует!
– А что, куковала?
– Да, только начала.
– Миша, тебе просто жить немного осталось.
– С чего ты решила?
– Ну она же перестала куковать.
– Но ты же ее испугала.
– Я же тебе сказала, что ее невозможно испугать. Она накукует, сколько кому жить, а потом улетит.
– Мне что, осталось совсем немного жить?
– Видимо, так, Миша, мне очень жаль, – сказала лиса. – Ну я побегу, а то у меня много дел, мне-то много лет кукушка нагадала.
Вот Миша сидит совсем грустный. Мимо пробегал заяц, видит: Миша печалится, заяц и говорит:
– Что, Миша, случилось?
– Да вот, кукушка мне накуковала совсем мало жизни.
– Кто тебе сказал?
– Да лиса вот все и рассказала. Кукушка только начала куковать, а она сбила ее. Лиса говорит, что мало осталось жить мне.
Заяц говорит:
– Миша, я считал тебя самым умным в нашем лесу. А ты вот поверил лисе. Да она мне тоже нагадала, что вообще меня не должно быть, а я бегаю.
– Да ты серьезно?
– Серьезнее не бывает. Миша сразу оживился.
– Вот что, надо собрать сход и пригласить лисицу. Сколько можно всех обманывать? – А потом Миша еще подумал и сказал: – А знаешь, мы ведь сами обманываемся. Просто не верить ей, пусть так бегает.
Вот на этом и порешили.
– Спасибо тебе, заяц. Хоть ты образумил меня.
Заяц сказал:
– Миша, я побежал, у меня там дело есть.
– Хорошо, – сказал Миша.
Заяц бежит, видит: кукушка сидит. Опять в чужое гнездо залезла.
– Кукушка, ты что там опять присоседилась? Свей себе свое гнездо, так нет, все лезет в чужие гнезда, – ворчал заяц.
– А тебе-то что? – ответила кукушка. – Беги, куда бежал.
– Да я-то побегу, но хочу тебе сказать. Ты что это Мише скорую смерть накуковала? Он сейчас сидит на пеньке весь расстроенный, хотел уже всех зверей собирать. Жизни ты ему мало накуковала, может, хотел попрощаться со всеми.
– Да ты что, заяц, такое говоришь? Не видела я его и не куковала ему.
– Это как так? Лиса сказала, да и сам Миша слышал.
– Да я в чужом гнезде копалась, когда там была.
– Не знаю, – сказал заяц. – Разбирайся сама. Я побежал, занят я.
Кукушка подумала и полетела к медведю. Видит: действительно Миша грустный сидит, кукушка и говорит:
– Что случилось с тобой?
– Ты что, забыла, сколько ты мне накуковала?
– Миша, поверь мне, я непричастна к этому кукованию. Я занята была.
– Но тогда кто накуковал мне недолгую жизнь?
– Я старшая в лесу и знаю, кто где кукует. Миша, тот участок, где ты сидишь, мой.
– Вот лиса мне и сказала, – ответил Миша ей.
– А я лису совсем не видела, поверь моим словам. Она опять за старое взялась, смуту здесь наводит. Давай лучше я тебе сейчас накукую сколько надо.
– Хорошо, – сказал Миша, – кукуй!
Вот кукушка на ветке примостилась и закуковала. Миша ей сказал:
– Что так быстро? Тоже в школе не очень математикой увлекался. Трудно мне считать, со счета сбился. Можешь повторить?
– Конечно, Миша, сколько хочешь, столько и накукую. Кукушка снова начала: «Ку-ку, ку-ку, ку-ку».
Миша считал, запутался и говорит:
– Понял я одно: кукушка еще долгую жизнь мне накуковала. А эту рыжую я поймаю и накажу. А ты лети, что-то я устал сидеть тут на пеньке. Пойду немного прогуляюсь, малинки надо бы поесть, а то немного проголодался я. Кукушка улетела, а сама думает:
– Ну эта рыжая от меня получит!
На этом все расстались.
Вот и сказочке конец. Кто прочел, тот молодец.
А если смысл ты уловил в этой сказке, то дважды молодец!

Татьяна БИРЮКОВА

Член Союза писателей России, лауреат Московской областной литературной премии им. Е.П.Зубова, имени И. Бунина, дипломант премии имени Р.И. Рождественского. Автор книг стихотворений «Живу пока…» (2012), «Розовые страницы» (2014), для детей «Жить без друзей и без стихов нельзя» (2019), книги «О чём рассказала красная коленкоровая тетрадь» (2020), автор и составитель коллективного сборника «Детство на Советской» (2015), повести по архивным материалам «Во мраке средь бела дня» (2018). Автор и составитель четырнадцати брошюр о поэтах и первых руководителях литературного движения в городе Видное и Ленинском районе Московской области. За эту серию книг в 2014 году удостоена диплома и премии губернатора Московской области «Наше Подмосковье».
Печаталась в журнале «Поэзия» «Антология одного стихотворения», «Московский журнал», «Белые снегири»; сборниках «Горизонты поэзии», «Литературное Подмосковье» «Литературное Видное», «Звездное перо», «Шарманка» «Созвучие», «Мы – шкулёвцы», «Детство на Советской», «Красная строка», «Калейдоскоп миниатюр» и в газетах.
АРОМАТ ВРЕМЕНИ

Нежно-сладкая грусть осени ненадолго заглянула в этот отдалённый уголок сада, где я уютно устроилась с книгой. Осенний вечер был как-то по-особенному хорош и светел. Лучи заходящего солнца, пройдя сквозь ещё густую листву, отразились на стене дома кружевным узором. Солнце просвечивало сквозь листья, казалось, что они светятся, и тонкие прожилки серебрились и дрожали от слабого ветерка.
Прощальным огнём пылали на клумбе георгины, белые лепестки разросшейся гортензии стали коричневыми, на земле под яблонями лежали красные яблоки, их не успевали собирать – в этом году был отменный урожай. Бабье лето радовало теплом и ярко-синим небом в отличие от прохладного лета.
Отложила книгу и закрыла глаза. Прислушалась. Высокая стена дома отделяла этот уголок сада от оживленной автострады, я слышала только ровный, чуть слышный, будто издалека идущий шум. Изредка доносились гудки часто проходящих электричек, даже лай собаки у ворот был приглушён. Затихли кошка с котятами, они вдоволь наигрались и заснули, было слышно только как кошка-мама постукивает хвостиком. Я слышала, как хлопочут высоко под стрехой задиристые воробьи, как усаживаются на насест куры, загнанные заботливым петухом. Слух при закрытых глазах обострился.
Лёгкий ветерок принёс тончайший аромат. Откуда он?.. Оглянулась. За креслом клумба и на кусте отцветающих роз – последние осенние розы, их обычно немного, но они всегда даже более яркие и душистые, чем летом – тянулся вверх к свету и теплу розовый бутон. Лепестки едва раскрылись, это от них и шёл аромат, взволновавший меня до слёз. Аромат юности. У раскрывшейся розы такого запаха уже не будет.
Волнующая тишина светлого вечера вдруг наполнилась неясной тревогой. Сердце защемило. Трепет листвы, просвеченной солнцем, поселил в нём грусть, но не об ушедшем весёлом лете, а скорее о том, что всё рано или поздно заканчивается: и завораживающая красками осень, и долгое белое безмолвие, и февральские метели. Но остаётся надежда и ожидание весеннего восхождения, оставляя в сердце место для тихой радости.

ЛЮБОВЬ

Начало 90-х. Ранняя весна. Морось. Но не хочется открывать зонт. Тепло.
Город Саки. Здание женского санатория напоминает многопалубный корабль. Грязевые ванны. Лечение замечательное, персонал приветливый. Администрация каждое утро извиняется за отсутствие разнообразия в питании. Купить что-то можно только на рынке, особенно бросились в глаза сотни пустых вешалок в магазинах и огромные очереди за мороженой рыбой.
А в пределах санатория, у пруда прогуливаются отдыхающие. Домик на воде и пара лебедей. Чёрный и белый. Невозмутимые. К крошкам хлеба не спешат.
Капельки дождя застыли серебряным нимбом в густых (!), но поседевших волосах моего собеседника. Он вновь передал письмо для моей соседки. Каждый день он сочинят стихи и приносит в конверте девушке, много моложе его самого. Он – ветеран войны, инженер, интересный собеседник, читает газеты на английском языке, просматривает их с утра, как известный персонаж Сомс, из книги «Сага о Форсайтах». Любовь теснилась в его сердце, а когда уехала соседка, он стал писать стихи для меня.
Во времена Крымского ханства Саки представляли собой небольшую деревню, входившую во владения знатного крымского рода Мансур. Происхождение названия возможно от названия племен саков, проживавших в этих местах в древние времена. Ещё в 1827 году в Саках была основана первая в России грязелечебница, а десять лет спустя здесь открылось отделение Симферопольского военного госпиталя. Город, по сути, «столица инвалидов-колясочников» России и других стран: оборудован пандусами и приспособлен для приёма и проживания людей с ограниченными возможностями передвижения, которые составляют почти четверть его населения.
Удивило, нет, даже поразило не количество людей с ограниченными возможностями, а их общение друг с другом. Коляски разных типов устанавливали в кружок. Разговоры, споры и громкий смех были далеко слышны. Разбивались они и на пары. Влюблённые глаза, нежное пожатие рук, поцелуи – вот это удивило, как-то у меня представление о жизни инвалидов было другое.
Весна будоражила: набухли почки, некоторые уже распустились, лучи солнца пробивались сквозь серое небо и дыхание любви, да-да любви, витало вокруг, и надежда на прекрасное будущее теплилась в сердце каждого, кто дышал целебным воздухом прекрасного Крыма.

Евгентия САВИЛОВА

Родилась в солнечном городе Хабаровске. Люблю рисовать и читать. В детстве занималась в замечательной художественной студии, где встретилась с удивительным и незабываемым педагогом. Такая встреча бывает только однажды. После школы отучилась на Художественно-графическом факультете Хабаровского Педагогического института. Получила диплом художника ДПИ. В настоящее время занимаюсь творчеством и изучением истории искусства.
ЮЛЬКА

Мыльные пузыри застывали в зимнем воздухе бессмысленными холодными сферами. Без тепла и света мир замер в февральской мгле. Мыльные пузыри цепенеют без солнечного света. Пускать их стало уже не так интересно. Далекое солнце не окрашивало мыльную воду в яркие цвета, лето будто осталось в прошлой жизни. Вернется ли оно когда-либо? Кажется, что это уже невозможно. Может, это тепло привиделось нам во сне?
Мы двинулись дальше по главной улице, засунув руки в карманы и болтая о возможной работе в галерее, о предстоящей сессии в институте и обо всем том, что попадалось нам на глаза. Через какое-то время болтать тоже надоело, и нас объединило уже молчание. Юлька задумалась, нахмурила брови и шла, наклонившись чуть вперед, преодолевая сопротивление холодного воздуха. Катюха надела на лицо бессмысленную маску, готовую в любой момент истерически захохотать, неважно над чем. Три размытые фигуры, растворяющиеся в тумане и тоске.
Каждая из нас, закованная в февральский костюм, молча двигалась в пустоте и надеялась, что за поворотом последующего дня что-то должно произойти. Сегодня, завтра, послезавтра, когда богиня Весны Остара начала отсчитывать шаги своего времени и согревать стопами землю, неся зелень и цветы этому миру, в нашем городе все замерзало от холода и усталости. Пронизывающий ветер опостылел, не радовал снег. Хотелось тепла.
Март словно забыл свое имя, предназначение и отодвинул свои возможности на будущее. От ожидания дни стали серыми, невнятными и пресными. Сидя на парах, мы все больше горбились, опускали удлинявшиеся носы к столам, неубранные длинные волосы седели и превращались в пепел.
Юлька ходила с опухшими глазами каждый день.
– Что с тобой?
– Да работа все. Слишком много времени забирает. Учусь по ночам, не высыпаюсь, – махнула она рукой.
– И все?
– И все, – она улыбнулась и опять замолчала. – Хотя нет, не все. Хочу замуж, съехать от родителей и чтобы лето быстрее настало.
Я улыбнулась такому стандартному набору желаний. В наше время слишком много стереотипов, навязанных прошлым. Если ты один, то неудачник. Живешь с родителями — значит, не состоялся. Время не то, зачем загонять все в рамки?
– А что смешного? – взвилась Юлька. – Мне двадцать семь, живу с родителями, а отношений как не было, так и нет. Нечего здесь улыбаться.
Пока подруга удалялась от меня в сторону кабинета, закручивая вокруг себя вихры неистовой дикой энергии, я пыталась придумать, как ее успокоить.
«Ничего, человек взрослый, успокоится сама. Пока лучше не лезть», — подумалось мне.
Такой неожиданный выпад удивил меня. Юлька была слишком интеллигентна, чтобы показывать в общественных местах вспышки чувств. В нашей группе выделялась среди прочих своей осанкой, манерами и красотой. И чрезмерной застенчивостью. Всегда скромно одета, густые длинные волосы забраны в косу или хвост. Ничего привлекающего внимания. Девушка не нашего времени.
«Ничего, пройдет», — подумала я.
Проходило время. Стало чуть теплее, снега сменились дождями. Катька влюбилась, меня взяли на работу в галерею, Юлька была веселой.
Все-таки весна не отличается постоянством. Только привыкаешь к потеплению и надеешься на солнышко, как погода меняется и бьет тебя хлыстами из дождя и снега. Сегодня солнце покинуло наш город. Когда я шла с работы в институт на пары, то промокла и окоченела. Пробиваясь к институту сквозь натянутые струны ледяного дождя, я зачерпывала грязную воду ботинками и надеялась, что за время пар мои носки и обувь высохнут на батарее.
Около кабинета собралась уже почти вся группа, похожая на стайку мокрых грязных воробьев. Толька Катюха светилась счастьем. Влюбленным все нипочем. Вскоре прибежала Юлька, такой же как и я, ощипанный злой воробушек.
– Вся промокла! – возмутилась Юлька, словно извиняясь за свой вид.
– И не говори!
Преподаватель опаздывал, за окном темнело. Мы ждали, и как могли, пытались просушиться около радиатора. Юлька начала расплетать косу, так как волосы промокли насквозь. Длинные пряди рассыпались черным атласным полотном, стекали с головы по плечам, по спине, сбегали на каменные плиты и, словно река, катили свои воды прочь от нашей застывшей в изумлении компании. Такая мелочь — распущенные волосы, но как это изменило Юльку! Не было уже застенчивой, постоянно сдерживающей себя девушки. Нашим взорам явилась амазонка, дикое и таинственное дитя природы, речная нимфа, сошедшая с полотен Россети. Как ты прекрасна! Юлька, как ты прекрасна!
Через неделю, вечером, когда я возвращалась с работы домой, мне позвонила Катюха. Тихо и спокойно, совершенно бесцветным голосом она передала мне черную весть о смерти Юльки. Каждое ее слово ломало мои кости, перемалывало внутренности, стирало в прах стены дома, в котором жила моя душа. Через секунду от меня осталось вниз головой бежавшее, касаясь руками и ногами промерзшей земли, сломленное существо. Без мыслей, без чувств, без души. Дорогу домой я нашла автоматически. Открыла дверь ключом, подгребла под себя стул и взгромоздилась на него. Я потеряла руки, ноги, голову, тело. Я стала комком грязи, источая водопад горьких бессвязных слов, скорбя об ушедшем человеке. Глупо, глупо ушедшей по собственной воле Юльке.
С моего потолка полился дождь синего цвета. Он закрашивал стены затхлой грязью, стекал на пол, расходился туманными лужами и испарялся, окрашивая предметы в синюю плесень. Затекал в руины моего тела, омывал сломанные кости, порванные ткани, зашивая их голубыми холодными нитками. Воздух окрасился в цвет индиго и время остановилось, я затаила дыхание. Я замерла, ожидая, что все вокруг станет прежним. Я пыталась убедить себя, что произошедшее всего лишь шутка времени, и, развернув Землю против своей оси, я попаду в прошлое и перекрою историю свершившегося события по своему желанию. Но прошла ночь, через окно прокралось утро и стащило меня за волосы со стула, протащило в ванную, умыло и поставило перед зеркалом. Утро и механическая социализация. Когда растерялся, надо сделать вид, что все идет по плану. Но перед кем держать лицо? Да и не было его у меня. Последние пепельные струпья опали с моего черепа в ванной. Я омыла кости и собралась на работу. Чтобы не пугать окружающих, напялила пластиковую маску, выражающую спокойствие и удовлетворение, переоделась и повела на улицу свое штопаное синими нитками тело, оставляя дорожку из камней и дробленых костей. Все ходили совершенно обычной походкой, вели повседневные разговоры и немного недоумевали, откуда им под ноги попадаются ультрамариновые камни на совершенно ровном асфальте.
На работе все было по-прежнему. И мне подумалось, что мой замысел сработал – Земля поворачивается против своей оси, и я возвращаюсь в прошлое.
Но подошла Аленка, молча осмотрела меня. Ее пронизывающий взгляд рассмотрел искорёженные кости моего лица и синие швы. Она потрогала безликую маску и сказала:
— Мне сегодня приснилось, что ты была овечкой, и тебе оторвало ноги.
— Мне и правда оторвало ноги.
Нет. Время беспристрастно. Идет и идет. Но оцепенение от случившегося не дает возможности принять произошедшее в мою реальность, где нет места несчастью, что может произойти с другими. Нет места той печали и жуткому, безысходному отчаянию, что чувствовала Юлька на рассвете, перед своей смертью. Что случилось? Что произошло? О чем ты думала в последние минуты своей жизни? В моем мире я принимаю несчастье только по отношению к себе. Все вокруг должны радоваться, все должно заканчиваться хорошо. Я за это была готова пожертвовать всем. Но почему?
— Что случилось? Ты, словно творение доктора Ф., вся перешита синими нитками и сыплешь песком разваливающегося тела.
Моя маска абсолютно бесстрастно все ей рассказала.
— Хорошо. Вечером ты едешь ко мне, — Аленка еще раз потрогала швы, развернулась и ушла.
Соприкосновение со смертью рождает морозный столбняк. Вроде бы надо жить как жил, но получается только натянуть на себя маску и корчить лицо от нестерпимой муки за этим спокойным пластиковым забралом.
Вечером, приведя к себе домой, Аленка усадила меня на стул посреди комнаты, достала из сумочки пластиковый шуршащий пакет и сказала:
— Ты свои камни разбросала по всему району. Сегодня все не успела собрать — потом еще схожу.
Она доставала из пакета небольшие камешки, искала на моих руинах место их бывшего пребывания и пыталась уложить их на свои места. Не хватало многих деталей, и камни просто падали. Тогда Аленка вооружилась клеем и скотчем. Дело потихоньку начало продвигаться.
Так за несколько месяцев Аленка собрала мои руины в более-менее крепкую башню. Дом был починен и готов к возвращению чувств и души. Требовался определенный заряд тока.
— Ну, над этим я уже не властна. Тело починила, а все остальное зависит только от тебя. Надо найти то, что зарядит тебя. А пока это надо снять.
Она стянула пластиковую маску с моего лица и поднесла небольшое зеркало. Мое лицо немного разгладилось, обросло тонкой кожей. Чувство страха еще прочно сидело в глазницах, но ужас уже растаял и больше не держал мое лицо в тисках. Стало легче дышать, но в душе так и осталась синяя пелена.
Говорят, что нужно немного пожить, и боль проходит. Но именно жить — двигать ногами, руками, есть, пить, и обязательно чего-то желать. Именно тогда боль начинает потихоньку отступать.
Аленка пыталась меня вытряхнуть из силков памяти, заставить дышать, пыталась разогнать это синее марево, стоящее у меня перед глазами. Заставляла меня искать другие цвета и оттенки в этой жизни. Я читала, пыталась рисовать, но везде стоял предо мной образ Юльки. Наконец мне стало интересно, сколько у меня получится портретов разных людей и будут ли они похожи на нее? Я увереннее взялась за кисть и краски. Полились синие холодные лица. Словно призраки смотрели они на меня пустыми глазницами, а я смотрела на них. И чем дольше всматривалась, тем чаще видела себя, свое отражение, свои воспоминания. Бумага стала моим зеркалом и, словно издеваясь, ничего больше не показывала, кроме моего лица. В каждом образе день за днем я пыталась найти портрет своей подруги, но ее образ все дальше уходил от меня. Уходил не попрощавшись.
В синем повседневном мраке, среди людских теней и тяжелых воспоминаний, плесневелых стен и закрашенных листов бумаги, совершенно неожиданно воздух всколыхнулся зеленоватым отблеском. Отворилась потайная дверь, и пространство стало наполняться теплым зеленоватым сумраком — предвестником яркого, теплого, как летнее солнце, рассвета. Вот оно! Вот оно! Громыхнула музыка! Заложило уши от такого шума! Яркий луч света резанул мои полуслепые глаза. Я увидела твое лицо! Мимолетно, в толпе людей. Ты стоишь ко мне спиной, с распущенными волосами, стекающими с плеч темным водопадом. Ты стоишь и словно не замечаешь, как поток твоих волос темной водой захватывает асфальт. Небо становится чистым ультрамарином, глубоким, ужасно темным и таинственно прекрасным. Мокрый асфальт не выдерживает такой тяжести и разламывается на куски, а из-под него, из-под обнажившейся лежалой земли тянут свои тонкие ветви призрачные стеклянные деревья, и им дела нет до того, что растут они, вздыбливая асфальт в центре города. Растут и прорастают прямо в ультрамариновое небо, словно дождь, сшивая небо с землей. Хочу дотронуться до тебя, но люди мешают подойти. Они словно не замечают, что происходит вокруг. Идут по своим делам, разговаривают, смеются, играют на музыкальных инструментах и не видят тебя. Ты оборачиваешься, останавливаешь мое стремительное движение к тебе и улыбаешься. Улыбаешься так, словно ничего и не было. Не было той боли, что ты чувствовала, не было моей боли, не было синей плесени и холода в моей душе. Ты машешь мне рукой, словно прощаешься и мне становится хорошо. Я увидела тебя. Я буду ожидать встречи с тобой в этом мире. В словах, в чувствах, в новых людях, в новой жизни.
Время проходит в ожидании чего-то теплого и хорошего. Словно завтра встанешь утром, а вместо зимнего холода – лето. Теплое медовое лето. То время, когда не мерзнут пальцы на руках и ногах, а тепло пробирается до самого сердца и оплавляет неприступную ранее корку льда.
Ожидание! Хочется закутаться в слои воды и застыть, потерять время, забыть время, не знать, что это такое. Хочется задуматься и очнуться только в августе. Теплом августе. Тягучем, словно мед, августе.
Синие леса, грустный синий воздух. Тонкие серебристые деревья, которые похожи на призраков. Ночь ожидания, предвестие зари и наступление нового времени. Лицо твое стирается временем. Я забываю твой образ. Но остается чувство, что скоро наступит утро, и я покину это холодный мрак. Теплый портрет, плавящиеся густые мазки краски, жаркие августовские струи воздуха. Тепло, которое лечит. Тепло, которое воскрешает.

Николай НИБУР

Автор десятка книг самой различной направленности: политический детектив, постапокалиптические фантазии, историко-краеведческие изыскания, рассказы о нелегком периоде экономических реформ в России и о простом человеческом общежитии в согласии с окружающей природой. Все эти произведения объединяет тема извечной борьбы Добра и Зла. Член Союза писателей с 2018 года.
БАТЯ

В дверях показался помощник:
— Приглашать следующего?
Президент медлил…
А начинался день как обычно. С утра был доклад референта правительства. Он явился с объемистой папкой, с вытесненными крупными золотыми буквами «На рассмотрение Президенту».
Одни документы надо было подписать, другие, специально для него подготовленные информационные сообщения, просто просмотреть, третьи материалы — переадресовать на рассмотрение в правительство, либо сразу передать в работу основным министрам, которые в соответствии с конституцией подчиняются не премьер-министру, а напрямую президенту.
Референт не умолкал, что-то пояснял по каждому рассматриваемому делу. Президент по привычке внимательно слушал, делал замечания, уточнял детали. Его вопросы всегда были по существу. Умел он выделять главное в каждом деле, сказывался многолетний опыт руководящей работы.
По рассматриваемым документам президент поручал подготовить дополнительные сообщения, организовать встречи, разработать мероприятия. Референт делал пометки. Так прошли час-полтора.
Работа знакомая, привычная, в былые времена он всегда получал от нее удовольствие. Приятно все-таки сознавать, что ты командуешь целым регионом. А теперь — и всей державой! Угнетало только то, что привычная «командная система» на глазах рушится. Уж кто-кто, а он прекрасно понимал: многое из того, что он сейчас рассматривает, ставит на контроль, в этой сумасшедшей ломке всего и вся уже никому не понадобится.
«Сам-то я нужен ли еще?..»
И теперь он порой тоже скоро забывал об этих рассмотренных еще недавно делах. А раньше умел держать в напряжении своих подчиненных, вдруг вспоминая о небольших, мимоходом, казалось бы, данных когда-то поручениях.
Наконец утренний час работы с документами закончился. Небольшой перерыв, далее по плану состоялось вручение наград работникам культуры и искусства. Потом торжественный фуршет в обществе награжденных, несколько скучных поздравительных тостов в их честь. В его, президента страны, честь. И, как водится, за торжество демократии!
На вторую половину дня были запланированы небольшие встречи с награжденными. Обычная процедура, человек пять-семь, стремящихся «приложиться к царственной руке», чтобы потом в модных сейчас мемуарах подтвердить свое «участие в реформах». Короткий разговор в несколько ничего не значащих фраз. Пять-десять минут на каждого.
«Тьфу, надоели!»
Но надо было держать марку демократичного правителя, советующегося с интеллектуальной элитой.
«Очень нужно было их козлоногое мнение!» — сегодняшнее паскудное, ни к черту, настроение находило раздражение во всем.
А то еще вошло в моду на таких аудиенциях приносить на подпись главе государства самые различные документы.
Чего только ни просили досужие посетители! Взывали подписать совершенно непонятные обращения к народу. Приносили проекты чуть ли не поголовного оказачивания целых регионов. Хлопотали за назначение специальных представителей президента в регионы России и спецпослаников в другие страны. Требовали немедленного создания самых различных организаций, союзов, фондов.
«Все только говорят, что пекутся о Великой России, а сами так и норовят пристроить своих чад и любовниц!».
Хорошо, что руководитель охраны догадался, ввел жесткий досмотр посетителей и под предлогом соблюдения безопасности отбирал все лишнее, в том числе и заготовленные прошения.
Помощник стал по очереди вводить посетителей.
Первой была восторженная поэтесса. Сказал ей пару простецких комплиментов, она от удовольствия все охала, да ахала. А уж когда ей к ручке приложился — чуть ли не в пляс пустилась.
«Старая мымра! Все молодится, а у самой кожа на шее уже висит складками».
Следующим вошел старый актер. Он стал заискивать, как Мальчиш-Плохиш перед главным буржуином. С ним и вовсе просто. Пару одобряющих похлопываний по плечу: «Ты у нас!..» А тот эти несколько минут заученно тараторил, не умолкал, все больше хвалил президента, называл оплотом демократии.
«Этот отца-мать продаст за то, чтобы только не слезать с экрана!».
И вот сейчас предстояла встреча с третьим по списку посетителем, писателем из провинции.
«Чего уж там он выдающегося напачкал?!»
Помощник ждал команды своего начальника. Президент вздохнул, тренированным усилием встряхнулся:
— Ну, давай!
При встрече с новым человеком важно сразу определить его характер и с первых же слов, жестов выбрать правильную линию поведения. С одним нужно сразу установить достаточно большую дистанцию. С другим, наоборот, следует вести себя запанибрата. С третьим можно откровенно поговорить по душам, попадаются и такие…
Этого посетителя не удалось раскусить с первого взгляда. Вошел с достоинством, но без гонора, в ответ на протянутую для рукопожатия руку президента свою подал с легким кивком-полупоклоном, но без подобострастной суеты. Рука сухая, крепкая. Взгляд прямой, чуть даже требовательный, со скрытым немым вопросом. Эти внимательные глаза запомнились ему еще при вручении награды.
«Как будто я ему что-то должен!»
Президент скрыл раздражение, сдержанно поздоровался:
– Добрый день.
– Здравствуй, батя!
Президент вспылил, вскинулся, еле сдержался, чтобы не одернуть зарвавшегося посетителя:
«Это что за фамильярность!»
Но, снова взглянув на собеседника, он не обнаружил в его поведении ничего агрессивного. Напротив, спокойствие, глубокомыслие.
«Черт их разберет, щелкоперов этих!».
Хозяин кабинета жестом пригласил гостя сеть за стол, как можно спокойнее спросил:
– С чего это вдруг я тебе отцом стал?
– Отец и есть, – писатель разговаривал спокойно, – сын я твой, батя.
«Чего несет?»
Снова захотелось заорать, рявкнуть, как бывало раньше. Так, чтобы сбить с него уверенность, чтобы увидеть наконец страх, растерянность. Но опять сдержался, попробовал ерничать:
– Откуда же ты такой, сынок?
– Да с Урала, батя.
Взгляд упал на список посетителей, оставленный помощником на столе.
«Выгнать его, что ли?»
Прочитал фамилию посетителя, затем имя. И… споткнулся… что-то зацепило. Вот только непонятно, что… И вдруг!.. — в висках застучало — вспомнил! Острой молнией полыхнуло!

В памяти, как в кино, закрутились-замелькали воспоминания. Студенчество, счастливая пора. Все успевали — учиться, веселиться, дружить, любить. Первая настоящая любовь вспыхнула как яркая звезда. Лена!.. Всегда и везде вместе, за руку. Друзья по-хорошему завидовали. Жили у нее в общаге, девчонки всегда освобождали для них комнату.
Лена скоро забеременела, оставила учебу и осела дома у родителей в отдаленном городке.
А он в это время продолжал учиться в институте. Попробовал было наезжать домой к Лене, но его встречали без особого радушия. Заносчивый отец здоровался холодно, отводил взгляд в сторону, скромная молчаливая мать тоже опускала глаза. И Лена тоже не очень-то радовалась встрече.
Приходилось снова возвращаться в институтское общежитие. А здесь он не смог расстаться с привычной жизнью. Волейбол, комсомольские вечеринки. Вино, к тому времени он уже основательно пристрастился к рюмке. На невнимание девчонок он никогда не жаловался. Молодость, устоишь разве!
Сначала как-то случайно вышло, потом — по накатанной… Доброхоты рассказали Лене о его похождениях. Она отрезала сразу:
– Больше не приезжай!
Он несколько раз просил у нее прощения. Последний раз приехал, когда сын уже лежал в кроватке. Взял на руки тепленький легонький комочек:
– Лена, ну, как же он без отца?
– Сама родила — сама выращу!
А малыш на руках притих, немигающими глазками уставился на него, словно почувствовал отца…

– Коля?! – вырвалось у президента.
– Я, батя.
– Да как же это?!..
Президент растерялся, не зная, о чем говорить. А воспоминания снова нахлынули. Какое счастливое время было! И ведь, поди ж ты — забылось все… Да было ли это все?! Было!.. Вот, снова в груди защемило. В последнее время частенько стало прихватывать.
Заглянул помощник, неслышно постучал пальцем по часам на руке. Но, быстро скользнув по собеседнику хозяина просвечивающим насквозь взглядом, оценил ситуацию, кивнул и неслышно исчез.
Какая же у них с Леной любовь была бесшабашная!
Упустил. Потом было все. И власть, и женщины, и материальный достаток. А счастья больше так и не было.
Может быть, потому и тяга к вину только усилилась. Скоро он без этого уже не мог. Каждый день к вечеру набирался под завязку. Но утром опять бодрый и свежий как ни в чем не бывало. Слава Богу, здоровьем не обидел. И природа не подкачала. Его отец, рассказывали, в праздник на спор мог любого перепить. Все уже с ног валятся, а он даже не пошатнется!
Президент вздохнул.
– Как мать?
– Да все так же. Учительствует. Болезни домогают, но она не сдается.
– Замужем? – спросил ревниво.
– Была недолго. Отчим хороший мужик был. Но умер рано.
– Я, когда уж ты родился, встречался с ней, опять просил простить меня. Не уступила… — он помолчал. — А меня потом закрутило. Все работа, работа … Я ведь работал много!
Опять заглянул помощник. Президент условным знаком показал ему: «Плесни!» Всегда все понимающий с полуслова, тот опять окинул оценивающим взглядом собеседника и, не возражая, достал откуда-то початую бутылку, два стакана, налил их наполовину и передал сначала президенту, потом посетителю, поставил на стол вазу с конфетами.
– Давай, Николай, за встречу, – президент выпил водку одним махом, как воду.
Крепости не почувствовал, не пришло и облегчение.
– А у меня, знаешь, дочери. Какая от них помощь? И с внуком, понимаешь, не все ладно…
– Я знаю, батя.
– Откуда известно?! — удивленно откинулся.
– Все знают…
«Все знают! Не утаишь!»
А как надеялся: вырастет мужик, помощник. И вдруг — суровый приговор врачей. Почему?! За что?! И правда, Бог есть, что ли?.. Кто, как не Он, наказал меня болезнью внука? Или действительно виной всему водка, как намекнул этот старый хрен академик?! И наспех вызванный немецкий доктор говорил о возможной наследственности. В генетике это называется приобретенный синдром. Передается через поколения.
И дочь после этого совсем чужой стала, не приезжает. Матери даже не позвонит…
Президент внимательно посмотрел на сына.
«А, пожалуй, похож чем-то на меня! И высокий (не люблю маленьких!), и худощавый, и жесткие темные волосы такие же. Но лицо не его. Хотя — и в лице что-то есть от него. Ранняя проседь на висках, близко посаженные глаза. Вот только нос прямой, материн. А скорее, отца ее, того интеллигента упертого! Если бы не принципиальный отец, может быть, и уговорил он бы тогда Лену простить его…»
Президент встал, подошел к окну.
Зима уже устоялась, ночью выпал снег. Поэтому во внутреннем дворе Сенатского дворца преобладал белый цвет.
Опять наплыли воспоминания о той счастливой поре. Сразу после института комсомольская работа, потом партийная. Все ступени карьерной лестницы давались легко. Серьезные решения принимались во время товарищеских пирушек.
Он не заметил, как слеза покатилась по щеке.
«Бросить бы все! Уехать назад, на Урал! Там все знакомо, там все свои. Это здесь кругом одни враги. Улыбаются, а враги! Так и ждут, когда споткнусь…»
Сын тоже встал, подошел сзади, тронул за плечо:
– Не плачь, батя.
Опять заглянул помощник. Президент снова кивнул ему: «Плесни еще!» Тот, оглянувшись на посетителя, подошел поближе, шепнул:
– Честное слово, нет больше!
Уходя, добавил:
– Вечером, вечером…
Сын догадался, протянул свой стакан:
– Выпей еще, батя.
«Ишь ты, сам не пьет. Или брезгует?»
Уже не стесняясь, президент жадно, опять одним глотком выпил. Вздохнул. Чуть пробрало, алкоголь наконец-то начал действовать облегчающе. Он сел, откинулся, напряжение в спине спало.
– Как ко мне-то прорвался? – спросил президент. – Знаю, попасть к президенту непросто.
– Друзья, писатели московские, помогли.
– О чем пишешь?
– О жизни…
– Может быть, чем-нибудь помочь надо?
– Ничего не надо…
«Ишь ты! Гордый. В маманю! Та тоже, помнится, уперлась: не прощу!»
– Ну ладно, сегодня у меня дела. Приходи завтра, поговорим, – он потянулся к кнопке, – сейчас помощник вставит тебя в расписание.
– Уезжаю я в ночь, батя. Пора домой. Не приду больше.
– Как?! – вырвалось опять непроизвольно.
«Никогда больше не придет, – ясно понял, – мамашина порода. И отец ее такой же!.. Интеллигенция хренова!»
А как нужен бы был ему сейчас сын! Опора! Хотя бы на одного человека можно было положиться. Какой толк от этих баб! Только и заняты тем, что следят, сколько он выпил.
«Все вокруг кричат: семья, семья!.. А какая уж там семья! Дочери его не понимают. Да что с них взять! Мужиков-то стоящих не могут себе подобрать. Так все… Шелупонь мелкая, прости Господи…»
И спохватился:
«Вот! Опять Он припомнился…»
В последнее время мысли все чаще невольно обращаются к Нему.
«Старею, что ли?»
– Матери чем помочь надо?
– Мы сами... Она же не возьмет, ты знаешь…
– Знаю… — вздохнул.
Встал, подошел к сыну, посмотрел в глаза.
– Ну, прощай! — крепко пожал руку.
– Прощай, батя.
Сын вышел. Следом за ним опять появился помощник:
– Приглашать следующего?
– Хватит, устал я…
– Я урезал список, оставил самых необходимых. Но этих – точно нужно принять, – помощник услужливо сунул в руку освежающий леденец, чтобы отбить запах водки.
«Кому нужно?» – так и хотелось съязвить. Но промолчал.
«Ох, скорее бы уж наступил этот самый вечер». Размундириться, надеть спортивные штаны, футболку, сесть в кресло. Вечером выпить разрешается чуть ли не вдоволь.
Вздохнул, снова тренированным усилием встряхнулся:
– Ну, давай!

Лариса КЕФФЕЛЬ (р. Наумова)

Родилась и выросла в Москве. Училась в музыкальной школе имени М. Ростроповича. После средней школы окончила Московский Библиотечный техникум и, далее, Московский Государственный институт Культуры по специализации «Художественная литература и искусство». Профессия – библиограф.
С 1986 года работала в Тимирязевской библиотечной системе г. Москвы, затем перешла на работу зав. сектором чит. зала в Университет Дружбы народов им. П.Лумумбы. В 1993 году вышла замуж и уехала в Германию.
Разведена. Живу уже около 20 лет в г. Майнц. Работала в научной библиотеке Высшей Католической школы Майнца (Земля Рейнланд-Пфальц) на Юго-Западе Германии. Хорошо владею немецким, но пишу только на русском. Писала стихи с юности. Готовы к публикации два романа, несколько рассказов. Люблю театр, живопись, книги.
И НЕБО – В ЧАШЕЧКЕ ЦВЕТКА

Лида с грустью смотрела из окна восьмого этажа на падающий снег. Он опускался на землю оттуда, из этой бесконечной пропасти тихо, очень крупными мохнатыми хлопьями, похожими на облачка козьего пуха, наряжая попутно старые березы около дома в Снегуркин наряд, щедро, будто с барского плеча, разбрасывая легкие белые оренбургские платы на голые кусты боярышника, черемухи и сирени. Вся эта божественная роскошь отсвечивала голубым, словно в небесной прачечной подкрахмаливали синькой, даже глазам больно.
Она отошла от окна. Присела на стул. На столе стояла в ажурной рамке фотография. Перед ней горела свеча. С черно-белого снимка на нее, дерзко улыбаясь, смотрел худощавый, чернявенький солдатик-срочник. Лида любила это фото мужа. Такое же всегда носила в портмоне, хотя она его таким молодым еще не знала. Сегодня уже десять лет, как его нет.
Лидина женская жизнь с самого начала не задалась. Первый раз рано выскочила замуж. После десятилетки папа отвел ее на авиационный завод. Определили ученицей в бухгалтерию. Выдали нарукавники и счеты. Положили крошечный оклад, но вчерашней школьнице и эти деньги показались огромными. Больше трех рублей никогда в руках не держала. С первой получки купила маме нейлоновую цветастую косынку, а папе – мундштук. Те улыбнулись, принимая дары. Совсем взрослая стала дочка.
Как-то Лидусю, самую юную и хорошенькую из заводского управления, послали навестить токаря из сборочного цеха, попавшего в больницу, отнести гостинцы. Этот парень, Николай, и стал ее первым мужем. Он сильно страдал астмой. Щупленький, изможденный, с тонкой шейкой. Даже в воротничок рубашки резинка продета. Нет такого размера. Лихорадочный румянец на обтянутом кожей лице, черные глаза с болезненным глянцем. Пожалела. Полюбила. Мать с отцом отговаривали. Больной. Жизнь себе испортишь. Да разве любовь слышит? Расписались наскоро. Без свадьбы. Не на что было. Без белого платья, фаты, и туфель с переливающимися пряжками, как у Золушки. Лида разглядывала, примеряла недоступную красоту в магазине для новобрачных «Весна». Невозможность обладания туфлями особенно удручала. Родители к непослушной дочери в ЗАГС не пришли и прекратили с Лидой всякое общение. Переехала жить к мужу. Помыкалась в чужой семье. Спали на полу, на матрасе. Безденежье. Постоянные приступы у мужа, больницы. «Скорые». Реанимации. Тогда еще не изобрели современных лекарств. Приступы случались часто. После одного, когда вроде отпустило, Лида забылась тяжелым, тревожным сном. Вскинулась. Услышала какой-то звук. Вскочила, еще не проснувшись окончательно. Рванула ручку туалета. Коля! Коля! О дверь с той стороны что-то равномерно билось. Когда открыли, он болтался в петле. Привязал к трубе под потолком. Не выдержал мучений. Наложил на себя руки. Схоронила. Вскоре вернулась домой. Не могла простить себе, что не уберегла.
Потянулись черные месяцы. Родители утешали, как могли. Но мама иногда в сердцах и попрекнет. Вот, мол, говорили тебе. Не слушала.
Молодость быстрее залечивает душевные раны, чем старость. Кажется, что все еще только начинается и впереди тебя ждет долгая счастливая жизнь. На заводе все напоминало о трагедии и о муже, и тогда Лида перешла на работу в телевизионный НИИ. Да и от дома недалеко. Одна сотрудница в бухгалтерии, сердобольная женщина, узнав о Лидиной истории, предложила познакомить ее со своим племянником. Вот так неромантично. Тихий, незаметный, нескладный мямля. С женой развелся. Вернее, она с ним развелась. Остался мальчик. Виктор страдал. Бывшая не давала видеться с ребенком. Лида купила в «Детском мире» большой самосвал, кулек конфет. Сказала:
– Иди! Это твой сын.
Пошел, встретился с сыном. Вернулся домой грустный. Обнял ее. Ткнулся жене в теплое плечо.
– Лидунь! Как хорошо. Сына увидел. Когда уходил, он не отпускал. «Папа! Останься. Не уходи!»
– Ничего, Витюш! Привыкнет. Ты, главное, ходи к нему. У ребенка должен быть отец.
Жизнь потекла своим порядком. Лида все не оставляла надежды забеременеть, ходила по врачам, лечилась, но неудачный аборт с первым мужем сказался. Врачи поставили диагноз – бесплодие.
А в общем жили хорошо, дружно. Умерла бабушка и оставила Лиде однокомнатную квартиру. Купили шкаф, сервант, софу, записались на ковер. Чешский костюм Виктору справили, двубортный плащ с погончиками и отлетной кокеткой. Откормила его. Стал ухоженным. Возмужал.
Супруг маялся на заводе электриком. Лида устроила его начальником телефонной станции в своем НИИ. Уговорила поступить в МИРЭА на вечерний, но учился он неважно. Вместе еле-еле сессии сдавали. И тут пришла беда, откуда не ждали.
Отцу Лиды, диабетику, отняли ногу. Лида взяла отпуск и целыми днями ухаживала за ним в больнице. К соседу по палате тоже приходила дочь. Надежда. Моложе Лиды. Высокая. Смуглая. Подружились. Лида предложила Наде перейти к ней в бухгалтерию. У нее никогда не было задушевной подруги. Простодушно поверяла разговорчивой девушке все свои тайны. А та все расспрашивала, как они с мужем познакомились, какой он по характеру. Сколько зарабатывает. Лида гордилась своим Витюшей. Домашний. Добрый. Приличная должность. В институте учится. А когда только пришел к ней, был как цыпленок по рупь семьдесят. Заброшенный совсем. Надя внимательно слушала, подхваливала. Да, хорошего мужа надо самой взращивать.
Лида надумала познакомить одинокую подружку с двоюродным братом. Пригласила обоих в гости, но Надя почему-то танцевала целый вечер с Виктором. Брату она не понравилась, а муж объяснил потом, что просто жаль стало девушку. Отвлекал ее, чтобы не расстроилась и ничего не заметила.
Как-то Лида пришла домой раньше обычного. Виктор оказался дома. На софе лежал разложенный чемодан.
– Лидунь! – он посмотрел на нее молящими глазами. – Я полюбил. Надю. Я ухожу к ней. Прости.
Лида, ничего не понимая, опустилась на софу рядом с чемоданом, машинально перебирая рукой уложенные рубашки. Каждую ведь она ему покупала. Муж присел рядом. Взял за руку.
– Ты хорошая. Но ничего не могу с собой поделать.
Так и ушел.
Надю и Виктора из НИИ уволили, когда все об этом узнали. Они сами не очень-то хотели уходить. Главбух Геля пошла к директору и поставила ультиматум:
– Или я, или они!
Лида долго не могла опомниться от такого предательства. Сама же их познакомила. Виктор был такой честный, послушный. Ей казалось, что этого просто не может быть. Она сейчас проснется – и муж, как прежде, спокойно спит рядом с ней.
Земля ушла из-под ног. Как пережить горе, что с этим делать? Копошилась дольше всех на работе. Засиживалась у родителей. В пустой дом возвращаться не хотелось. Случайно познакомилась с красавцем-врачом, но роман был недолгим. Самовлюбленному Борису, Бяше, как звала его Лида, хотелось ребенка, а может, просто искал более подходящую ему по уровню, пообразованнее.
Однажды у Лиды дома остановилась Инесса, сотрудница из их филиала в Челябинске. За вечерним чаепитием разоткровенничались. Гостеприимная хозяйка рассказывала свою жизнь, Инна – свою.
– Да у вас здесь мужиков море! Я на улице все время знакомлюсь, – смеялась Инна. – Неужели не найдешь себе?
Лида только удивлялась. Телефон то и дело звонил. Инесса хихикала в трубку, временами переходя на грудной тембр. Мчалась на свидания. Через несколько дней она уехала. В доме опять повисла ватная тишина. Лида открывала балкон, выходящий в старый вишневый сад во дворе пятиэтажки. Птицы чирикают, трамвайные звонки доносятся, телевизор бубнит. Вроде легче. К ней на улице почему-то никто не подходил.
Лида была высокой брюнеткой. Статная, кареглазая. Полноватая немного, но рост скрадывал. У нее были чудесные тонкие кисти рук с длинными красивыми пальцами и узкие ступни, как у мадонн Рафаэля. Всегда аккуратно одета. Мама, портниха, шила ей платья из кримплена и трикотина, Лида старалась не отставать от моды.
Как-то вечером зазвонил телефон. Лида еле успела подбежать. Услышала из душа. Взяла трубку, вытирая мокрые волосы махровым полотенцем.
– Алло?
– Здравствуйте! А Инну можно?
Лида улыбнулась. Надо же! Недели три, как та уехала, а ей всё названивают кавалеры.
– Нет. Инна уехала.
– Жаль. Значит, опоздал.
Она услышала в голосе на том конце нотки разочарования.
– А вас как зовут? – незнакомец, видно, не хотел мириться с неожиданным фиаско.
– Лида.
– Какое редкое имя! Вы в Москве живете?
Звонивший представился. Александр, Саша. Работал в Москве на судоремонтном заводе контрольным мастером. Разведен. Жил в коммуналке. Еще немного поболтали. Договорились встретиться.
Лида тщательно готовилась к свиданию, испытывая непривычное волнение. Как в молодости. Достала из коробки лаковые югославские туфли-лодочки. Надела выходное платье. На импортном трикотаже рассыпаны бутоны роз. Уложила волосы. Одергивала себя. Да что сейчас уже может случиться? Сорок уже отстучало. Прогуляются и разойдутся.
Около метро с тремя гвоздиками ее ждал худой, лысоватый, среднего роста мужчина.
– Добрый вечер! Опаздываете! – Он протянул ей гвоздики. Говорил он немножко в нос. Впалые щеки. Чисто выбрит. Одеколоном хорошим пахнет. Нос как у боксера, перебитый и крючковатый. Глаза, чуть навыкате, с любопытством оглядывали ее. Одет аккуратно. Брюки наглажены.
Прогулялись по парку Сокольники. Ухажер угостил мороженым. Сели на лавочку у фонтана. Повисла неловкая пауза. Лида не была говоруньей, да и этот Александр, видно, тоже. Из динамиков разносилось: «Я буду долго гнать велосипед…» Новый знакомый похлопывал себя в такт по худой коленке и вдруг с ходу подхватил, весьма неплохо: «…нарву цветов и подарю букет той девушке, которую люблю». Проходившие мимо оборачивались. Пьяный, что ли?
– Ну что, девочки? Споем? – бросил им вдогонку «пьяница». – Я ведь в хоре много лет пел – в школе и вот сейчас на заводе, – объяснил он озадаченной его музыкальными экзерсисами Лиде, которая сосредоточенно нюхала гвоздики, зарывшись в них носом. – У нас в семье у всех хороший слух. От отца. И мама хорошо пела. Сестра-то музучилище кончила. А я не мог. Надо было семью кормить.
Саша родился в многодетной семье, в Челябинске. Отец рано умер. После школы он пошел на завод. Там хорошо платили, и они вместе с братом тянули младших девчонок.
Армию отслужил. Перебрался в Москву. Женился. Рассказал, что есть ребенок. Мальчик. Виталик. Уже большой. В два года после воспаления среднего уха оглох. Недосмотрели. А когда Саша заболел диабетом, жена быстро с ним развелась. Квартиру оставил сыну, переехал в общежитие. Потом получил комнату от завода.
Лиду кольнуло. Диабет. Как у папы. Ивана Степановича не стало два года назад.
Проводил ее до трамвая. Разъехались в разные стороны. Лида не могла понять, понравился ей незнакомец или нет. Да уж какое тут чувство! Два одиночества. Неприкаянный он. А поет хорошо.
...Свадебный вечер устроили дома. Мама, Татьяна Андреевна, наготовила всего, но сама ничего не ела. Подперев щеку рукой, сидела мрачнее тучи. Она была против.
– Я с отцом мучилась, и ты жизнь себе испортишь.
Но Лида и на этот раз не послушала. Не хотела оставаться одна.
Обменяли его комнату и однокомнатную Лиды на двухкомнатную. Подкупили мебель. Бегали, разносили по утрам почту, чтобы скопить на первую совместную поездку к морю.
Лида относилась к Петровичу – так все знакомые звали Сашу – как к ребенку. Характер у того был ершистый, может быть, из-за болезни. Но отходил быстро. Ляжет к ней под бочок:
– Лиданька! Извини! Погорячился.
Так и жили.
В стране все перестраивалось. Начали открываться кооперативы. Бухгалтеры были нарасхват. Специалист из их НИИ уговорил ее перейти к нему главбухом. Он открывал предприятие. Завертелась совершенно новая, неизвестная жизнь.
Лида стала получать большие деньги. Для нее, привыкшей считать каждую копейку, просто разверзлось небо и оттуда повалила манна небесная в виде купюр.
Выручку из филиала – с завода в провинции – возили чемоданами. Зарплата – с пятью нулями. Куда такие большие деньги вкладывать, Лида толком не знала. Положила в банк под проценты. Купила дачу для своего любимого цап-царапки, мурлыли, как нежно звала она своего ненаглядного Сашулю. Мужу нужен воздух. Он к тому времени уже был на инвалидности. Лида попросила маму пожить на даче, чтобы не оставлять Сашу одного, покормить его после укола. Татьяна Андреевна скрепя сердце ради дочери согласилась и скоро привязалась к зятю всей душой. Петрович не хуже Фигаро скакал по участку. Только что подвязывал яблоню, а сейчас схватил тачку с ведрами, поехал за водой к колодцу; смотришь, а он уж столярничает. «Трудяга», – вздыхала теща. Сама Лида пахала в городе. Зарабатывала деньги. Саша научился водить недавно купленную «Волгу», чтобы ездить от дома до дачи, перевозить весной кадушки-ведрушки, а осенью – собранный урожай. Петрович все делал «по науке» и хвастался всем увесистыми помидорами «бычье сердце» и пупырчатыми мелкосемечными огурцами, выращенными по-особому собственноручно в теплице. Всякие варенья, заготовки типа маринованных патиссонов или балканского салата делали с тещей на терраске. Зять был на подхвате. Он рвал смородину и укроп, мыл и рассовывал по банкам. В дачном поселке он слыл знатным банщиком. Уж попарит так попарит. Соседские мужики, из местных, по выходным приходили с дубовыми вениками под мышкой. Петрович умел превратить баню в целое действо. Готовил особенный сбор с можжевельником и мятой и плескал на раскаленные камни. Веничком хлестал с расстановкой. На столе у выхода из парной их ждал термос с отваром шиповника, ну и что покрепче. Закуска своя. С огорода.
Как-то летом, после такой вот жаркой баньки, сидели за столом под старой яблоней. Лампочку оставили на террасе, чтобы свет падал на обильное шумное застолье. В кои-то веки из Москвы приехали родственники. Чего только не наготовили Татьяна Андреевна с дочерью по такому случаю для дорогих гостей! Закуски, привезенные из Москвы, соленья-моченья, тушеное мясо, грибки в сковородке, молодая картошечка, зелень. Пирогов с капустой нажарили. Как под такой натюрморт не накатить? Мелодично звенели рюмки. Выпили по третьей. Говорили уже вразнобой, перебивая друг друга, смеялись. Неожиданно все услышали:

Не для меня приде-о-от весна-а-а,
Не для меня Дон разольется,
Там сердце девичье забье-отся
С восторгом чувств – не для меня…
Разговоры затихли. Саша сидел, положив руки на стол, чуть раскачиваясь в такт. Задушевный его баритон раздавался далеко по вечерней зорьке. Что и говорить! Акустика у природы идеальная. Он пел уверенно, красиво, свободно. Раздольно. Голос креп и поднимался, ширился, расходился с каждым куплетом, набирая энергии, огня. Казалось, что он весь ушел в песню, в нахлынувшее половодье звуков и чувств, накрывшее его с головой. Он вкладывал в нее всего себя, рассказывал давнюю историю, и казалось, что это рядом поет не измотанный болезнью, худенький, неказистый человек, а и правда настоящий матерый казак с орденами на груди за подвиги перед Отечеством. Захмелел есаул и, предчувствуя судьбу, поет на собственных проводах на войну, как в самый распоследний раз.

Не для меня цвету-у-ут цве-еты,
Распустит роза цвет души-и-истый.
Сорвешь цветок, а он завя-а-анет.
Такая жизнь не для меня…
За столом негромко подхватили. Зарождался тот особый, редкий, но знакомый каждому, кто хоть раз слышал за столом русскую песню, момент единения, сопричастности. Старинная эта казачья прощальная ложилась на сердце, напоминала о том, о чем, казалось, забыли в суете будней, и все в ней было понятно. Как жить и за что умирать.

А для меня кусо-о-ок сви-инца,
Он в тело белое вопье-отся,
И слезы горькие пролью-утся.
Такая жизнь, брат, ждет меня-а.

Было тихо. Теща растрогалась, качала головой, вытирая глаза уголком фартука.
– Хорошая песня. Душа развернулась. На все кнопочки нажал. Ох и поешь ты, Сашка!
И вдруг, будто в подтверждение этих слов, откуда-то с соседних дач они услышали громкие хлопки. Потом еще. Со всех сторон кричали: «Молодец! Уважил!», «Хорошо поешь! Эй, друг! Спой еще!». Вот такая минута славы.
Когда Лиде удавалось уйти в отпуск, возила маму и Сашу в Финляндию, в Питер, плавали на пароходе в Кижи. Пока шли от пристани по тропинке, Саша все оглядывался. Вдруг, как заяц, прыгнул в сторону. Немного погодя догнал группу. Набрал полную куртку грибов. На пароходе побежал к поварихам, те отварили грибы, присолили. Домой из Кижей привезли соленые грибки.
Уйдя на пенсию, Лида полностью посвятила себя заботам о муже. Моталась с ним по больницам, санаториям, в перерывах копались на даче.
Саша на удивленье быстро договаривался со всеми. Учился у медсестер огурцы солить в подсобке. Сколотил компанию. Перекидывались по вечерам в преферанс. Этого беспокойного пациента знали, казалось, все в отделениях, где он лечился. Знали и его тихую Лиду. Здоровались медсестры с уважением. Крест женщина несет!
– Добрый день, Лидия Ивановна! Ну, как ваш Петрович?
– В шахматы побежал играть в кардиологию, – улыбалась Лида.
Странная пара. Но, кажется, счастливая. Всегда вместе. Жена над ним – как наседка.
– Ох и шустрый он у вас!
Петрович ни минуты не мог сидеть или лежать спокойно. Шелестел газетами, разгадывал кроссворды, слушал радио, нацепив наушники, и все это одновременно. Все ему было интересно. Осенью и зимой, когда перебирались в Москву, таскал ее в оперу. Объездили все Золотое кольцо. Дома он хозяйничал, кашеварил, но не забывал следить по телевизору за теннисными турнирами. Лида понимала. Он торопился жить. Однажды, уже когда ему ампутировали ногу, Лида гуляла с ним в больничном парке туда и обратно по аллее, обсаженной молодыми березками. Недалеко от входа в отделение остановила коляску. Облокотившись на ограду, читала ему кроссворд, а он говорил, что вписывать. Лида прилежно заполняла клеточки. Подняла глаза.
Главврач из окна задумчиво смотрела на них. Потом, когда Лида зашла к ней за выпиской, сказала, удивленно покачав головой:
– Ваш муж в рубашке родился. Бог ему такую жену послал!
Лиде вспомнилась почему-то в этот момент другая рубашка.
Тогда еще муж был на своих ногах. В церковь они заходили нечасто. По праздникам, на родительские. Куличи святить. И вдруг Саша признался:
– Лидунь! Давно хочу окреститься. С батюшкой уже договорился.
Купили крестильную рубашку и крестик. Когда совершали обряд, Саша стоял в этой длинной рубахе, серьезный, какой-то совсем иной, и словно светился изнутри.
...Цветок стоял на подоконнике отделения эндокринологии. Сторона была не солнечной, может, поэтому цветок был высокий, статный, но только с одним бутоном, который вот-вот должен был раскрыться. Его экзотическое название – олеандр – напоминало ковылявшим с капельницами на штативах по коридору пациентам о недосягаемых далях: о юге, о море, о здоровой, для многих уже оставшейся в прошлом, счастливой жизни. Представители и мужской части отделения, и особенно гостьи из женской ежечасно фланировали мимо цветка, бросая на него выжидательные взгляды. Ну когда же наконец раскроется это розовое чудо? Саша с соседом Григорием часто прогуливались по широкому, казалось – бесконечному коридору. Он считался своего рода местным променадом. Петрович сидел в инвалидной коляске, а Гриша возил его туда и обратно. Приятель лежал через стенку, в следующей палате.
Петрович проявлял какое-то слишком пристальное внимание к деревцу. Они с Гришей объезжали его дозором по десять раз на дню. «Как дети», – улыбалась Лида.
…Она привычно везла его по серому, со следами от резиновых шин линолеуму на процедуры. Пахло дезинфекцией, потягивало чем-то рыбным из столовой, находящейся за углом. Саша опять притормозил у окна с горшком.
– Постой! Он еще не раскрылся?
– Нет.
Лида посмотрела на деревце и на твердый, зеленоватый еще бутон.
– Оно на тебя похоже, – неожиданно изрек муж.
– Почему? – не поняла Лида.
– Красивое, статное и нежное. – Саша взял ее руку в свои, поцеловал, так посмотрел…
Лида зарделась от нахлынувших чувств, вспомнила их первые годы, его сильные руки, мгновения своего женского счастья. Неподдельное волнение чувствовалось в его признании. Будто он подбирал слова, хотел сказать ей что-то, чего еще никогда в жизни не говорил.
– Если бы я был здоров, если бы я тебя раньше встретил… Ты для меня всё! – он отвернулся от нее и всхлипнул.
– Ну что ты, Сашуль, что ты? Мы будем жить долго. Я буду ухаживать за тобой. Мы будем бороться! – Она наклонилась и чмокнула его в лысину.
Он резко развернул коляску и покатил, с усилием налегая на колеса.
– Саша?!
– Иди! Я один доеду.
Потом инсульт. Ухаживала за ним, лежачим, больше десяти лет. Никому не доверяла. Уже привыкла по ночам слышать его голос:
– Лиданька! Переверни меня… Дай воды… Дай утку…
Обхватывал ее за шею, и она несла его на руках мыться.
Уже в конце, с трудом выговаривая слова, сказал ей:
– Ли-да-а-ань-ка… Спа-си-бо… Тебя люб-лю… Я та-ак бы-ыл сча-астлив с то-бой…
…Лида оторвала взгляд от снимка на столе. Со вздохом поднявшись, подошла к книжному шкафу. Вытащила стоящий между книг потрепанный журнальчик. Между страницами кроссвордов, заполненных его рукой, лежал засохший цветок. Она погладила его.

В то утро Лида проснулась в палате на рассвете от того, что что-то щекотало ей щеку. Не открывая глаз, она потрогала лицо рукой, почувствовала что-то влажное, бархатистое и легкий незнакомый аромат.
– Осторожнее!
Лида мигом открыла глаза, услышав его голос.
– Что случилось? Саша?
Муж, довольный, сидел в коляске у ее кровати и протягивал ей чудесный розовый цветок.
– Я тебе его принес! Олеандр! Он наконец раскрылся!

Елена АРСЕНИНА

Педагог, автор ряда статей в журналах образовательно-воспитательной направленности. Составитель, соавтор более тридцати пособий по организации детского досуга, эстетического, музыкального воспитания в ДОУ, школе. Победитель 4-й «Корнейчуковской Премии» за лучшее литературное произведение для детей в Номинации «Драматургия, киносценарий фильма для детей и юношества среди зарубежных авторов» (Одесса, 2016 год). По итогам конкурса на соискание Национальной литературной премии «Золотое Перо Руси» за цикл рассказов для младшего и среднего возраста награждена медалью «За труды в просвещении, культуре, искусстве и литературе» (Москва, 2017 год).


СНЕГОВИК НА УЛИЦЕ

Весь вечер и всю ночь шёл снег. А утром посреди двора появились нахлобученные друг на друга, три скатанных снежных кома… на лыжах. Первым безликого лыжника заприметил дворник с широкой деревянной лопатой. Как человек здравомыслящий и благоразумный Пахомыч решил комья не тягать, Снеговика не рушить, оставить на потеху малышне. А там, солнышко вешнее за него работу сделает. Снеговик – не мусор, пусть себе стоит, весной растает.
Подчистив вокруг снег, дворник приставил к фигуре лыжные палки, брошенные неизвестными шутниками тут же. Почему не довели начатое до конца – непонятно. Полюбовавшись на свою работу, Пахомыч качнул головой: «Вот теперь порядок!».
Чуть позже, перед снежным лыжником остановилась пожилая женщина. Осмотревшись по сторонам, она порылась в большой хозяйственной сумке и достала морковку.
После встречи с весёлой стайкой школьниц у Снеговика появились глаза, цвета арахиса, и подсолнечная, в тридцать две семечки, улыбка.
Молодые мамочки с румяными шумными карапузами на санках подарили Снеговику серый шарф с разноцветными полосками по краям и, чуть потёртую, фетровую шляпу, с лихо закрученными полями. Франт да и только!
А снег всё шёл и шёл. День спустя, напротив улыбчивого Снеговика появилась ещё одна, под стать ему, фигура в вязаной шапке с помпоном – Снежная баба. С аккуратно вылепленным из снега носом, большими глазами-пуговками и рябиновыми губами бантиком.
С появлением симпатичной Снежной девы Снеговик, казалось, приободрился. Застенчиво растягивая рот в подсолнечной улыбке, он неотрывно смотрел на соседку арахисовыми глазами.
И тут народ воодушевился. Кто-то, пожелавший остаться неизвестным, под покровом ночи налепил Снежной бабе крепкую пышную грудь и крутые, выразительные бёдра. Тут к гадалке не ходи и так ясно, кто руки приложил. Мишка Выхин из второго подъезда, больше некому. Парню тридцатник, а он всё женихом ходит: сегодня одна, завтра другая. Неразборчивый в связях. Или наоборот – слишком привередливый, во всех изъян находит. Точно он! Пахомыч сразу это определил, как только увидел наутро Снеговичку – тут рука опытного бабника постаралась. Так всё чувственно, натурально налеплено. Точно! Мишкина работа…
Дворник сдвинул шапку на затылок: дааа уж… Затем, подмигнул Снеговику: ну и повезло же тебе, парень!
Во двор въехала мусоровозка. Приглушив мотор, водитель, спрыгнув на землю, позавидовал:
– Да ну!?
– А то! – Похвалился дворник.
– Ииэх! Заняться больше нечем? – Пристыдил мужиков громогласный голос Зинаиды Петровны, главной по дому. Туго завёрнутая в жёлтый с подпалинами по бокам байковый халат, с капюшоном на голове, она походила на сосиску в тесте, позавчерашней выпечки. Петровна высунулась на балкон и принялась отчитывать.
– Лучше бы отмостки вдоль дома расчистили, работнички!
Дворник привычно развёл руками:
– Так это… Утром вышел, а тут она… – Он махнул лопатой в сторону снежной девы, – в натуральном, так сказать… виде стоит.
– Так убери срамотень эдакую, пока дети не увидели! – Скомандовала главная по дому уже из глубины своей квартиры.
– Щаз! – Съязвил вслед хлопнувшей двери дворник.
– Да пусть себе стоит! Всё на месте, всё при ней…Венера Милоская, ни дать, ни взять! – Вздохнул водитель.- Ладно, Пахомыч, пошли работать...
Своё возмущение выказали и молодые мамочки. Устав отгонять детей от снежной пары, они махнули рукой. Подключив фантазию, принялись за дело. Накинули на грудастую бабу яркое, цвета лета, чуть подпорченное молью, пончо. Раскопали где-то старый эмалированный расписной горшок, воткнув туда маленького с глазами-пуговками колобка, поставили около снежной мамки.
Пахомычу такая задумка понравилась. Очень разумно женщины поступили: лишнее, непозволительное детскому взору прикрыли, по ходу наглядно показали малышне важность в пользовании посудиной. Мол, снежные детки к горшку приучены сызмальства. Пример надо с них брать, а не в памперсы дуть.
А Бенедиктова Ларка из пятого подъезда – та вообще молодец. Воспользовавшись моментом, уговорила своего двухлетку расстаться с соской. Тут Пахомыч и себя заодно мысленно похвалил: поучаствовал, так сказать, в хорошем деле. Если бы снеговика в тот раз разломал, воспитательного процесса, наглядности детей бы лишил. А так милое дело, душа радуется, глядя на молодёжь!
После долгих уговоров, под шумное одобрение других мамочек и детей, мальчишка нехотя вытащил изо рта соску и воткнул в снеговика. Затем шлёпнулся на землю и громко заревел. Дети радостно визжали. Мамочки, подбадривая карапуза, дружно хлопали в ладоши: Ста-сик мо-ло-дец! Ста-сик, мо-ло-дец!
Что бы там ни говорила Петровна – старшая по дому, появление снежной пары разнообразило серые будни и в некотором роде даже сплотило жильцов дома. Жить стало чуть интереснее и чуть веселее.
Народ воодушевился. С каждым последующим днём снежная семья разрасталась. И вот уже из, сохранившейся ещё со времён СССР – «Камовской» модели семидесятых годов, детской коляски, обвешенной раздолбанными погремушками, выглядывало пять курносых, глазастеньких снеженят.
Новогодние праздники Снеговики провели в большой шумной компании. Фейеверки, музыка, смех, селфи – во дворе было как никогда людно и зажигательно весело. Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Закончилась длинная череда новогодних праздников, скоро и зиме конец... Снеговики стояли до победного, до первого мартовского тёплышка, а затем разом исчезли, оставив после себя посреди двора большую лужу да нажитый за зиму домашний скарб.
Первым исчезновение снежной семейки обнаружил всё тот же дворник – Пахомыч. Некоторое время он стоял в задумчивости, затем принялся метёлкой ширкать по асфальту. Без Снеговиков двор выглядел пустым и унылым. Побросав в детскую коляску горшок, валявшиеся на земле игрушки, лыжи, палки, Пахомыч покатил к мусорке.
– Малышня теперь расстроится! – Подумалось ему. – За зиму как-никак сдружились. Да ничего! Мамки найдут что сказать. К примеру, снеговики отправились в далёкое путешествие – на Северный полюс. Рёву-то будет, на весь двор!
Пахомыч в душе усмехнулся. Ничего. К следующей зиме снежное семейство вернётся. А то, как же, непременно вернётся!

Надежда ВОРОНИНА

Родилась в 1979 году в Москве. После замужества уехала в Долгопрудный. Закончила медицинское училище, потом институт международного туризма. В 2020 году прошла повышение квалификации в «Академии» РСОЗ по теме «Психология творчества: психология литературы и литературного мастерства» под руководством Дмитрия Стахова. Писать стихи и рассказы начала в 25 лет. С тех пор совершенствует своё мастерство. Закончила несколько писательских Марафонов на форуме журнала «Мир Фантастики». Увлекается научной и исторической литературой, а также мифами, легендами, старославянскими и другими сказками. Объездила почти всю Централью Россию от республики Карелия до Чёрного моря. Приветствует неоязычество, древние традиции, старых богов и умение заботливо и уважительно относиться к Матери-Земле.
А НА ДРУГОЙ СТОРОНЕ ВСЕЛЕННОЙ Я БУДУ ЖДАТЬ ТЕБЯ

Сегодня я увидела тебя мёртвым. Ты ехал в автобусе. Я сидела по ходу движения, ты против. Я еду в том направлении, которое выбрала сама. Ты едешь в том направлении, которое выбрали за тебя. И ты даже не знаешь конечного пункта назначения. Можно сказать, плывёшь по течению. Мы просто случайные попутчики в отрезке времени и пространства. Не более.

Ты иногда смотришь на меня. Я не реагирую. Мы теперь не знакомы. Но я могу спокойно рассматривать тебя, в том числе и в отражении стекла. Сначала подумала, что у тебя на лице, кистях и предплечьях татуировки. Это единственные части тела, что были видны из под одежды. Я удивилась. Для тебя слишком радикально. А ты осторожный. Потом разглядела. Это не татуировки. Это клочки отслоившейся кожи. Мёртвая кожа расползается под новыми и неизбежными в быту ранами, царапинами, ссадинами. А под ними чернота. Разглядев это, я поняла, что твоё тело мёртво. А ты пока нет. И как я не догадалась раньше, по слишком бледному цвету кожи? В нём нет ни кровинки. Правда, губы, от бесконечных трещинок и язв сделались чёрными и яркими. И иногда кривятся в усмешке.

Ты знаешь, что умираешь. И ничего не делаешь, чтоб спастись. Тебе всё равно. И ты смотришь на меня с укоряющим равнодушием. Мол, смотри, что ты сделала. Это по твоей вине я такой. А я знаю, что это я сделала. То, что сейчас происходит с тобой, результат моих действий. И мне всё равно. Нет. Я даже этим горжусь. Я горжусь собой. Горжусь тем, что смогла преодолеть тебя и выбросить из своего сердца. А это было тяжело. Но всё-таки, я не смогла понять, почему ты такой. Такой... мёртвый. Даже когда ты был жив. У тебя даже не было запаха. Это всегда сбивало с толку. Человек жив, а запах мёртв.

У всего есть имя. Имя тому, что тебя убивает, я так и не нашла. Но чтобы оно убивало ещё и меня? Нет, увольте. Этого я допустить уже не могу. У меня много планов и дел. Мне сейчас умирать некогда.
Я выхожу из автобуса на нужной мне остановке. Ты остаёшься ехать, сам не зная куда.

* * *
В следующий раз я увидела тебя на аттракционах. В какой-то летний второстепенный праздник. Ты и другие мужчины исполняли незамысловатые кульбиты в воздухе. Вы были похожи на пожарных из старой советской игрушки, произведённой в ближнем зарубежье. Только те крутились и падали вниз, а вы крутитесь и не падаете. Ради кого крутитесь? Ради чего? Я этого не знала. Думаю, не знал и ты.

Я стояла на земле, чётко ощущая почву под ногами. И смотрела на тебя. Ты выступал справа. Руки скрещены, видимо держишься за какие-то лямки или стропы. Ноги прямые. По времени вы должны были уже закончить и приземлиться, но всё вертитесь и вертитесь в какой-то своей параллельной земле вселенной...

За прошедшее время ты похудел. Если бы я не знала, что ты мёртв, я бы подумала, что ты серьёзно болен. Мышцы почти ссохлись, о жировой прослойке и говорить не приходится, кожа всё яростней обтягивает кости. И это не скрывает даже одежда. Ты вертишься наверху, как таракан, пришпиленный булавкой. Ты играешь не по своим правилам. Ты вынужден подчиняться, хотя очень этого не любишь. И всё также не предпринимаешь попыток спастись. Ты муха, застрявшая в паутине.

Я ухожу с надоевшего шоу. Оно всё больше напоминает фарс.


* * *
Последний раз я встретила тебя в прошлом. Ты ещё задорен и весел. И здоров. Мы сопровождаем детей в спортивный лагерь. На нас лежит обязанность исполнять мелкие поручения. Покормить, распределить, спать уложить. Не слишком сложно, но ответственно. Мы же отвечаем за детей. За наше общее будущее. Ты за один автобус, я за другой. Где-то впереди есть ещё автобусы и дежурные, но мне удобней общаться с тобой. Я тебе доверяю.

Уже почти ночь, надо готовить ужин. Ты чуть опережаешь меня, ты же мастер. Но меня это не беспокоит. Времени ещё достаточно, я всё успею. В ответственный момент, когда должны придти дети, ты бросаешь нож, которым готовишь, закидываешь рюкзак за плечо и говоришь, что устал и что тебе надо идти. И я понимаю, что это не совсем правда. Но, впрочем, и не совсем ложь. Да, устал. Но я тоже устала, это нормально. Но то, что тебе надо идти, это ложь. Это отговорка для того, чтоб ничего не делать. Просто потому, что тебе надоело.

Я киваю и беру шефство и за твой автобус тоже. Нельзя же бросать детей. Скоро ночь. А ты уходишь жить для себя, наслаждаться собой, любоваться собой. И ничего с того времени не изменилось...

Я поняла, почему ты умираешь. Безответственность. Вот твоё имя. Эта часть тебя, тебя же и губит. Но исправляться ты не собираешься. Тебя и так всё устраивает. И одновременно ты не понимаешь, почему случается то, что случается, мысленно обвиняя в этом меня.

Когда-то и я была на твоём месте. Я тоже была мёртвой. После этого моя жизнь круто изменилась. Я знаю, ты перед воротами в ад. За смертью физической последует ещё одна смерть. Смерть души. И я не буду тебе мешать. И портить удовольствие проходить через неё самостоятельно. Это жестокое, но незабываемое приключение. А на другой стороне вселенной, я буду ждать тебя. Если выживешь. Но возможно, что цветок распустившийся весной, это просто цветок.

Елена ЖИЛЯЕВА

Родилась, живу и работаю в Москве. Окончила Московский государственный педагогический институт им. В.И. Ленина (нынешний МПГУ). Кандидат филологических наук. Область научных интересов – творчество Андрея Платонова и русская литература первой половины ХХ века. Помимо научных работ опубликовала книгу «А.П. Платонов в жизни и творчестве» (изд. «Русское слово») и статью о военной прозе любимого писателя – для сборника рассказов Платонова «Смерти нет» (изд. «Детская литература»). В 2021 году открыла страничку на портале Проза.ру.
ШЕБУТНОЙ

Был морозный воскресный день. Дочь Анюта уехала в Москву, чтобы раздобыть подарки семье к Новому году, зять остался с внучкой Машуткой дома.
С самого утра мать наблюдала, как зять метался с двумя вёдрами воды из кухни – через комнату, терраску, двор – в лес. Он заливал горку для своей семилетней дочки, её внучки. Лес начинался почти у дома, сразу за забором. Там, на опушке, зять и затеял ледяную постройку – прямо до неба, как хотела Машутка. Всю субботу он с Анютой и внучкой, помогавшими изо всех сил, насыпали снег, сгребали со всей опушки – до самой травы. Лепилось на морозе плохо, снег рассыпался, – его настойчиво трамбовали, скрепляя иногда водой. Возились с горкой до самой ночи.
Мороз был сильный, и утром в воскресенье зять принялся доводить дело до ума: напустил в дом холоду, залил пол водой, натащил снегу, развёл грязь… Но Машутка в ожидании счастья подпрыгивала и повизгивала от нетерпения. И бабушке пришлось смириться. Только охала временами:
– Опять дверь расшахáтил! Ребёнка застудишь! Шелапут!
У неё про запас для зятя было много хлёстких, но не обидных деревенских словечек.
А он в ответ – уже со двора – весело кричал:
– Не застужу! Собирайтесь! Скоро кататься будем! Погода – что надо!
Через пару часов горка и вправду схватилась. Зять примчался, бросив недорубленные дрова. Подхватил дочь, покружил по комнате, усадил на диван, завалив тёплой одеждой, – одевайся.
– Мамка, это тебе, – принёс тёще пальто и валенки.
И шуткой предложил:
– С нами пойдём! Прокатишься!
– Ну, что говорит, что говорит… – засмущалась мать. Но пойти посмотреть на затею хотелось. В деревне самодельных горок не строили, катались с берега пруда. Но пруд был неблизко – за два километра ходили.
Зять и внучка, прихватив кусок линолеума, рысью умчались на желанную горку. Зять крикнул на бегу:
– Мамка, приходи, я и тебе кусочек для катания прихватил – побольше!
«Вот, обормот, до греха доведёт – всякого рассмешит», – сдерживая улыбку, подумала мать. И вдруг – не удержалась: рассмеялась легко, по-молодому.

Муж дочери сперва-то не глянулся матери, когда десять лет назад пришёл в дом женихом. Появился будущий зять за круглым семейным столом – знакомиться: слишком шумный, весёлый, неуёмный. А прежде того матери думалось, что нужен бы в семье тихий, скромный, работящий мужик.
Только этот – что ни слово – ха! Звучным голосом оглушил, перекатывая шутки. На все вопросы сразу ответ готов – да со смехом. Про что ни спроси: да мы всех лучше жить будем! И денег у него будет мешок, и любушке своей он ни в чём не откажет, и не могла она такого сокола, как он, не полюбить… Хоть легко и беззаботно так отвечает, но по-доброму, мягко. И жить ему с молодой женой у его родителей славно будет – мама только и мечтает об этом…
Словом, шебутной малый. Видно, что дочь любит его, – так смотрит, что не обманешься. Глаза у него яркие, чёрные, смеющиеся, но любящие и ласковые. И слова хорошие говорит, хоть и шутит без умолку. Когда не смеётся, всё огонёк в них озорной искоркой отблёскивает.
Строго мать держится за столом, – не радоваться же, что дочь отдаёшь, – и вопросы важные задаёт, а всё чувствует исподволь, что уже по сердцу ей жених: отрытым лицом, добрым нравом, душевной беседой, которую с ней затеял. О своей семье рассказал, да её о житье-бытье расспросил. Понял, должно быть, нужду в крестьянском хозяйстве – даром что городской. И пообещал тут же: всё умею делать по дому – и сделаю. В своём хозяйстве не будет неполадок. К тому же парень вежливый такой, обходительный. Городской, одним словом.

Когда молодые ушли – дочь провожать его пошла к поезду, загрустила мать так, что лихо стало. Волком взвыть в самую пору. Быстро уж как-то всё сладилось. Ни присмотреться к нему она не успела, ни привыкнуть немного. Вроде и давно молодые познакомились, с год уж будет, да как-то всё всерьёз она не принимала, что дочка выросла и замуж может выскочить в девятнадцать. Так и сама спешила когда-то, но в их годы девятнадцать вовсе не рано было. Жизнь тогда, перед войной, строже спрашивала. Жила она у старшей сестры. Хоть и работала, но всё нахлебницей себя чувствовала. Для самостоятельного же хозяйства муж требовался. Не от большого достатка, а от нужды люди в один хомут впрягались, чтобы в горе и радости… Но любила она мужа, ох, как любила. Нет, молодым так не суметь.
А потом, что говорить, война, одним словом. Краткий бабий век выпал её одногодкам. Такой краткий, что нарадоваться от души не успели. Зато наплакаться – это уж сколько слёз хватит: похоронки одна за одной получали. И её дом не обошла беда. Но судьба ей в слезах отказала. Или плачь, или живи – ради Анютки, ради многочисленной деревенской родни, где мал мала меньше и мать-старуха. Откуда же слезам взяться? Ни сил на них, ни влаги не хватало – вся по́том уходила.
После войны ей, как в народе говорят, недоля сталась – напасть досталась. Но о хорошей, лёгкой жизни для себя мать никогда не думала, даже смолоду: не было такого, чтоб задумываться о несбыточном. Только крепко верила, что не повторит дочь её судьбы, и жизнь её будет светлой. Других слов она не знала.
Хорошо, что Анюта скоро вернулась, проводив жениха. Теперь уж и тосковать было стыдно. На радость из горя дочь поднимала. Мать сердцем примирилась с её выбором. Анютка другая совсем, и нужна ей в жизни иная доля.

Короткий зимний день готовился отступать. Мать оделась потеплее, нахлыпнула валенки и пошла к шумящим на горке зятю и внучке.
Она стояла рядом с горкой, смотрела, как раскрасневшаяся Машутка в съехавшей набок шапке пытается поймать отца, как он иногда поддаётся, сам ловит дочь, – и они вместе скатываются вниз, забросив куда-то кусок линолеума. Мысли набегали сами собой, и матери думалось о том, что рядом с этим шебутным, весёлым человеком, рядом с Николаем ей спокойно за дочь и внучку – душа её теперь на месте.
Мать вспомнила, что вот-вот приедет Анюта, что надо бы разогреть ужин – с мороза у всех разыграется аппетит, и поспешила домой. Сама она прожила тихую жизнь, и хорошо, что жизнь дочери, Николая и их уже подросшей Машутки, – трёх самых родных для матери людей, – шумит радостью. Бог даст, пройдут они её рука об руку. Будет ли она лёгкой – не известно. Но доброй – обязательно.


ЗАПЛУТАЛИ МИШКИ

Памяти папы

В саду на «скамейке для дружной семейки» сидели Василий, хозяин деревенского пятистенка, и Саша – его родственник, приехавший из Москвы. Скамейку смастерил Саша в прошлый приезд и вырезал на ней слова о семейке. На неё родственники сейчас и сели передохнуть.
Приближался вечер, солнце скользило по траве, по туману, мягко наполнявшему траву, по лицам дачников, сидевших у завалинки соседнего дома, – и лица становились задумчивыми и умиротворёнными.
Но хозяину долго сидеть несподручно: летний день год кормит. Поэтому хоть день и долог – а дел и того больше.
Гость был городской, но сноровистый, – вместе с хозяином строил баньку, кормил скотину, помогал во всякой хозяйственной нужде.
А по вечерам Саша пел. Пел так, как пели на деревне в старину. Голос был у него самородный: светлый певучий бас, временами свободно взлетающий вверх – в баритон. Перепадали в нём и сличенковские нотки – всесоюзно известного цыганского голоса, в деревне тоже уважаемого.
Гость песней встречал солнце и во время работы нет-нет да затягивал одну из любимых, расправляя плечи и улыбаясь. Баба Нюра – старуха-соседка, – заслышав пение, разгибалась от грядки, останавливалась в работе и внимала, пригорюнившись, сильному, но мягкому голосу певца, сидевшего с топором на коньке крыши: «Чому я нэ сокил, чому нэ литаю…»
Но лучше всего – задушевно, захватывающе – пел Саша поздними прохладными вечерами, когда дневная суета уже отходила.
Раньше на деревне летними вечерами, особенно в праздники, песни звучали всюду. На одном конце долгой улицы запевали лирическую – на другом отзывались плясовой: кто кого перепоёт. Встречались с песней посередине деревни, с песней или частушкой раскланивались, продолжая путь. С песней же шли к реке, в поле, на другую деревню. Гармонист был, как говорится, первым парнем на деревне. Старики часто вспоминали о песенном прошлом их Пенья, улыбались светло. Название-то деревни оправдывалось: Пенье было певучим, голосистым. Гармониста Володю помнили, конечно, все.
Но время шло. Внуки гуляли теперь не с гармонью, а с горластыми магнитофонами. Какое уж тут пение! Поэтому Сашу в деревне любили и привечали.
Гость знал разные песни – и хорошо знакомые деревенским, и лишь однажды слышанные ими когда-то по радио. Но «Мишки» – это была песня только его, Сашина.
– Сашок, – ласково обращались к нему старухи днём у колодца, – вечером споёшь?
– А как же, баб Нюр, – отчего ж не спеть, когда небо ясное!
– Да небось умаялся с непривычки? Видала тебя сегодня! И косил, и скотник чистил, и крышу полдня с Василием ладили.
Он отшучивался в ответ:
– Да что ты, баба Нюрочка, какие наши годы! И то прими во внимание: ты-то сколько переделала – за тобой мне не угнаться!
Старухи весело смеялись, как не смеялись давно. Лёгкий у соседа родственник, душевный, – словно сызмала рос у них в Пенье. Потому и песня его звучала так, как не у всякого.
Что говорить, наученным голосом чудеса можно творить. Но только соловья-то на деревне да задушевную гармонь, с которой сама власть советская боролась – не поборола, любят и почитают больше. Они мелодией душу перевернут: и развеселят, и смутят, и очистят, и слезу добровольную им отдашь.
По этим качествам и певца деревенские ценили. А мастерство – что ж? – и без него нельзя. Но старухи ждали Сашиной песни строже и трепетнее консерваторской комиссии, слушали сквозь вокальные данные его душу и откликались сердцем на её родное звучание.
Песню про мишек, объяснял Саша, сочинил он сам. Пел потом в походах с друзьями. Кто-то услышал, музыку изменил – и теперь поют её у других палаток и костров. Так ли это – разве ж проверишь! Но слушатели точно знали, что, если бы песню эту в Сашином исполнении по радио передали, не забыли бы её люди. И пели бы потом всюду.
Садились старухи поздно вечером, загнав и подоив скотину, на скамейке недалеко от дома Василия. Срывали веточки бузинные – комаров отмахивать. Хотя комары в такую поздноту почти уж не беспокоили. Сидели, ветками обмахивались, голосистых своих деревенских поминали. Белоснежные платки, отполощенные с синькой, были видны издали, как будто светились белизной изнутри.
Устраивались, поужинав, и во дворе Василия, на террасе, не обращая внимания на позднее время. Готовились к доверительной ночной беседе и пению: нечасто такой гость приезжает, а отоспаться и потом можно будет.
Новости за две недели, что гостил у родни Саша, были все выложены и обдуманы, разговоры теперь крутились вокруг хозяйства: нужно было достроить баньку и перестелить крышу, забить к осени часть скотины и птицы, а на другую часть запасти вдоволь сена к предстоящей зиме. Больших и мелких забот набиралось не для одной беседы.
Хотелось и в Москве побывать в этом году – Василий с женой каждый год собирались, но никак не могли выбраться – хозяйство не отпускало от себя.
Наконец, всё обсудив и выслушав мнение гостя, помолчав, чтобы утихомирить практическую мысль и настроиться на нужный лад, хозяева готовились слушать и подпевать.
Высыпáли на небе звёзды – и ночь оживала. Песня начиналась сильно. Звук рвал плотный нагретый за день воздух, как первый толчок лодки от вёсел – водную гладь. После томительно жаркого дня сразу схватывала вечерняя прохлада, и словами, разбитыми на протяжные слоги, певец рисовал завораживающее белое безмолвие:

Ты гру-стишь, а ва-та валит с не-е-ба,
По неделям вью-ги да мете-ли.
Вдоль до-роги до-мики под сне-е-гом,
Словно белые-е медве-е-ди.

А потом был припев, на который выдавалось по полной – взлетавшего ввысь на первом слоге голоса и – души:

Заплутали мишки, заплутали!
Позавязли в паутине улиц
И к Большой Медведице, как к маме,
В брюхо тёплое уткнулись!

Медлительный, обволакивающий второй куплет, более мягкий, но такой же яркий, для голоса был лишь подготовкой ко второму заходу на припев:

Молоком течёт по снегу ветер,
Обдувая сгорбленные крыши.
Будто белых маленьких медведей
Языком шершавым лижет.

И когда певец подходил к повторению припева, в котором снова плутали мишки, принимая созвездие за свою тёплую мать, слушатели, уже вторую неделю присутствовавшие при этом действе, утаивали дыхание. Вот здесь-то и взвивался усиленный всей грудью цыганский перелив, из-за которого мишек становилось жаль до слёз:

За-плу-тали ми-шки, заплута-а-ли!

Это был ещё не предел, голос и сейчас звучал не в полную силу – и вдруг – окончательный решительный взлёт:

По-за-вя-зли в па-у-тине у-лиц.

А потом высокий голос резким скачком срывался в низкий регистр:

И к Большой Медведице, как к маме,
В брюхо тёпло-е-е уткну-у-лись.

Саша взмахивал рукой, как будто дирижировал одному ему слышимым оркестром, и в момент, когда казалось, что вся мощь голоса и чувства выдана слушателям полной мерой, с вновь удвоенной силой повторял припев.
Сердца людей силой чувства, убеждающего лучше любых слов, затягивало звучащей песней.
И не было понятно ни слушателям, ни летнему небу с Большой Медведицей над их головами, ни всем созвездиям, внимавшим ночному пению, почему эта песня на такую неземную тему, песня, ничего общего не имеющая с привычной деревенской, с её житейским сюжетом или дорогой людям бессмыслицей, эта песня, наполненная иносказанием и сказкой, так трогает сердце.
Почему так радостно и грустно и за маленьких мишек, и за Большую Медведицу, усыновившую их, и за человека, томящегося тёплым летом под ласковую песню о вьюжной зиме.
От мелодии и слов вечер одухотворялся, а наступавшая на него летняя ночь по-родственному окружала и брала под защиту и певца, и слушателей – этих талантливых сердцем людей.
Мир устал и затих. А люди всё сидели и не расходились, боясь вспугнуть песню, продолжавшуюся в них: «Заплутали мишки, заплутали…»

Марина ХАРЛОВА

Проживает в городе Набережные Челны Республики Татарстан. Родилась в соседней Елабуге, где в 1981 году окончила государственный педагогический институт. Работала учителем в школе в Набережных Челнах, куда переехала в 1984 году. В настоящее время находится на заслуженном отдыхе. Увлеклась писательством. Желая повысить мастерство, в 2022 году окончила в режиме онлайн «Школу творческих профессий Band»: авторский курс Евгения Бабушкина «Современный рассказ» и курс «Как писать прозу. Искусство истории». Член Литературного творческого объединения «Лебедь» при Дворце культуры «КАМАЗ», которым руководит Ольга Кузьмичёва-Дробышевская.
АЗ ЕСМЬ*

Пенсионер Иван Иванович слыл чудаком, потому что разговаривал с тенью. Все нормальные люди разговаривали с телевизором, а Иван Иванович любил излить душу своей тени, обращаясь к ней ласково – Ваньша. Жил он одиноко и бедно: жена умерла, дети разъехались и о нём вспоминали редко.
Днём Иван Иванович уходил в парк, садился на лавочку и сначала внимательно просматривал бесплатные газеты, которыми нынче были переполнены все почтовые ящики, а потом наблюдал за беготнёй неугомонных малышей, искоса посматривая на их моложавых бабушек. В кармане его потрёпанного всесезонного пальто обязательно находился ломоть ржаного хлеба для бездомного Дружка. Перепадало и прожорливым голубям, и уткам, что деловито плескались в городском пруду.
Когда на парк опускался вечер, и световую эстафету подхватывал возвышающийся около лавочки фонарь, аллеи пустели. Иван Иванович ещё какое-то время грустно рассматривал под ногами свою тень, потом командовал: «Домой, Ваньша!» – и понуро брёл шаркающей походкой к круглосуточному продуктовому магазинчику, чтобы купить очередную буханку. Тень послушно сопровождала его, скользя по тротуарной плитке, сторожа каждое его движение и словно вслушиваясь в неразборчивое бормотание.
Сегодня Иван Иванович засиделся в парке дольше обычного. Весь день ему нездоровилось, и он всё никак не мог решиться встать со скамьи и пойти домой. Сидел, прикрыв глаза и считая гулкие толчки крови в голове.
Пятиклассник Штырь получил прозвище после того, как случайно напоролся на кусок арматуры. Своего отца он не помнил, а мать с утра до вечера работала, то на заводе, то ещё где-то без выходных и праздников. По этой причине Штырь посещал школу редко, предпочитая проводить время с Гнусом и компанией. Они собирались в душном подвале одноэтажного недостроя. Бетонная коробка скрывалась в глубине парка, заросла высокой травой, примелькалась, и горожане её практически не замечали.
Малолетки курили, травили похабные анекдоты, пересказывали истории бывалых сидельцев, нюхали клей. Великовозрастный Гнус верховодил.
Темноту разгоняли парафиновые свечи в грязных жестянках, они теснились на картонке, в центре мальчишеского круга. В какой-то момент одурманенному Штырю стало чудиться, что тени пацанов на разрисованных граффити стенах живые. Они плясали, гримасничали и являли собой череду жутких монстров, которые вытягивались в сторону выхода, словно хотели убежать. Больше других старалась собственная тень Штыря. Она как будто шелестела в ухо: «Пойдём со мной! Тебе понравится…»
Поддавшись искушению, Штырь выбрался из подвала. Поёжился от вечерней прохлады, огляделся. Всё – как в тумане. Наконец его взгляд сфокусировался на освещённой фонарём одинокой фигуре. Человек сидел на лавочке спиной к недострою.
Штырь потерял свою тень из виду, но чувствовал, что она не покинула его, стоит в сумраке и зловеще ухмыляется. Он нащупал в кармане куртки пузырек с бензином и спички.
Иван Иванович, за миг до того, как на его спине полыхнул огонь, уловил шум возле скамьи и странную трансформацию своей тени: у неё появилась ещё одна голова. Он не растерялся, сбросил пальто на землю и тщательно затоптал. Ваньша трудился рядом. По аллее в сторону домов убегал мальчишка. Светлое пятно его куртки из пёстрой ткани быстро таяло в темноте.
Иван Иванович посокрушался, разглядывая огромную тлеющую дыру на единственной своей тёплой вещи, и тихо предложил тени: «Пойдем-ка, Ваньша, домой».
Дома Иван Иванович выпил сто грамм в честь своего спасения.
– Мог бы сгореть, и к бабке не ходи, – пояснил он Ваньше. – Да-а, а пацан-то совсем пропащий…
Старика знобило, он сидел в накинутом на плечи безнадёжно испорченном пальто. Рукава на спине топорщились. Глядя на стену с выцветшими обоями, можно было подумать, что Ваньша превратился в ангела с большими сложенными крыльями.
Утром Штырь вспомнил, что сжёг человека. От испуга у него расстроился желудок, пришлось наглотаться активированного угля. В школе Штырь примерно отсидел все уроки, не понимая ни слова и считая минуты до конца учебных занятий.
Прибежав в парк, он ринулся к скамье, на которой вчера видел человека. Сегодня на ней сидел, закинув ногу на ногу, лысый мужик с бутылкой пива в руке. На коленке покоилась кепка.
Штырь присел на краешек.
На газоне чернело пятно, как будто на этом месте разжигали костёр, но и только. Если и был вчера какой «мусор», то дворники его убрали. Штырь представил сгоревшие человеческие останки, и ему снова стало плохо.
– Будешь? – мужик протянул ему бутылку.
Штырю очень хотелось сделать глоток хоть чего-нибудь, но он отказался:
– Не-е… – спохватился и добавил: – Спасибо. А вы, дяденька, не знаете, что это за пятно?
Штырь качнул ногой в сторону обгоревшего участка.
– Листву, наверное, жгли. А тебе, пацан, зачем? Ищешь чего?
– Так просто… А вы дедушку не видели? Он тут собак всегда кормил.
– Собачонка вертелась, врать не буду… Да-к ты деда, что ли, ищешь? Из дома ушёл? В полицию надо, заявление писать. Деменция – штука серьёзная.
Мужик допил пиво, пристроил бутылку рядом с урной и переместил кепку с коленки на голову.
– Не расстраивайся, пацан, найдётся твой дед. Может, он к бабке какой завернул. Нагуляется – вернётся. Ну, бывай.
Вскинув по-военному пальцы к голове, мужчина ступил на тротуар и пошёл по аллее свободным размашистым шагом. Штырь смотрел ему вслед и завидовал. Поскорее бы вырасти, стать сильным и независимым, тогда никакой Гнус не сможет им командовать.
Стоило ему вспомнить про Гнуса, как тот с пацанами показался в конце аллеи. Штырь поспешно спрятался в кусты и, втянув голову в плечи, задворками выбрался из парка. С него хватит! Больше с дурной компанией – ни-ни! Это из-за Гнуса он сжёг человека. Штыря вновь затрясло так, что застучали зубы, навернулись слёзы: и старика жалко, и себя жалко. Гнус никого из своей малолетней банды не отпускает просто так.
А Иван Иванович тем временем, то и дело натужно кашляя, пил маленькими глотками кипяток. Угораздило же его простудиться! Но сейчас уже полегче. Соседка Зина накормила супом, сходила за лекарствами, принесла мужнину старую куртку, смахнула пыль с мебели. Взгляд Ивана Ивановича скользнул по шкафу и наткнулся на угол коробки, которую соседка, видимо, сдвинула при уборке. Теневой театр. Этот подарок он когда-то приготовил для внуков, да так и не вручил: не спешат к нему дети в гости – всё им недосуг.
Штырь каждый день приходил в парк, устраивался на скамье, подолгу глядел на исчезающее в сухой траве обгоревшее место, а в голове настойчиво прокручивался сюжет, как пузырёк с бензином летит мимо старика. Дворняжке, что всегда оказывалась рядом, Штырь скармливал котлеты из школьной столовой. Школу он теперь не пропускал, хотя и маялся сильно от непривычки долго сидеть на одном месте.
…Стылый осенний воздух прибил ржавую листву к земле, и злополучное место затянулось, как старая рана. Штырь положил перед знакомой дворнягой припасённые котлеты, а сам с ногами взобрался на скамейку, поджал колени, натянул на них куртку и замер, наблюдая, как собака с аппетитом поедает угощение. Вдруг она с визгом бросилась навстречу прохожему, у которого капюшон добротной куртки скрывал почти всё лицо. Тот наклонился и потрепал собаку по загривку.
– Ну, здравствуй, Дружок, здравствуй.
Дворняга запрыгала, энергично виляя хвостом, словно наконец-то нашла хозяина. Глаза Штыря радостно вспыхнули. Он вскочил, подбежал к старику и порывисто обнял:
– Ты жив, деда! Ты жив!
Иван Иванович опешил от такой горячности и слегка отстранил мальчика. Перед глазами мелькнула исчезающая в темноте аллеи пёстрая куртка. Вот так встреча!
– Как же тебя зовут, малец?
– Ваня. Иван!
– Тёзка значит. А что ж это, Ваня, у тебя синяк под глазом, губы разбиты и рукав в лоскуты? Обидел кто?
– Да вмазал я тут одному, чтоб не приставал, – мальчик зло смахнул кулаком нечаянно выскочившую соплю.
Иван Иванович понимающе кивнул.
– Замёрз, небось?
– Есть чутка. Да я привычный…
– А пойдём-ка, Ваня, ко мне в гости. Умоешься. Куртку зашьём. У меня пирог есть. Чайку попьём, и ты расскажешь, как живёшь-поживаешь…
Старик с мальчиком ушли, а Дружок остался сторожить место, куда они обязательно вернутся.

*«Аз есмь» – так на славянском языке звучит выражение, которое Господь употребляет несколько раз в Евангелии. «Аз» в переводе на русский — это «Я», «есмь» — значит «есть» от глагола «быть», можно перевести как «это Я».

Ольга ЛАБАЗНИКОВА

Родилась и живу в Красноярске. В 2005 году окончила факультет филологии и журналистики Красноярского государственного университета, в 2016 году — факультет экономики Красноярского института железнодорожного транспорта. Стихи и рассказы публиковались в «Красноярской газете», еженедельнике «Красноярский железнодорожник», альманахах «Новый Енисейский литератор», «Енисейка».
ПУЛЯ

Поздним декабрьским вечером Митька не спал. Соблюдая режим светомаскировки, он сидел на корточках под подоконником, время от времени приподнимался чуть выше, чтобы можно было увидеть улицу, и прислушивался к доносившемуся рокоту стреляющего дальнобойного оружия. Восьмилетний мальчишка представлял себя заправским разведчиком, пробравшимся в стан врага и ведущим дозор. Митька старался следовать необходимым правилам безопасности, чтобы со стороны улицы не быть замеченным противником. Лоб и глаза «разведчика» были тщательно замаскированы: на подоконнике стояли глиняные горшки с цветами, и в узкие щели между ними было удобно подглядывать.
В его комнату вошла мама, держа в руках маленький фонарик.
— Ложись! — крикнул ей Митька.— Мама, ты видала, как сейчас жахнуло? Видала? — и, покинув пост под подоконником, он осторожно пополз на пузе к своей кровати, стоявшей вдоль стены между окном и дверью.
— Видеть не видела, но слышала,— ответила женщина и направилась к кровати, на которую уже забирался с пола Митька.— Смотри беду не накличь, фантазёр мой,— продолжала она,— а то и правда увидеть придётся. Ох, радуйся, сынок, что враги пока не под нашими окнами и мы их только слышим.
— Если придут финские солдаты, то я им… ух как покажу,— сказал «разведчик», подняв свой плотно сжатый костлявый кулак над головой...
Это был конец 1939 года. В результате советско-финского военного конфликта на Карельском перешейке шли ожесточённые сражения. Жители посёлка Лесной, находившегося в северном районе Ленинградской области, с первых дней прочувствовали эту войну, поскольку звуки её отчётливо доносились до их прифронтовой местности. Привычная мирная жизнь осталась в прошлом. Рост цен, перебои с продовольствием, введённый режим светомаскировки — всё это лишний раз напоминало об опасности. Люди ждали новостей с фронта, раскупали утренние газеты и мечтали о том, чтобы всё как можно скорее закончилось.
Митька с родителями проживал в небольшом деревянном доме, построенном недалеко от «Молокосоюза» — магазина, занимавшего площадь первого этажа одного из самых примечательных и крупных поселковых домов, по форме напоминавшего огромный корабль. Здесь всегда было людно, и часто на улице собиралась длинная очередь из покупателей. Митька любил эту местность и гордился тем, что живёт на таком «козырном» пятачке. И с удовольствием в помощь родителям бегал в магазинчик за молочными и другими продуктами. В марте 1940 года весть об окончании советско-финской войны жители Лесного восприняли с огромной радостью, ожидая, что теперь-то жизнь вернётся в привычное русло. Митьке как раз через неделю после этой долгожданной новости исполнилось девять лет — так что в его семье было два праздника, выпавших на этот первый весенний месяц.
Родители Митьки работали на заводе «Светлана». Предприятие построили в 1913 году, и оно значилось как Ленинградское объединение электронного приборостроения. Со временем этот пятиэтажный завод из красного кирпича стал крупнейшим в России и славился своей продукцией даже за рубежом. С момента открытия «Светлана» занималась выпуском ламп накаливания, а в 1928 году там запустили электровакуумное производство.
Двадцать второго июня 1941 года, воскресным утром, труженики «Светланы», придя на работу — на заводе выходным днём значился понедельник,— услышат радиосообщение: война!
После этого страшного известия около шестисот светлановцев в самые первые дни войны войдут в отряд добровольцев. Среди этих людей будет и отец Митьки — Аркадий Николаевич. Он двадцать пятого июля 1941 года в рядах 3-й дивизии народного ополчения по железной дороге отправится до станции Лодейное Поле. Далее их эшелон проследует до Петергофа, Красного Села, Гатчины. А после — в Олонец, где ополченцы вступят в ожесточённое сражение с противником, втрое превосходящим их по численности. И именно там, под Олонцом, жизнь Аркадия Николаевича оборвётся в самом начале войны — в домик в Лесном принесут похоронку.
Митька будет вспоминать отца крепким, среднего роста тридцатидвухлетним мужчиной, с чернявыми волосами и густыми, сросшимися на переносице бровями, которые ничуть не придавали ему суровости. Возможно, это большие угольные глаза, излучавшие неподдельную доброту и жизнелюбие, как-то особенно освещали его худое вытянутое лицо и вызывали самые приятные чувства у собеседников, коллег, родных. А может, чудаковатый нос картошкой и задранная к нему дутая, словно на стекольном заводе (как любила шутить его жена), верхняя губа добавляли выражению лица Аркадия что-то детское и шкодное, располагающее к себе.
Точной копией отца был и Митька. Только, в соответствии с возрастом, его брови ещё не так близко смыкались друг с другом, и волосы имели более светлый оттенок, особенно летом, выгорая под солнцем. Мясистый мальчишеский нос, такая же верхняя губа — один стеклодув работал (как опять же шутила мама) — и такие же отцовские искрящиеся глаза-угольки.
Тем временем Галина Петровна, Митькина мама, продолжала работать на заводе. Основное производство в июле-августе 1941 года было демонтировано и в эшелонах отправлено в Новосибирск. Однако вывезли не всё, и часть завода по-прежнему функционировала в Лесном. Трудились в основном женщины и подростки, так как большинство мужчин отправилось на борьбу с фашистами. Для Ленинградского фронта требовались боеприпасы, и в оставшихся цехах светлановцы стали выпускать корпуса для снарядов, ампулы для противотанковых поджигателей и прочее. С тех пор как завод с таким красивым женским именем «Светлана» перевели на военные рельсы, работать приходилось на износ. Никто не жаловался — наоборот, трудящиеся старались изо всех сил: «Всё для фронта, всё для победы». Галина Петровна из пышущей здоровьем стала превращаться в тающую на глазах женщину. Даже высоко поднятые дугообразные тоненькие коричневые брови не могли придать жизни её измученному лицу. Серые глаза смотрели на этот мир со страхом и усталостью. Нос и подбородок казались острее, чем раньше, из-за худющих впалых щёк, а полные и чётко очерченные губы по-волевому были плотно сжаты вместо привычной открытой довоенной улыбки. И изнуряющий труд, и известие о гибели мужа, и бомбёжки — всё это наложило отпечаток на лицо этой тридцатилетней женщины. Единственная отрада — сын Митька. Надо было беречь его во что бы то ни стало.
Лесной в очередной раз подвергся немецкой атаке. Ночью Галина Петровна с сыном выбежали из дома и направились в сторону бомбоубежища. Шум разрывающихся снарядов, темнота, гонимые страхом люди, крики. Митька неожиданно остановился и дёрнул за руку маму. Он услышал детский плач и захотел оказать помощь. Улицу осветило вспышкой, и они увидели лежащее на земле изуродованное тело. Что это человек, можно было узнать только по уцелевшим ногам. В луже крови и грязи не сразу удалось понять, кто кричит:
— Мама, вставай!
Под разорванной, уже мёртвой женщиной находился мальчишка. Выбраться сам он не мог, да и то, что его мама никогда не встанет, тоже вряд ли понимал. Она лежала на животе, которым и закрыла сына, подставив свою спину летящим осколкам. Митька кинулся к ним.
— Не смей! — крикнула Галина Петровна.— Беги в укрытие, я сама.
— Мама, я не оставлю тебя, я с тобой,— перечил Митя и хотел помочь сдвинуть мёртвое женское тело.
Но не смог себя пересилить... Это было настолько страшное зрелище, что он, отшатнувшись, побежал со всех ног вперёд, в убежище, как и велела мать.
Лето 1942 года. Блокадный Ленинград. Двое ребят, нарвав крапивы, сидели на пустыре. Одному исполнилось уже одиннадцать лет, а второму — шесть.
— Митя, а помнишь, как ты меня спас? Ты мой герой!
— Скажешь тоже. Ну тебя… Это мама спасла, а я убежал, как трус. Хорошо, что ей кто-то помог тебя вытащить. А ты-то правда, что ли, помнишь всё?
— Всё…— и Гриша, опустив голову, замолчал. — Ладно, не кисни. Чего нюни распустил? А ты знаешь, что у меня есть?
— Что? Червяка поймал? — оживился Гриша.
— Нет, балда ты маленькая! Вот чего,— и Митька достал из кармана два грязных сухарика.
— Братка, ты что, волшебник? — закричал Гриша, приплясывая.
— Волшебник! Держи один,— сказал Митька, протягивая сухарь, а второй убирая обратно в карман.
— Ты чего же, не будешь?
— Нет, не хочу. Маме отдам.
— Ой, братка, а я свой уже в рот затолкал. На вот тоже маме,— выплюнув сухарь в ладошку, процедил Гриша.
— Ну, ты точно, малявка, балда! Жуй давай. И пойдём липовых листьев нарвём, мама, может, лепёшек нажарит.
Вернувшись домой с крапивой, липовыми листьями и сухариком, мальчики с порога поспешили обрадовать маму. Галина Петровна от сухаря отказалась, и Митька со спокойной душой съел его сам. Вечер ожидался хорошим и сытным. Мама где-то раздобыла олифу, и лепёшки на ней должны были получиться поджаристыми.
Так втроём они и пережили блокаду. Ребята ещё до войны знали друг друга, но за эти страшные годы стали самыми родными. Дом, в котором раньше жил Гриша с родителями, был разрушен. Стоял он за «Молокосоюзом», и как раз в тот день, когда погибла его мама, снаряд угодил в их домик. Задержись Гриша с мамой в нём, то всё закончилось бы ещё печальнее.
Со временем Гриша стал называть Галину Петровну мамой. Про своего отца же, который ушёл на фронт ещё в 1941 году, ничего пока не знал.
Много пережила Галина Петровна с сыновьями. Война закончилась. И летом 1945 года к ним в гости приехали родственники из Москвы. Митьке было уже четырнадцать, а младшему, белобрысому и голубоглазому Грише, исполнилось девять лет. Родные прибыли с детьми, тоже с двумя мальчишками — одиннадцати и четырнадцати лет. Пока женщины хлопотали в кухоньке, брат Галины Петровны показывал ребятам настоящий пистолет. Дети, обступив его со всех сторон, просили пошагово рассказать, как пользоваться оружием. Но получив ответ «потом», наперебой стали спрашивать о другом:
— Дядь Серёж, а вы из этого пестика по немцам палили?
— Па-а, ну скажи ты им, что ты танкистом был, а не из пистолета стрелял.
— Да! Слышали? Он у нас гусеницами фашистов давил и взрывал их. Ба-а-ах!
Сергей Иванович, оставив мальчишек, вышел в сени и положил пистолет в коробочку, сам же, зажав в зубах папироску, отправился на улицу.
Ребята юркнули в сени и схватили коробку. Вернувшись в комнату, они разыгрались не на шутку.
— Руки вверх!
– Ну и балда ты, Гриша. Хенде хох – так надо.
– Хук хенде, – повторил младший, и ребята засмеялись.
– А ну дайте мне, я что-то покажу, – вскрикнул Митька.
Подошёл к одному из двоюродных братьев и, выхватив у него пистолет, сначала покрутил его в руках, а потом направил на себя.
Раздался выстрел. Женщины вбежали в комнату. На полу лежал Митька с простреленной головой. Гриша сидел на коленях рядом с ним и так же, как когда-то своей маме во время бомбёжки в 1941-м, кричал:
– Вставай!

Наталья ЧИЖИКОВА

Детство прошло на Дальнем Востоке, в живописном приамурском селе у бабушки. Поэтому очень люблю природу, животных, птиц, деревья, растения и цветы. Верю, что все вокруг живое, все чувствует и умеет переживать. С пятнадцати лет живу в Москве. Высшее образование - художественное. Работала в мультипликации. Затем несколько лет преподавала детям рисунок и живопись. А вот показывать миру литературное творчество, начала только с прошлого года. Есть публикации в двух сборниках. Верю в добро и чудеса своими руками. Надеюсь, что мои истории подарят читателям хоть капельку тепла, радости и веры в чудо. Мечтаю, чтобы люди научились слышать и чувствовать друг друга, не проходить мимо чужой беды или слез. Ведь часто, даже вовремя сказанное доброе слово может спасти чью-то жизнь...
ЧУДО ДЛЯ МАРЫСИ

В кухне было темно. В селе часто по вечерам отключался свет. Николай Ефимович сидел за стареньким, потертым временем, столом, помешивал ложкой остывший чай и вглядывался в глубину зимней ночи за окном. Небо сыпало колючей крупой. В стекле слабо отражался огонек керосиновой лампы. Он колыхался, вздрагивал и готовился погаснуть.
— Вот так и жизнь моя, того гляди погаснет, – вздохнул старик, глядя на свое отражение в окне. Эх, хоть годок бы еще протянуть. А там, может, дочка вспомнит, весточку пришлет из дальних краев, с заморских-то земель... – Старик глубоко вздохнул, покряхтел, распрямляя спину, взял керосиновую лампу и отправился спать.
До Нового года оставалось три дня. Николай Ефимович медленно шел по заметенной снегом тропинке. Впереди весело трусил пес Дымок.
– Да погодь ты, – кряхтел старик. Не могу я быстрее, ноги слабые.
– Ну что ж вы сами пришли, Николай Ефимыч? – сочувствующе произнесла молоденькая почтальонша, – Как письмо придет, я вам занесу.
– Да я думал, может вам некогда, аль письмо где затерялось. Ты посмотри еще, дочка, а вдруг есть? – извиняющимся тоном проговорил старик.
– Да я уже все проверила. Нет письма, – девушка начинала сердиться. – Ходит, да ходит, – пробурчала себе под нос, - уж сколько лет никто ему не пишет. Чего ждет, не понятно.
– Ничего, – успокаивал себя старик, – дождусь… И, посмотрев на Дымка, добавил: Ну что, раз вышли, пойдем в магазин, что ль зайдем? Хоть тебя порадую к празднику, колбаски куплю. Пес, видимо, понял и завилял хвостом.
Но на двери сельмага висел замок, а у крыльца толпились, гудевшие, как рой недовольных ос, соседки. Обсуждали новую продавщицу – молодую женщину, недавно приехавшую с дочерью в их село.
– Почему опять магазин закрыли? Безобразие.
– Да у продавщицы ребенок болеет. Уж третий раз за месяц скорая приезжает.
– А нам теперь что делать? У меня сахар закончился, как пироги испеку?
– А у меня масло…
– Ох, Матвевна, ты все про свои пироги. У человека дочь болеет…
– Что ж она в магазин-то устроилась? Да еще больного ребенка с собой таскает.
Николай Ефимович покачал головой: «Вот старые, как сами болеют, так другие песни поют…» Он позвал Дымка, но пес не откликнулся. Оглянулся.
И тут, в мокром грязном следе от машинных колес, увидел, жалобно смотрящие на него, две черные бусинки глаз. Это был тряпичный зайчонок. Он, лежал, беспомощно, раскинув лапки, и уже успел пропитаться снежной жижей. Старик наклонился и взял игрушку. Левое ухо порвано, одна лапа висит на ниточке, из живота торчит вата. А взгляд у зайчишки такой, жалобный, будто о помощи просит.
– Эээ, бедолага, кто ж так тебя потрепал? – сочувствующе произнес Ефимович и погладил шершавой ладонью мягкую бархатистую ткань.
Мимо проходила Матвеевна. Увидела в руках соседа зайца и фыркнула: «О, это ж игрушка Марыськи – дочки продавщицы нашей, Галины. Девчонка никогда с ней не расстается. Видать потеряли в спешке, когда скорая приезжала. Ты занеси им. Ваши хаты рядом. А мне еще к Авдотье надо заскочить, может у нее сахара займу».
Николай Ефимович видел Галину в магазине, да пару раз поздоровался через забор. Ни о жизни, недавно приехавшей в село соседки, ни о ее дочери, ничего не знал. От своего одиночества, старик совсем загрустил, из дома выходил редко, общаться ни с кем не хотелось.
Он бережно положил зайчонка в карман тулупа и спросил соседку про Марысю.
– Что за болезнь у девчонки, не знаю. Не то упала, не то напугалась... И ни говорить теперь, ни ходить не может. Ох, жаль Гальку-то... – покачала головой Матвеевна, – Ни мужа, ни родителей. Квартиру в городе продала, год жилье снимала, дочку московским врачам показывала. А толку никакого. Деньги закончились. Вот в нашу дыру и переехала, старую хату мою сняла. Сама-то я у дочки с зятем живу, с внуком помогаю. Жаль Галину, но чем помочь-то?… Сама бедная…
Всю дорогу Николай Ефимович слушал, молча, и лишь в конце спросил про прогноз врачей.
– Да ничего не говорят. Только руками разводят. Разве что чудо, может спасти. Чудо..., – хмыкнула соседка, – да где ж его взять...?
Матвеевна вздохнула, махнула соседу рукой на прощание и пошла к Авдотье.
– Ну что, малыш, – старик заглянул в карман, где лежал зайчишка, – пойдем-ка ко мне. В таком виде возвращаться нельзя. Ребенка расстроишь.
Из чулана Николай Ефимович принес круглую жестяную коробку со швейными принадлежностями и принялся спасать найденыша. Работал долго. Скрученные болью узловатые пальцы, не слушались, иголка так и норовила выпасть из рук. Ваты не нашлось и зайчишку пришлось покормить, найденными в сарае, опилками. От этого его мягкий тканевый живот раздобрел и округлился. К полуночи, на кухонном столе сидел постиранный и подштопанный довольно упитанный зайчишка. Пламя свечи отражалось в гладких глазках бусинках. Они весело посверкивали, и, казалось, малыш улыбается.
Ночью старик долго не мог заснуть. Вспоминал рассказ Матвеевны. Спасти может только чудо. Чудо… – это слово крутилось у него в голове и искало, во что воплотиться.
Проснувшись, Николай Ефимович знал, что будет делать.
Среди старых вещей, заботливо хранившихся в потертом чемодане, старик отыскал шерстяной вязаный красный шарф и малиновое ситцевое платье, оставшееся от дочери. Со двора принес длинную толстую палку, и весь день перочинным ножом выстругивал на ней замысловатые узоры...
Смеркалось. В доме соседей горел свет, из окна кухни слышалось звяканье посуды.
Старик подошёл к двери. Постучал.
Дверь открыла Галина – молодая, но с уставшим и тусклым взглядом, женщина. Припухшие веки выдавали ночные слезы. Она удивленно взглянула на старика.
– Вы кто?
– Я к Марысе. Сосед ваш…, – тихо произнес Николай Ефимович.
Женщина всмотрелась в глаза гостя и ахнула.
– Ой, Марысенька, – уже громко и радостно, прокричала она дочери, – посмотри, кто к нам пришел!
Лежащая на кушетке, худенькая девочка, лет семи, подняла голову и от изумления открыла рот. В комнате стоял... Дед Мороз. Настоящий! В красной шапке и с белой бородой. В длинной цигейковой шубе, подпоясанной красным шарфом. В правой руке он держал резной посох, на вершине которого красовалась голова оленя, а в левой мешок.
— Здравствуй, Марыся, — голос звучал мягко и ласково.
— Здравствуйте, — тоненьким и слабым голоском, медленно проговорила девочка.
Женщина вздрогнула от неожиданности и подбежала к дочери.
— Марысенька, детка, ты говоришь, – взволнованная Галина, обняла дочь и полными слез и надеждой глазами, посмотрела на старика.
– Я пришел с дальнего севера, – продолжил Дед Мороз. А позвал меня твой зайка. И с этими словами старик вытащил из мешка игрушку и подал Марысе.
Девочка вскрикнула и протянула ручки. Серые глаза оживились, а лицо засветилось от улыбки. Малышка с нежностью обняла тряпичного друга и прижала к груди.
Весь вечер Николай Ефимыч провел у соседей. Сидя на табуретке, рядом с лежащей Марысей, он рассказывал сказки, показывал большую старинную Азбуку, с цветными картинками, которую берег для внучки, но решил подарить соседской девочке. «Когда еще доведется увидеться, она уж и вырасти успеет, – вздыхал накануне старик, глядя на фотографию годовалой внучки, присланную пять лет назад, дочерью, – Марысе важнее…»
Когда малышка уснула, Николай Ефимыч, засобирался домой.
– Спасибо вам, – сквозь слезы, проговорила Галина, – это настоящее чудо… Врачи сказали, если дочь заговорит, то появится надежда.
Дома, Николай Ефимович постоянно думал о Марысе. Худенькая девочка с грустными серыми глазами растревожила его старое сердце и навсегда поселилась в нем.
В памяти проплывали картины их жизни. Старый, холодный, дом, с протекающей крышей. На стенах обшарпанная штукатурка и, лоснящиеся от жира, обои. Щелястые полы. Жесткая продавленная кушетка. И лежащая на ней целыми днями, закутанная в одеяла и теплые кофты, Марыся.
– Вот Матвевна, такую худую хату сдает! Да там и здоровый человек заболеет. Не-е, в таких условиях ребенку жить нельзя... — Но что я могу сделать? Хотя... – и старик задумался. Он встал и прошёлся по дому. До Нового года оставался один день.
– Если из большой комнаты вытащить сундук, – рассуждал воодушевленный старик, то поместится детская кроватка. А здесь Марыся сможет играть. Летом пасекой займусь. В саду яблоки поспеют. Крыжовник. Ребенку витамины нужны.
На другой день Николай Ефимович помогал Галине переносить вещи. Женщина, расплакалась и с радостью согласилась. Старик отказался брать плату за проживание.
– Какие деньги? Марыся мне теперь как внучка.
В новогоднюю ночь шел снег. Медленно кружились над селом белые пушистые птицы. Мягко садились на дома, укутывали деревья.
Первый раз за многие годы, сердце Николая Ефимовича было наполнено счастьем. Галина с Марысей уже спали. А он сидел за кухонным столом и не отводил заплаканных глаз от рисунка. С тетрадного листка ему улыбались Дед Мороз и девочка. Ярко и весело подпрыгивал огонек керосиновой лампы, освещая, выведенную слабой детской рукой надпись: «Дедушке от Марыси».


Роман КУН

Член Интернационального союза писателей и Российского союза писателей РФ. Издано пять книг поэзии и прозы и одна книга сейчас печатается. Прозу и стихи пишу почти всю жизнь, публиковался в литературных и научно-популярных журналах, в разных сборниках. Номинант ряда премий. Единственной темы нет. Пишу обо всем, что волнует и интересует.
СНОВА О ЛЮБВИ КАК ВЕЧНОМ

В некотором смысле я чужд европейской культуре. Жизнь так сложилась, что мне пришлось основательно окунуться в самые различные культуры, существующие и существовавшие на земном шаре. Я не вошел ни в одну из них и остался, по сути, «на улице», что дало мне возможность сравнивать культуры, лучше увидеть их особенности. Это не значит, что я хочу только критиковать культуры. Каждая из них хороша по-своему, необходима тому или иному народу или группе народов, на том или ином этапе развития. Но она не стоит на месте и может быть не только молодым, энергичным, бодрым организмом, но и болеть иной раз весьма и весьма серьезно, вплоть до своей смерти. Смерти, я бы сказал, неизбежной, обязательной. Все, что имеет начало, все имеет и конец.

Есть вещь, о которую Европа всегда спотыкается и на которой она однажды, быть может, даже и сломается. Ни одна другая цивилизация так много не говорит о ней, ни одна культура не берет ее в качестве своего краеугольного камня. А Европа каждый новый период своей истории начинает с любви. О любви твердит Бог Адаму, она же стала критерием справедливости в споре Каина и Авеля. О ней же очень и очень много говорит Моисей. Вся философия Христа может быть сведена к любви. А есть еще Франциск Ассизский, Мартин Лютер. Правда, после русского Льва Толстого о ней как-то дружно подзабыли.

Хаос – это то, что мы не понимаем, то, что мы не можем представить в виде системы и дать ему необходимый набор характеристик.
А приводим в систему все мы с помощью глаголов. Именно они наводят мосты внутри броуновского движения существительных, которые, впрочем, без необходимых связей и существительными-то не являются.
Один из важнейших глаголов – любить. Через него мы, по сути, определяем полезность или опасность того или иного существительного. Например, женщины. Пока мы ее любим, мы ее понимаем и принимаем как самого близкого человека. Ушла любовь, и единый образ женщины распался, она превратилась в хаос и, естественно, что мы начинаем ее бояться и избегать. Даже если, простоты ради, называем ее дурой, намеренно поставим ниже себя, презираем, все равно боимся ее, ибо она перестала быть ручной, предсказуемой и полезной. А она осталась тем же самым человеком, что и была, просто исчезла наша психологическая или сексуальная потребность в ней. Если учесть, что и она тоже может лишь на время испытывать потребность в психологическом и сексуальном общении, что и она может перестать любить, то и ты, мужчина, тоже превращаешься для нее в хаос.
Что же делать?
Самое простое – уйти, убежать друг от друга, обвинить друг друга во всех мыслимых и немыслимых грехах и на месте прежних мостов через житейскую пропасть возвести огромную, до небес, стену. Но есть и другой вариант – использовать другой глагол. Перестать хотеть этого человека, но не перестать его уважать и благодарить за то, что все же было и было некогда прекрасно.
Какой же глагол здесь можно использовать?
Это каждый решает сам, а глаголов этих великое множество – уважать, помнить, благодарить, дружить и т. п., хотя чаще всего мы в подобных случаях берем такие глаголы, как использовать, обманывать, мстить, вредить, врать.
Вот так человек и проверяется не самой любовью, а тем, как ведет себя тогда, когда любовь ушла.

Времена и другие формы глагола употребляются лишь по отношению к простейшим действиям человеческого организма, связанным, прежде всего, с физиологическими потребностями – есть, пить, спать, делать что-либо и т. п. Чувства, переживания и размышления, переданные с помощью глагольных конструкций, выглядят тусклыми, непонятными и вызывают чувство какой-то неясной тоски и остервенения. Любил?! Заниматься любовью?! Полюблю?! Здесь возможно лишь настоящее время, лишенное всяческих грамматических излишеств. Любовь – либо она есть, либо ее нет. И нечего тут заниматься словесными упражнениями и испражнениями!

В любви нет ни добра и ни зла, ни плохого и ни хорошего. Она как лес! Сначала попадаешь на опушку, а потом можешь забрести и в бурелом. Там есть и сладкая ягода, и вкусные грибы, но, чем дальше вглубь, тем большее вероятность встретить и страшных зверей. Мы идем через этот лес, не зная дороги, но обязательно стремимся пройти его насквозь. И вот, кто-то может и умереть в этом лесу, а кто-то, увы, немногие, проходят через него. И что же? Оказалось, что они пришли опять в те же степи или города, из которых вышли и которые плотной, непроницаемой стеной окружают этот сказочный лес. И тогда мы начинаем думать, а был ли смысл вообще этому путешествию.

Возможны только две настоящих философии – философия одинокого человека и одиночества и философия любви. Только они дают возможность понимания смысла своего бытия. Остальное только отражает в той или иной степени наши подлость, слабость, шкурничество, стремление ублажать свое тело и уже потому просто – напросто наивны и бессмысленны.

Человека можно и нужно судить и смотреть по вертикали и горизонтали. Чаще всего мы судим о нем по горизонтали, т. е. выясняем то место, которое он занимает среди остальных людей и так мы определяем его «правильность» и полезность для общества. А ведь надо судить и по логике его развития, вектору его собственного движения. А эта логика часто непонятна и непредсказуема и, быть может, потому она нас интересует мало. Поведение человека в мире внешнем нам знать надо, а его внутренний мир нам не нужен. Но понять его можно только в комплексе, учитывая, кстати, и «глубину» (душу), а это позволяет сделать только какая-либо сильная страсть человеческая и, прежде всего, любовь. В этой точке человек прозрачен и понятен.

Существует лишь то, что мы обожествляем, чему поклоняемся. Если мы верим в Бога и поклоняемся ему, живем по его заповедям и понимаем мир как его творение и возделываемый им надел, – он станет с нами общаться, верить нам и в нас и будет всегда и во всем помогать нам. Если мы не верим в него и ему, от нас не пойдет никакого сигнала в виде чувства или мысли, он и не услышит нас. Если мы будем относиться к нему потребительски, он не будет нас слушать и повернется к нам спиной. А мы психуем, возмущаемся и говорим, естественно, что Бог умер или его нет, не было и не будет.
Если мы поклоняемся любви и ищем ее в жизни, то она появится. Особенность только в том, что она зародится внутри нас, зародится нежданно, негаданно, без всякого даже действия со стороны женщины, в результате некоего непорочного зачатия. Она, как и Бог, станет частью нашей души, а не придет от других людей. И как она может прийти от них, если у подавляющего большинства из них она в душе еще и не выросла. Они ее просто периодически заказывают – как пиццу, как билет на самолет или ужин в ресторане. Главное, чтобы заказ был выполнен немедленно, чтобы это было вкусно и не очень дорого. Важно, чтобы всего было много и часто. Экая, мол, прости, Господи, глупость любить только одну женщину и любить всю жизнь?! Любовь как чувство пугает таких людей. Зачем?! И они справедливо считают, что она обессиливает и иссушает, губит. Интересно, алкоголь, который губит душу и тело, мы готовы употреблять хоть каждый день, но любить…?!
Итак, если мы уберем из своей жизни все то, что мы называем идеальным, абстрактным, придуманным, уберем Бога, Любовь, Истину, Родину и т.д., что же останется такое, что позволит нам самим отличить себя от животных или камней бессловесных?

Любовь – это неожиданное, непредсказуемое, нелогичное, но четкое, ясное и безоговорочное понимание того, что любимая тобой женщина выше Бога, прекраснее, нравственнее, совершеннее, мудрее, ласковее, милосерднее, надежнее. Да, это безумие, но без него это не состояние, а действие – выбор партнера и не больше. Чего ж тогда удивляться, что отношения с партнером недолговечны? Разве бывает иначе? Просто однажды понимаешь, что можешь пробыть без этого человека еще одну минуту, через час добавляется еще одна минута и в результате на следующий день можешь пробыть без него уже целый час. В течение года нарастание идет по арифметической, на следующий год по геометрической прогрессии и в трехлетнюю годовщину «любви» вдруг обнаруживаешь, что мог бы обойтись без своего партнера и целую вечность… и вообще хорошо бы, чтобы эта вечность наступила прямо сейчас.

Нынешний век – век людей, которые не просто перестали развиваться, взрослеть, а вернулись в детство. Они употребляют те же слова, что и их далекие предки, думают вроде о том же, но делают это по-детски, подражательно. Впрочем, может быть, это и не в нынешнем веке началось, а сопровождало всю историю Европы, а сейчас только достигло абсурда.
Особенно хорошо это видно на примере любви. Европеец как ребенок лишь спекулирует этим словом, оно для него не цель, а лишь средство достижения самых простых целей. Как ребенок признается в любви матери, чтобы получить сладкое, так и мужчина клянется в любви, чтобы получить от женщины лишь физическое удовольствие. И обратите внимание, какими словами выражает эту свою любовь – «хочу тебя», «давай займемся любовью»?!
Любви как состояния европеец просто боится. И ведь он знает, чего боится. Данте неожиданно для себя полюбил толстую Беатриче, и эта любовь преобразила ее, превратив в первую красавицу города. Мы верим этому, хотя и не имеем ни одного портрета этой красавицы. А что дальше? А дальше Данте элементарно струсил и начал любить «издалека», превратил ее в свою даму сердца, начал воспевать в своих стихах. Но ведь это стихи не мужчины, а духовного импотента! Он сотворил образ этой Беатриче, и обессмертил его, а вот полюбить эту женщину в самой жизни у него духу не хватило.
Отчего умерла Беатриче? Может быть, именно от этого испуга Данте. И что ждать от этого ребенка?! Он ведь даже имя свое Дуранте заменил на инфантильное Данте, сам себя звал детским именем. У русских есть имя Владимир, а один чилиец носил имя Володя (Володя Тейтельбойм). Да, кстати, Ленина звали Владимиром. А как бы смотрелось – Володя Ленин или Вова Ленин?
Как мы боимся любить! Раз испытав это потрясение, мы заменяем его эрзацем – сексом и пр. И, заметьте, мы боготворим свою первую любовь, но и называем ее наивной и глупой и никогда не хотим ее испытать вновь! Мы боимся вновь испытать это потрясение.
Вся наша жизнь – психотерапия от любви.
Христос учил любить и в этой любви восходить на самую ее вершину, нырять при этом на глубину Марианской впадины, не меньше. Но трусливые Данте боялись этого и, в конце концов, попадали в сумрачный лес своей трусости.
Вся история Европы построена не на любви, а на страхе перед ней. Христос звал к ней, а Павлы и Августины уводили от нее, призывая любить умерших и вознесшихся. Христа превратили в Бога, и он оказался в этой золотой клетке. Он призывал к любви, это основа всей его философии, а люди его самого превратили в философию, в слово. Он призывал любить живых, а мы теперь считаем, что основа его философии – любовь к Богу. Но, даже если это и так, то ведь он звал любить живого Бога – в книге, в душе, в мире. А мы любим Бога невидимого и неведомого, а чем он в этом случае отличается от вымышленного?!
Что заповедал в самом первом разговоре с Адамом Бог? Любить и нести эту любовь через все времена и миры. Но уже Адам не выдержал этого испытания любовью и предал Бога. Неудивительно, что Библия ничего и не сообщает о его любви к Еве. Да и была ли уже она? Был ли он после такого вообще способен на любовь?
Европейцы во все века боялись тех, кто призывал к любви. Христа распяли и, что может быть, еще страшнее, превратили в Бога и тем самым обесценили его призывы. Стоило Франциску Ассизскому заговорить о любви и его тут же превратили в сумасшедшего. Мартина Лютера уболтали, и увели в богословские дебри.
Конечно, ведь любить живых – страшно! Покойника любить легче, спокойнее. Живем друг с другом и фактически каждый день ведем войну, а умрет кто-то один, другой начинает твердить о неземной любви, которая будто бы была у них, регулярно ходит на кладбище и ставит свечи в храме. Что это, как не лицемерие! Раньше надо было любить, раньше! И Данте ничуть не извиняет то, что напуганный своим преступлением, он всю оставшуюся жизнь воспевал свою Мадонну! Что ей уже эта любовь?!
Вместо любви появилась вера. Да, она многое дала человеку, но, если бы она сочеталась с любовью, реальной, земной к реальному, земному человеку, живому человеку, мы бы и жили в раю. Ведь Рай это и есть любовь! И ничего больше! И ничего иного!
Мало отказаться от корысти, ненависти, пошлости, надо еще успеть в этой вот, земной жизни подняться до Любви!

Для меня любовь – это страсть. Не меньше. Я не понимаю таких выражений, как спокойная любовь, тихая любовь. Любовь – это движение, а движение должно быть максимально быстрым и стремительным. Бег на месте или тихая любовь – самообман. Любовь – это неуемное желание общения с кем-то или чем-то, состояние непрерывно длящегося душевного оргазма.
– Господи, но это же невозможно! Так не бывает!
– А когда вы любите женщину, вы непрерывно стремитесь к ней, постоянно хотите видеть ее, говорить с ней, целовать ее и не считаете ведь, что не можете так долго жить?!
– Да, но рано или поздно такая любовь проходит. Долго в таком состоянии находиться невозможно, мы устаем от него, в конце концов.
– Да, и это говорит только о том, что человек просто еще младенец, он не научился любить. Как могучий дуб начинается с незаметного зернышка и нужно очень много времени, чтобы он вырос, так и любовь начинается с секундного оргазма. Задача человека, задача всей его жизни вырастить любовь как постоянное состояние бытия. Человек ведь не кто иной, как садовник, который занимается выращиванием. Он выращивает самого себя и вот это-то он делает, как правило, пусть с очень плохим профессионализмом, но с огромной любовью. Он выращивает детей, с таким же плохим профессионализмом и часто вообще без всякой любви. Кто-то выращивает свой дом, хотя в последние десятилетия мода на это потихоньку почти сошла на нет. Кто-то пестует свою работу, кто-то холит свой живот. Так почему бы не заняться выращиванием чувств?! Они ведь не даются человеку в готовом виде, хотя большинство людей именно так и думает. Нужно долго учиться общению с людьми, со своими детьми, со своей женой. Не меньше времени занимает выращивание чувства прекрасного, желания трудиться…
– Как-то это звучит …плоско – выращивать чувства…
– Может быть. Найдите лучшее выражение, если сможете. Так мне кажется точнее – сразу видно, что именно требуется. Впрочем, как бы это ни называлось, главное – делать это. Начните делать это, и, может быть, название вам и не понадобится.
– А кого любить? Или что? Людей? Человечество?
– Нет, нет и нет! Не надо любить людей и тем более человечество. Во-первых, это невозможно. Как вы себе это представляете – любить человечество?! Да и стоит ли оно вообще чьей-то любви, это ваше человечество?! Даже Бог предпочитает иметь дело с кем-то в отдельности. Если кто-то уверяет вас, что он любит людей в целом, то он обманывает, сознательно или бессознательно, вас или себя. Во-вторых, как нельзя делать несколько дел сразу, ибо ничем хорошим это не закончится, так нельзя любить даже двух людей одновременно. Каждое дело, если им заниматься всерьез и честно, требует всего вашего внимания и каждый человек настолько уникален, неповторим, что всей вашей жизни может не хватить, чтобы смочь понять и успеть полюбить его.
Женщина может быть верным спутником и на этом пути сделать все мыслимое и немыслимое для тебя, но этот путь она не начинает с тобой, а присоединяется к тебе. Она твой попутчик. А часто и не доходит этот путь с тобой до конца. Вот и цени эти мгновения! Бери все в этой точке вселенной!
Ну, разумеется, кроме женщины мужчина еще должен любить свою работу, своего ребенка, свое животное, свое дерево.
Люби деревья и животных. Ищи для этой любви одно дерево, одно животное, будь то собака, кошка или лошадь.
Цени всех, но люби одного! Это нужно и тебе и ему!
Люби работу. Не за славу или деньги, которые она приносит, и не осуждай ее, если она принесет тебе разочарование, страдание, болезнь.
Люби просто трудиться. Всякая работа благословенна, рубишь ли ты дрова, копаешь ли землю или пишешь стихи. Но если в результате твоей работы кто-то заплачет, заболеет, огорчится, умрет, то это была не работа. Этому занятию надо искать другое название, хотя мы до сих пор прячем за привычным словом «работа» обман, насилие, ложь, убийство.
Люби детей, стариков и женщин. Они слабые и нуждаются в опеке, в мужской или отцовской любви.
Уважай других мужчин даже если большинство из известных тебе того и не заслуживает. Хотя бы один раз в жизни любой мужчина бывает этого достоин. Хорошо, если он удостаивается уважения в начале своей жизни, тогда всю оставшуюся жизнь он будет знать, как жить и ему будет чему подражать. Ну, а если уважение придет в конце жизни, то, как ни странно, здесь попахивает и трагедией.
Верь в лучшее и в чистоту, хотя и встретишь это, быть может, всего лишь один раз в жизни, а то и никогда.
Но верь! И вообще основа всей и любой жизненной философии должна быть одна – люби! Наперекор всему и особенно здравому смыслу. Помни, там ничего этого не будет и все будет иное. Успей здесь получить удовольствие от любви к земному!

Валерия ТРИФОНОВА

Родилась в 2003 году в Санкт-Петербурге. Учусь на первом курсе СПБГУ на факультете свободных искусств и наук. К писательскому делу душа легла ещё в детстве. В 13 лет написала книгу – фэнтези в 450 страниц. В 2020 году издала свой первый сборник рассказов, чтобы поехать в образовательный центр Сириус на литературное творчество. Прошла конкурс и побывала там на смене «современный литературный поток». Работы свои нигде не размещаю, но продаю тираж очень красивого напечатанного сборника со своим домашним яблочным вареньем на странице в instagram: @kladovka_booksandtreats. Веду телеграм-канал, в котором пишу заметки, рассказы и всяческие отрывки: https://t.me/kladovkasmisliamy
Я ВЕРНУСЬ

Прямоугольник окна завис на свободном воздухе улицы, на встречу тёплому апрельскому утру открыто окно. Сладкий, пьянящий аромат сирени рассеивался по комнате. Тонкие руки покоились на столе, тело в бежевом платье, – на стуле, серые глаза – два окошка в дом.
Куда мчалась мысль, неуловимая в своём стремлении жить? Она проникала в голову, вершила свой суд и пускалась капелью с воздухом через упругий барьер губ, с выдохом скользила в зарю.
Эмма думала о неминуемом выходе. Лихорадка отступила, а на её место властно вступил страх. Куда бы она отправилась? В Италию, возможно. Ей хотелось видеть Рафаэля, Микеланджело и Боттичелли, там – плетеные стулья на площади, раскалённая брусчатка, вино со вкусом юности, вкусное мороженое, мощёные улочки, сочные арбузы и крупный виноград с вытекающим искристым соком, море и терпкий эспрессо. Эмма любила апрель, он останавливал бег, бег безумия, усмирял время, и казалось, будто смерти нет, жизнь была вечна. Со-вершенно бессмысленно Амелия посадила сирень под окном, кому она здесь нужна? Раньше ей, а сейчас? Сколько ей было лет? Тридцать? Сорок? Шестнадцать или шестьдесят? Она была уверена, что столетья.
Луч упрямо светил ей в глаза, она поймала его в руку, сжала, и из него вытек сладкий березовый сок. Ракушки разговаривали волнами, а она всего лишь словами, и в тот день, когда она бродила по берегу, кажется, на ней была соломенная шляпа. Море шептало что-то важное, а она, глупая, не услышала, не разобрала. Луна пела сверчками в полночь, и она пила кофе из китайского фарфора, целовалась с художниками и моряками, ела сочную грушу и рисовала маслом.
Выход ждал, Эмма знала.
– Подожди, пожалуйста, – прошептала она.
Да, поразительно голубело небо, и дым кутал в шаль, и слёзы всегда такие солёные. Ей же были столетья?
Когда-то, это был август, она поняла, что была всегда влюблена во всё: в цветы, в ветер, в книги, во Францию, в дождь. И умела видеть красоту, так что даже сердце болезненно щемило. Так иногда луч солнца под особым углом полоснет по глазам, то в нужный момент услышишь игру скрипки из открытого окна, коснёшься белых цветов яблони губами, потеряешься среди вязов, отправляя мысль в свободный полёт, в прошлое, в настоящее и недалеко в закат – к будущему; она нырнёт в мягкую пыль эпох, зацепит искреннюю нить, за которой тянется череда жизней, то в море окунётся и припадёт к земле, понесётся ветром, касаясь голов, шевеля подолы и волосы, взвивая столб листвы, а небо озариться сиреневым, огненным, небывалым, насыщенным, и так красиво, красиво, красиво.
А с годами краски сгущались, становились насыщеннее, и все «недо» утопали в тягучем абрикосовом варенье в хрустальной пиале, которая стояла на деревянном столе у окна, пополнялась изо дня в день на протяжении всей её юности. Эти «недо» были недомолвками, недостаточностью, сейчас они все покинули её, и осталась одна искренность, уже не нужная, пришедшая слишком поздно.
Она входила всегда уверенно, держала спину ровно и говорила только правильные вещи, Но когда эти правильные вещи стали ей противны? Сейчас? Неужели нельзя было понять это раньше? Делать верно, говорить правильно, и что стало с ней? Что стало с её жизнью?
Но ведь были звёзды над головой, счастливые глаза и яблочные пироги. Когда-то, в середине июня в низменность небес поднимался сладкий пар от пряных яблок, тёплого коржа, чая, мягких рук, улыбок и семьи. Потом молочные облака кутали теплее шали, и пластинка трещала.
Как страшно и грустно. У неё похолодели руки, сирень за окном так сильно пахла, холод впитывался с ароматом.
Глубоко в синем море лежит её серебряная серёжка. Она будет там почти всегда, а что же с ней станет? Растворится в воздухе рыхлой пылью.
Как страшно.
А слёзы солёные.
– Подожди, пожалуйста.
А когда она в первый раз полюбила…Давно ли это было? Она условилась думать без времени. Может быть, вчера. Но как сильно, как пронзительно…
Холод отпустил, и снова разгорелась внутри печка, на последнем дыхании протопила себя клочками воспоминаний.
Какая холодная вода в океане. Она бегала в тёмно-синем купальнике, смеялась и уверенно повторяла, что нырнёт в воду с головой. После этого её укорили в неправильности, она кашляла ещё неделю, зато щёки были розовые от счастья… или от портвейна?
Когда-то она читала Теннисона до завтрака, целовала чужие губы.
Только бы не глядеть на фарфоровые руки с тонкой кожей внизу. Уже почти мёртвые.
– Ещё минуту.
Это того стоило? Всё это, чтобы потом обратиться в землю? Но ведь такое уже было? Не раз, она знала, наступит следующий, и будет солнце и море и вербена. Так пахло в мамином шкафу. Она заглядывала туда, когда ещё не доставала до зеркала в ванной, утыкалась носом в платья и брюки, трогала мягкие свитера.
Она вернётся. Чего испугалась?
Сирень, до свидания. До свидания, море и низменность небес. Ей уже столетья, много. Я вернусь.
Сирень окунулась в мутное пятно, выход ждал. Было неплохо, спасибо. Ведь и честь пора знать. Я вернусь. И колокол в храме прозвучал в последний раз, эхом ударил о фарфоровые стены. Сирень молчала, а в воздухе над двумя руками таяло «До свидания».


София ШУЛЕНИНА

Писатель, художник, немного музыкант. Живу в Москве. Меня вдохновляют люди, города, природа, искусство, путешествия. Я пишу и рисую всю жизнь. Истории получаются разные, от реализма до сказок. Время от времени пишу верлибры (вольные стихи). Мои книги: роман «Цвет тишины», сказка «Лес Коё», сборники сказок «Лисьи тропы» и «Осенний фестиваль». У меня есть аккаунт в инстаграм: @sofiashulenina В нем я публикую самые свежие работы и новости.
ХЁТИРУ И ЕГО МОРЕ

Приползла с севера медведица-туча, белая, пушистая, широкая. Спрятала в объятия солнышко, рассыпала по улицам стеклярус града. Настало время прохладное, а оттого уютное: свитерное, кофейное, обнимательное. На чердаке, под самым скатом крыши жил Хётиру. Фонарь на подоконнике пушил мягкий шар желтого света. Хётиру сидел рядом, неясная тень среди неясных теней. Полосатый свитер, сине-зелено-белый, непослушные волосы, руки выцвели от витилиго. Линялые джинсы с бахромой ниток, разные носки, один синий, другой – зеленый. И свистулька за пазухой, во внутреннем кармане штормовки.
Падала в небе звезда, шипела желтым хвостом, сыпала ализариновыми искрами.
Бряцал ветер ниткой ракушечных бус, их Хётиру повесил на окно еще летом. Ажурные ципреи, чопорные стромбиды, непостижимый наутилус, бесконечная спираль превращений, шум моря внутри.
– Я скучаю по морю, – сказал Хётиру.
Домики, улочки, город. Кофейни, пекарни, газетные киоски. Небольшой парк, железная дорога, серпантин в горы. А моря нет.
На коленях – пыльнянковая спальня. Забрались по джинсам, повозились, покусали в шутку друг друга за уши, да и свернулись мягкими клубочками, теплые, никакого пледа не нужно. Бряцают ракушки на ветру, качается треугольник пламени в штормовом фонаре. Град уже стаял, в мелкие зеркала лужиц заглядывают удивленные тучки, ползут по небу, держатся за руки.
Северная осень. Хорошее время: свитерное, кофейное, обнимательное. Вот бы как раньше: наколдовать туман, забраться в лодку, выйти в бухту и ждать, пока все соберутся, наиграются. Развести костер, коптить рыбу, сидеть плечо к плечу. Может, причалит та белая лодочка, те двое в черных пальтишках.
Звезда пролетела над шхерами, окрасила спинки облаков желтым и розовым, да и шлепнулась в море. Поежилась в холодной уже воде, пошипела, остыла, выплыла на берег да и превратилась в кошечку. Пятнышки и рыжие, и серые, и шоколадные, а пузико беленькое, что первый снег.
Хётиру потянулся, зевнул. Почувствовали пыльнянки движение, спрыгнули на пол один за другим. По рассохшимся доскам пунктиры черных лапок, крохотные следы. Накинул Хётиру штормовку и вышел на улицу. Достал свистульку-ракушку и заиграл песенку.
Город в утреннем тумане, яркие бочкá сонных домиков, темные еще окна, ветер забирается под свитер, щиплет щеки. Пустые улицы, синяя мостовая, влажные камешки. В витринах калачи и имбирные пряники, скидки в продуктовом, сегодня завезут киндеры и манго. Кто-то сидит на ступенях под дверью чужого парадного, плачет в капюшоне толстовки. Пестрая кошечка подошла и ластится, забирается на руки. Первые поливалки моют улицы, прозрачные брызги во все стороны, смывают хётировый туман. В булошной замешивают тесто для лимонных маффинов, в старой ступке перетирают мускатный орех и гвоздику. Почтальон пешком разносит почту, тугая сумка через плечо, каблучки глухо стукают по мостовой, тает эхо.
Лодки на лодочной станции покачивают мачтами, паруса спущены, бока просмолены недавно, пахнет смолой и свежей краской – перекрашивали ватерлинии. Фонарь освещает апельсиновым светом сине-зеленую воду, мостки и перила.
Хётиру убирает за пазуху ракушку-свистульку и улыбается.
Море.
Поливалки согнали туман к воде, белая невесомая шаль над синей чашей. В тишине монотонно шуршит галька, шепчутся волны. Хётиру прислушивается и улыбается.
Удар весла о воду, еще и еще. Белая лодочка. В ней – двое в черных пальтишках с капюшоном. Белые мордочки, черные ручки с тонкими пальчиками.
Хётиру как раз успевает подняться на мостки и принять носовой фалинь.

СИНИЙ СВИТЕР

У Томои целая коллекция свитеров, и все они расшиты шелковой нитью. Есть зеленый, желтый, белый, синий, черный и еще того красивого безымянного цвета между красным и зеленым, какой бывает в листьях клена по осени. Есть еще серо-голубой, как море туманным утром.
Все это не просто так.
Всю неделю светило солнышко. Уже прохладное по осени, оно неизменно поднимало настроение.
Тильда протирала белоснежные чашки. В такую рань ещё все столики свободны, а жаль. Такой красивый свет, словно жидкое золото сквозь витражные окна. Солнечные зайчики разбежались по столам, запрыгнули на барную стойку. Запах кофе горько-сладкий, как воздух в осеннем лесу. Под ногами шуршат разноцветные кленовые листья. Кто-то разложил по всем подоконникам каштаны. Сегодня привезли сезонный тыквенный сироп. Вкус осени.
Дожди сорвут всю эту хрупкую красоту в момент. Вот бы сухая погода постояла подольше.
Она решила позвонить Томои.
– Да?
Его голос по осени всегда подёргивается хрипотцой, словно он слишком долго кричал.
– Слушай, а твой жёлтый свитер...
– В стирке, – сказал Томои. – Тотемное животное вчерашнего дня – енот-полоскун.
Шутник.
– Постирал все, что нашел?
– Ага.
Тильда смотрела в окно. Томои давно положил трубку, а она все смотрела в окно.
На жёлтом свитере нитками мулине вышито кривенькое солнце. Зелёный свитер связан из двух оттенков, косы вывязаны цветом «зеленый Ван Гог», а сам свитер оттенка «травянистый зеленый». На синем свитере маленькие белые пампушки, а белый связан из пряжи «бриошь».
Все это не просто так.
Томои пришел в кафе вместе с первыми каплями дождя. Ещё безоблачное поутру небо опустилось, спряталось за серым облаком. Золотой свет сменился серыми сумерками.
– Успел!
Томои выглядел довольным собой. Прилетел впритык, принес на плечах прозрачные капельки, а в коробочке - самопальную пиццу.
– Лучше б солнце принес, – сказала Тильда.
– Не хочешь пиццу?
Дождь барабанил по стёклам. Томои снял ветровку и остался в синем свитере с белыми крапинками. Тильда задержала взгляд на свитере, вздохнула с улыбкой.
– Очень хочу пиццу.
Они пили кофе в сумрачной кофейне. Томои зажёг на столиках свечи на батарейках. Было бы лучше настоящие, но техника безопасности запрещала. Все равно сделалось уютнее и теплее.
Тильда смотрела на свитер Томои.
– Что-то не так? - спросил он и оттянул свитер.
– Просто хотела, чтобы красивый цветной лес постоял подольше. А теперь лить будет. И все облетит.
У Томои много свитеров.
Все это не просто так. Дело в том, что от Томои зависит погода.
– Хочешь, я завтра в сером приду? – предложил он. – Серый – нейтральный.
С серым свитером никогда ничего не знаешь наверняка. Даже сам Томои не знает, что получится.
– Нет, – Тильда покачала головой. – Надевай синий. Что-то в этом есть.
Сумрачное кафе, с улицы тянет озоном и прохладой, первые призраки зимы пробираются в приоткрытую форточку. В мохнатых тенях что-то уютно шуршит. На столиках стоят свечи, в шкафчике ждут пледы, сезон какао открыт. Сегодня привезли тыквенный сироп, а Томои принес пиццу. Когда ещё так уютно посидишь? Только в дождь.
Томои пил кофе и улыбался. Он надел синий свитер не просто так.

ЗАДУШЕВНАЯ ЛУНА

Палатки с уличной едой выстроились паровозиком вдоль трамвайных путей на опушке леса. Старый трамвай звенит колокольчиком, внутри теплый и желтый, а снаружи дождь и ледяной ветер. Пар поднимается над эмалированными чайниками объемом в три литра, с выцветшими ромашками на круглых боках. Внутри чай облепиховый, медовый, солнечный. Есть еще чай лунный, с добавлением розового лунного света и ночного молока. Есть сиреневый, тоже лунный, только с веточкой лаванды с самой подлунной горы.
Остановка заросла травой по пояс, крапива, пушнянки, зелепушки, сон-трава, трын-трава, чернь-трава. Между плитками пророс мох, а чуть дальше – тонкие белые березки, молодые еще, низенькие, ажурные. Ветер ледяной, дождь идет - как им не холодно?
Прямо около платформы огни фестиваля. Палатки с едой, кто-то играет на флейте, поднимается пар из кастрюль и чайников, уютная толкотня и вкусные запахи.

В стаканчике медовый лунный чай, в бумажном пакетике – лимонные пряники с листиком мяты и капелькой солнечного света в серединке. Сладкие, липкие, теплые.
Кто-то в пестрой шапке с огромным помпоном стоит за круглым столиком, потягивает что-то горячее, дымящееся. Аромат еловых шишек и опавших листьев, ванили, горечи, фруктового дыма.
– Что это за фестиваль?
– Сегодня взошла задушевная луна.
Встретились глазами – желтые-желтые глаза, будто даже светятся. Вороное крыло челки сползает на лицо, шарф до земли, желто-зеленый.
– Вы здесь часто бываете?
– Каждый раз.
Надо будет обязательно сюда почаще приезжать. Задушевная луна, ребро осени и лета.
За спиной шум и какое-то копошение. Стайка знакомцев в черных пальтишках делят горячие маффины, выхватывают из рук. Личики беленькие, а руки в черных перчатках. Вот мудрый народ, на улице-то холодно, оделись, молодцы. Шум, смех, толкаются в шутку, последний маффин на всех делят.
– Тебе не досталось совсем сиропа с шляпки, вот, держи.
– На вот, возьми, здесь изюма много.
– А у меня леденцы есть мятные, кто хочет?
Бряцает колокольчиком трамвай. Чая лунного как раз пара глотков. Тепло от него, и на душе светло и приютно. Уезжать не хочется, но пора. Синее небо, синий лес, заросшая остановка, красные огни фестиваля, желтые лампочки остаются позади, исчезают за темным осенним лесом. В трамвае пахнет машинным маслом, от рук – медом и дымом. Теплые запахи словно кокон, баюкают.
– Сегодня взошла задушевная луна.
В редакции тепло от обогревателя-ветерка, зонтики толкаются в прихожей, в кухне шуршит чайник и пахнет растворимым кофе.
– Задушевная луна?
– Говорят, в такие дни призраки празднуют осенний фестиваль.
– Призраки? Но ведь это все сказки.
На картах – заброшенная трамвайная линия. Уже лет пятьдесят никто не пользуется, бурелом, рельсы заросли крапивой. И лес кругом, темный, синий.
Ведь все это сказки.
А в кармане – лимонный пряник с листиком мяты и капелькой солнечного света в серединке.



Ландыш МУХАММЕТЖАНОВА

Родилась и выросла в городе Ульяновске. С детства была увлечена психологией и литературой. Окончив школу, поступила в УлГУ ИМЭиФК. Интернатура – психиатрия. В 2016 году – курс переподготовки по специальности «Практическая психология». Ещё в подростковом периоде я пробовала себя в поэзии. Самое первое стихотворение написано под впечатлением от пьесы «Гроза». Рассказ «Хранитель тайн» стал лауреатом премии от партии «Справедливая Россия» в 2020 году. На данный момент окончен второй рассказ «Я полюбил дождь». В основом я пишу поэзию и публикую в социальных сетях и на сайте Стихи.ру, где была номинирована на премии «Поэт года 2020», «Поэт года 2021», премию «Русь моя». Была награждена медалью «И. А. Бунина» и присуждена медаль «С. А. Есенина».
ХРАНИТЕЛЬ ТАЙН

«Подожди» – подходящее слово,
Я пока что еще не готов.
Время есть, но завтра снова
Буду плакать от радужных снов.

Я смогу, я знаю, сумею!
Сделать выбор и дальше идти,
Но, опять надежду теряю,
Ты прости, меня лучше не жди.
1.

Закончив все свои дела на работе, Лиза как обычно поспешила на остановку и в душном автобусе поехала домой. Каждый день одно и то же: дом, автобус, работа, автобус, дом. Правда, бывают дни, когда Лиза заглядывает в магазин, потому что нужно купить продукты, иногда — прикупить одежды. Ходить за покупками девушка не любит, старается делать это быстро, чтобы скорее покинуть душные торговые центры и модные бутики. Работает она обычным менеджером, в обычной торговой компании по закупке снеков. Зарабатывает, конечно, неплохо, но удовольствия ей эта работа не приносит. Лиза вообще давно потеряла интерес к жизни. Каждую пятницу она ходит с друзьями в бар. Хотя очень часто ее преследует мысль о том, что настоящими друзьями этих людей ей назвать сложно. Зачем она с ними куда-то ходит? Наверное, потому что сейчас очень модно ходить в бар, брать себе коктейль и сидеть с умным видом уткнувшись в телефон. При этом, стоит отметить, что телефон должен быть обязательно современным, твой образ должен быть стильным, иначе ты будешь прилюдно осмеян, если, конечно, тебя впустят в заведение. Больше у Лизы не было никаких увлечений, ровно также, как не было ни семьи, ни детей. Но этот факт ее не беспокоил, девушка просто плыла по течению и не собиралась ничего менять в своей жизни. Иногда она задумывалась о том, зачем ей вообще такая жизнь, но что-то поменять у нее не хватало ни сил, ни желания. Цели и стремления полностью выпали из ее жизни. Внешне Лиза абсолютно простая, ничем не примечательная девушка. Длинные, русые волосы, собранные в конский хвост, минимум косметики. Джинсы, футболка, кроссовки и рюкзак – это ее ежедневный образ. Лишь бесконечно глубокие голубые глаза, придавали ее образу загадочности. Но и их она постоянно прятала за темными очками.
В автобусе тоже все как всегда: толпа злых, усталых людей, которые, либо не видят ничего, кроме своих смартфонов, либо, смотрят на тебя полными ненависти глазами, потому что ты сидишь, а они стоят. Девушке надоело наблюдать за этим зрелищем, она прикрыла глаза и уснула. Проснулась только от того, что ее разбудил водитель:
– Девушка, просыпайтесь! Приехали!
Лиза открыла глаза и увидела, что находится в абсолютно не знакомом месте, потому что свою остановку она, естественно, проехала.
– Спасибо! – Ответила она водителю.
На мгновение Лизу охватила паника, но все же, она вышла из автобуса, не показав водителю, своей растерянности.
– Хм… – Ухмыльнулся водитель. – Ну, пожалуйста.
Он захлопнул двери и уехал. Оказавшись на улице, она встала у обочины в надежде, что дождется другого автобуса, который будет следовать в сторону её дома. Перейдя дорогу, она огляделась вокруг, ее взору открылась печальная картина: кругом ни души, ни автомобиля, только пустота, если не считать полуразрушенного здания на противоположном краю дороги. Девушка посмотрела на часы, время было уже восемь вечера, получается, что поездка заняла два часа и скоро начнет темнеть. Телефон абсолютно не ловил связь, что естественно ее расстроило и напугало. Самое странное – Лиза понятия не имела о своем местонахождении. Она не знала про это место ровным счетом ничего. Даже ежедневные поездки по этому пути не заставили ее выучить весь маршрут от начала и до конца. В размышлениях об этой абсурдной ситуации, она простояла полчаса. Мимо нее не проехала ни одна машина, не прошел ни один человек. Вокруг не было абсолютно никакого движения. Ни дуновения ветерка, и как будто бы даже никакого движения воздуха. Эти обстоятельства начали ее сильно волновать. Девушка постоянно оглядывалась по сторонам, в надежде увидеть хоть кого-нибудь. О том, что ей делать, она не имела ни малейшего представления, поэтому продолжала стоять. Начало смеркаться. Ей уже стало очень страшно и одиноко, Лиза начала ощущать чувство жалости к себе. Решив снова проверить телефон, она обрадовалась тому, что появилась полоска, указывающая на наличие слабого, но все-таки сигнала связи. Набрав номер своей подруги, она практически на одном дыхании прокричала в трубку:
– Кать, привет! Слушай тут такое дело, я ехала в автобусе домой и уснула! Проехала свою остановку и в итоге приехала к черту на куличики, вокруг меня ничего и никого, ни одной машины, я не знаю, как мне отсюда выбраться! Навигатор в телефоне не работает, связи нет, еле-еле до тебя дозвонилась! Ты не могла бы меня найти и забрать, ты же на машине?
– Лиза, ну ты и придумала. – Протянула в трубку сонным голосом подруга. – Как тебе вообще это могло прийти в голову? Я вообще-то сплю. Как ты себе это представляешь?
– Ну, ты же дома, можешь узнать, где конечная остановка у 38 автобуса и забрать меня! – Чуть не плача просила Лиза.
– Ну, вообще! А такси ты вызвать не можешь?
– Катя, черт возьми, я не знаю где я! – кричала девушка в трубку, но уже услышала предательское: «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети».
Связь снова пропала. Лиза в полутьме и в незнакомом месте. Швырнув телефон на землю, она не выдержала и дала волю своим эмоциям: она заплакала. Такой одинокой и брошенной девушка не чувствовала себя очень давно. И вот, именно, в этот момент она осознала, что одинока не конкретно в этой абсурдной ситуации, а всю свою пустую и бестолковую жизнь! Она, наконец, действительно осознала, что у нее нет друзей, на которых можно положиться, с которыми можно просто поговорить, доверить свои переживания. Когда в последний раз они говорили по душам? Она такого даже и не вспомнила. Все их разговоры ограничивались лишь обсуждением модной одежды, телефонов и косметики. У них даже нет общих увлечений: музыка, книги, искусство им нравятся разные. Все разное… их связывает только бар и алкоголь. Кроме того, она снова вспомнила об Олеге. Вот уже целых два года, с момента его смерти она гнала мысли о нем, чтобы найти в себе силы жить, но в этот критический для нее момент, он предательски всплыл в ее памяти.
Олег умер от рака два года назад. Два года до смерти он отчаянно боролся с болезнью, но когда стало понятно, что лечение не дает особых результатов, Олег отказался от постоянного пребывания в больницах и сказал, что хочет остатки дней провести как нормальный человек, а не обвешанный трубками инвалид. Лиза очень долго его уговаривала продолжить лечение, иногда даже в очень резкой и грубой форме. Она просто не представляла своей жизни без этого веселого, озорного человека, который одним своим присутствием наполнял ее жизнь светом, особым смыслом. Рядом с ним ей хотелось творить, радоваться и просто жить. Но, несмотря на это, ей пришлось принять его решение. И каждый вечер она рыдала в ванной, жалея его и себя за эту несправедливость, как ей казалось, а утром играла роль веселой девушки. А Олег просто радовался жизни так, как никто другой. Казалось, что его совсем не страшит болезнь и скорая смерть. В его светлых глазах было столько мудрости, как будто он прожил не 30 лет, а целых сто. Иногда Лиза признавалась себе, что ее это даже злит и раздражает. Как он так может с ней поступать? Она страдает из-за его состояния, а ему как будто все равно. Поэтому очень часто она всю свою агрессию выплескивала на него, не думая о том, какую боль могут причинять Олегу ее раздраженное поведение и необдуманные слова.
– Боже мой, – прошептала она, – я живу как в тумане. Мне не нравится моя работа! Почему я ее не брошу? Я так люблю рисовать … В юности у меня получались замечательные картины... Чепуха, кому это нужно… Кто сейчас ценит искусство? На что я буду жить?
Находясь в этих размышлениях, она не заметила, как прошел еще час. От осознания своего жалкого положения и существования, ей стало немного легче. Лиза успокоилась, дав себе обещание, что если доберется до дома живой и невредимой, то обязательно вновь возьмется за кисть и краски. Улыбнувшись себе, она в очередной раз кинула беглый взгляд на дом, который стоял у дороги, и увидела тусклый свет в окне.
– Странно, что я этот свет не замечала, – прошептала она.
Собравшись с духом, девушка решила, что пока совсем не поздно нужно попросить помощи у хозяина, если он там есть, или хотя бы спросить, где она находится. Терять на тот момент ей уже было нечего, и она медленным шагом пошла в сторону дома.
Деревянный, разваленный дом в пустыре, конечно, не сулил ничего хорошего. Прокручивала в голове сцены из любимых мистических фильмов, где герои, попадая в подобного рода ситуации, обязательно встречались с чем – то ужасным. Несмотря на это, она поднялась по ступенькам к двери. Ступени предательски скрипели при каждом ее шаге. В голове этот скрип отдавался пульсирующей болью. У самой двери Лиза немного помедлила, но набравшись духу все-таки постучала.
Ей тут же открыли, поэтому сложилось такое впечатление, что хозяин стоял за дверью и ждал ее прихода.
– А, это ты! Проходи – проходи, я тебя уже заждался! – произнес хозяин с улыбкой, отходя от прохода, приглашая девушку в дом. От неожиданности Лиза встала, как вкопанная и боялась произнести хоть слово.
– Ну, не бойся же! Я тебя не укушу, и зубов то у меня уже почти не осталось, – сказал мужчина и видимо, желая это продемонстрировать наглядно, улыбнулся так, что стало видно, что у него действительно практически нет зубов.
Как завороженная, глядя на мужчину, Лиза вошла.

2.

– Кто Вы? Откуда Вы узнали, что я должна прийти? – дрожащим голосом произнесла Лиза. При этом она держалась за ручку двери и не закрывала ее, как будто оставляя за собой возможность побега.
– Всему свое время, – ответил хозяин дома, доставая пачку сигарет, не сводя глаз с девушки и внимательно разглядывая ее. – Присаживайся, я тебя не обижу, торопиться нам некуда, а обсудить нужно многое.
Лиза поняла, что у нее нет выбора, да и мужчина выглядел доброжелательно, поэтому она села на стоящий рядом с дверью стул, но дверь при этом не закрыла. Девушка стала подозрительно оглядывать это помещение и хозяина. В комнате было чисто и уютно, она была небольшая. Единственное окно было занавешено тюлем. Именно этот свет, исходящий из окна увидела девушка, когда стояла на улице. Но ее удивил один факт: люстра, которая висела на потолке, очень ярко освещала комнату, но почему-то с улицы, свет был слабый, словно в комнате горела лишь свеча. Около окна стоял стол, на котором одиноко располагалась пепельница. Вдоль стены напротив стола – небольшой старинный сервант «Привет из 90-х», в котором кроме двух чашек, двух блюдец ничего не было. Стены были обклеены обоями нежно-персикового цвета. На полу лежал ковер с ярким орнаментом. На противоположной от входной двери стене была еще одна дверь, на которой висел массивный замок. Ей здесь было комфортно и обстановка комнаты, как ни странно давала ощущение спокойствия. Оглядев помещение, девушка остановила свой взгляд на хозяине дома. Он присел на краешек стола и курил, внимательно глядя на Лизу, как будто давая ей время и возможность оценить обстановку. Это был высокий мужчина, худощавого телосложения, волосы на его голове начали редеть, а оставшиеся уже были седыми. Одет он был в коричневые брюки, клетчатую фланелевую рубашку, того же оттенка, что и брюки, а сверху теплый вязаный жилет. Лизе показалось странным, что она не могла определить его возраст.
Так они сидели минут пять молча, оценивая друг друга, но тут хозяин дома нарушил тишину:
– Значит, заблудилась наконец-то, – сказал он, продолжая улыбаться.
– Что значит «наконец-то»? – воскликнула Лиза. – Что вообще здесь происходит?
– Ты все, узнаешь, не переживай. А теперь пройдем со мной в другую комнату.
– Я не куда не пойду с Вами, пока мне не объясните, кто Вы, и что все это значит!
Лиза вскочила на ноги и при этом опрокинула стул. Хозяин, медленно затушил сигарету об пепельницу. Так же медленно встал, и, не сказав больше ни слова, подошел к двери с замком, открыл ее ключом, который достал из кармана, ушел в темноту. Дверь за собой этот странный человек не закрыл, тем самым приглашая Лизу следовать за ним. Девушка же осталась стоять одна в комнате. Она была поражена происходящим. Не выдержав этого напряжения, Лиза снова заплакала.
– Черт возьми! Что же мне делать? – спросила она сама себя вслух.
Поплакав и немного успокоившись, она приняла решение пойти снова на остановку. Лиза подошла к входной двери и ахнула от того, что предстало перед ее глазами. За дверью была кромешная тьма. Девушка даже не видела ступенек, по которым поднималась. Темнота была настолько густая, что создавалось такое впечатление, что выстави она руку за дверь, та мгновенно потерялась бы в ней.
– Какого черта?! – крикнула, Лиза в пустоту и с грохотом захлопнула дверь.
Решив, что это галлюцинации на фоне стресса, девушка снова открыла дверь, но картина за ней не изменилась. Лиза все-таки протянула руку вперед, и ей показалось, что часть конечности просто исчезла, как будто ее взяли и отрезали. Девушка резко одернула ее обратно, закрыла дверь и громко засмеялась. «Боже мой, у меня началась истерика» – подумала она.
– Это не смешно! – крикнула она в сторону комнаты, в которую ушел хозяин. – Немедленно вернитесь обратно! – снова прокричала Лиза в пустоту. – Объясните мне, что тут происходит!
Но в ответ тишина. Хозяин и не думал ей ни отвечать, ни возвращаться назад.
«Что же мне делать? Что же мне делать? Вдруг он маньяк? У меня даже нет маленького ножика с собой. Откуда он узнал, что я должна прийти?» Поток мыслей не давал девушке покоя, его невозможно было остановить. Находясь в максимальном напряжении, она нервно заходила по комнате, затем все-таки решила заглянуть в открытую дверь. Осторожно, на цыпочках Лиза через всю комнату подошла к двери и аккуратно приоткрыла ее, и, стараясь не скрипеть, заглянула. За ней снова оказалась темнота, но сквозь эту темень, она опять разглядела такой же тусклый свет, который увидела из окна этого дома. Кроме этого девушка разглядела лестницу, которая вела вниз. Постояв минуты две около двери, она приняла для себя решение спуститься. «А что мне еще остается делать?» – успокаивала себя, таким образом, девушка. «Может быть, там меня ждет смерть, а может и спасение». Тяжело вздохнув, Лиза сделала свои первые шаги в неизвестность.
3.

Медленными и осторожными шагами Лиза спускалась вниз по деревянной лестнице. Проход был очень узким. Ступеньки предательски скрипели и некоторые из них были сломаны, поэтому девушка очень боялась провалиться. Перил не было, и она держалась за кирпичные стены. Наконец спустившись до конца, девушка оказалась лицом к лицу к еще одной двери. И снова ее удивил странный факт, тот же что и в комнате наверху. Внизу, над дверью, висела большая настенная люстра, которая давала яркий свет, но почему-то он не освещал всю лестницу и лишь его слабый отблеск был виден наверху, несмотря на то, что Лиза спустилась всего на несколько ступенек, так как лестница была не длинная.
Полностью приняв неизбежность своего положения, Лиза толкнула дверь, и та с легкостью открылась. Вспышка света ослепила ее так, что пришлось зажмуриться.
– Господи! – вскрикнула она и закрыла лицо руками.
Спустя пару минут, глаза немного стали привыкать к такому яркому свету, и Лиза начала постепенно открывать их. Первое, на что она обратила внимание, было то, что это помещение очень отличалось от комнаты наверху. Стены и пол были покрыты белоснежным кафелем, на потолке было несколько круглых ламп, таких, какие устанавливают в операционных. Кроме той двери, через которую вошла Лиза, в помещении была еще одна. Она располагалась на противоположной стороне от входа. Еще в комнате было два стула, которые стояли друг напротив друга, на одном из них непринуждённо, сложа ногу на ногу, сидел хозяин комнаты. Выражение его лица абсолютно не изменилось с того момента, как Лиза впервые увидела этого мужчину. Он так же добродушно улыбался, глядя на нее.
– Присаживайся, Лиза, – указал мужчина на противоположное от себя место.
– Я требую объяснений! – воскликнула девушка, топнув правой ногой, совсем как маленький ребенок, который требует купить ему новую игрушку. – Прекратите водить меня за нос! – Кто Вы та…
Но хозяин не дал ей договорить, он резко поднял правую руку, давая понять, что ей нужно замолчать.
– Тебя никто не водит за нос, – медленно тихим голосом произнес он. – Если бы ты имела чуточку терпения, давно бы уже все узнала. И все-таки, я тебе снова предлагаю успокоиться и присесть, тогда мы обязательно во всем с тобой разберемся. Сейчас ты ведешь себя как ребенок.
Лиза была вне себя от ярости, охватившей ее. В ней смешалось все: гнев, обида, страх, безысходность. Ее бросало то в жар, то в холод. Но, тем не менее, она быстрым шагом подошла к стулу, резко отодвинула его от мужчины ближе к двери и села. Всем своим видом она пыталась показать, что соглашается на его условия, только лишь для того, что бы сделать ему одолжение. Ярость продолжала накрывать ее с головой, и она, скрестив руки на груди, практически прокричала:
– Я жду ответа!!!
Мужчина, внимательно наблюдая за всеми движениями девушки, продолжал улыбаться.
– Знаешь в чем твоя проблема? – наконец спросил он.
– Просветите же меня, Мистер Всезнающий, – язвительно проговорила Лиза.
– Ты не умеешь наслаждаться жизнью и разными мелочами, которые происходят с тобой.
Лиза сначала опешила от такого заявления, потом приподняла левую бровь и гневно усмехнулась:
– Ха! То есть, Вы считаете, что в этой ситуации, есть чем насладиться?
– А почему нет? – спросил мужчина.
– Вы явно не в себе, мне лучше уйти, – Лиза встала, обреченно мотая головой.
– Куда же ты пойдешь? – спокойно спросил, мужчина.
– Не знаю, что-нибудь придумаю.
– Вот в таком же неведении ты и проживаешь свою жизнь, – вздохнул хозяин.
– Да что Вы знаете о моей жизни!? – закричала девушка, сжав кулаки. Из ее глаз снова хлынули слезы, она практически упала на стул. Слезы текли по ее щекам и, закрыв лицо руками, Лиза снова дала волю своим чувствам. Рыдала она долго, при этом громко всхлипывая. Успокоившись, ей показалось, что так сильно и долго она не плакала очень давно, наверное, только в детстве, когда ей было 7 лет, после того, как соседский мальчик Рома толкнул ее лицом в грязь. Слезы те были вызваны не болью, а гневом и обидой, ведь над ней смеялся весь двор. Не выдержав такого унижения, Лиза побежала домой, в надежде, что мама ее поддержит и поможет наказать обидчика. Но мама, лишь пожала плечами и сказала: «Бывает. Ты уже большая девочка, нужно уметь разбираться самой. И не смей ему мстить». Лиза была послушной девочкой, и конечно, она никак не наказала своего обидчика, а он каждый раз, видя ее, кричал на всю улицу: «Лиза-свинья!» Так впервые, она столкнулась с несправедливостью, и этот урок запомнился ей навсегда. Так она и продолжала жить с мыслью о том, что жизнь абсолютно несправедлива к ней. Кроме того, она поняла, что все свои проблемы нужно держать при себе, ведь, даже мама не могла ей помочь и дать чувство защищенности. Этот момент стал отправной точкой к миру, в который Лиза практически для всех закроет двери.
– Я все знаю о твоей жизни.
Лиза подняла свое заплаканное лицо на хозяина дома и тихо спросила:
– Кто Вы?
– Я? – переспросил мужчина. – Все просто. Я хранитель тайн, твоих тайн. Понимаешь, Лиза?
Лиза ничего не понимала, она молча уставилась на сидящего перед ней человека и замотала головой, как будто пытаясь избавиться от навязчивых мыслей.
– Я ничего не понимаю… – прошептала она через минуту.
– Не переживай, скоро ты все поймешь. Для этого ты и заблудилась. А моя задача тебе в этом помочь.
Лиза не верила тому, что с ней происходит, она схватила голову руками, и, раскачиваясь на стуле, шептала:
– Может это сон? Может, я все еще сплю в том автобусе?
– Проблема в том, что ты спишь не в автобусе, ты спишь в своей собственной жизни.
Девушка резко выпрямилась, подняла голову и спросила:
– Что Вы хотите от меня?
– Что бы ты проснулась и нашла свой путь.

4.

Лиза продолжала смотреть на мужчину широко открытыми глазами, а он продолжил говорить.
– Выслушай меня, пожалуйста. Дом, в котором ты находишься, является олицетворением твоей жизни. Я думаю, что ты уже обратила внимание, на то, в каком состоянии он пребывает. Он наполовину разрушен и пуст. А теперь представь, как долго он еще сможет простоять? Я хранитель твоего дома, твоей жизни, твоих мыслей, твоих тайн. Но я не могу строить и держать в порядке то, что по праву принадлежит тебе. Я лишь наблюдатель. Сюда ты попала не случайно, надеюсь, что это ты уже поняла. Моя задача – открыть тебе эту тайну и направить в мир твоих мыслей, в мир твоей памяти, которые мешают тебе нормально жить. Твоя же задача, открыв глаза на себя – выбрать свой путь. Свет в окне, который ты увидела, это твоя последняя надежда на лучшее существование. Я думаю, что ты обратила внимание, на то, как внутри тебя он ярок, а снаружи слаб. Но, я рад тому, что ты его все-таки увидела. Ты долго блуждала в одиночестве во внутренней пустоте, не замечая своего же свечения. Ты не давала ему выйти наружу. Но вот ты здесь.
– Это бред... – прошептала Лиза.
– Лиза, ты можешь уйти, и это будет твой выбор. Я не могу тебя заставить. Можешь выйти из дома, тебя здесь никто насильно не держит.
– Но куда я уйду? Там темнота! – Вскрикнула девушка.
– А чем твоя жизнь отличается от этой темноты? Когда ты, наконец, осознаешь, что бродишь во мраке?
Немного подумав, девушка спокойно ответила:
– Я не вижу смысла свой жизни.
– Какой тебе нужен смысл?
– Мой смысл умер два года назад.
– Нет никакого смысла в этой жизни. Люди его сами себе выдумывают, потому что так проще. Так же как и создают себе ненужных кумиров. Зачем искать какой-то мифический смысл, когда можно просто жить и радоваться каждому дню? Ведь каждый день уникален. Так же, как уникален каждый человек. И только ты сама решаешь, чем наполнить себя и свою жизнь. Все предельно просто. Не нужно искать, то, что возможно даже и не существует. Не нужно искать себе кумира и видеть в нем какой – то смысл. Есть ты здесь и сейчас. – сказав это, Хранитель замолчал, давая время осознать смысл сказанных им слов.
Так они молчали некоторое время, пока девушка не нарушила тишину своим вопросом:
– Если нет никакого смысла, то, что тогда есть?
– У каждого есть свое предназначение. Вот только найти его бывает очень сложно, у многих на это уходит вся жизнь.
– В чем же тогда мое предназначение?
– Этого я не знаю. Ты сама должна его найти.
Между ними снова воцарилось молчание. Девушка обдумывала свое положение и слова, сказанные этим странным мужчиной, который продолжал улыбаться, глядя на нее. С одной стороны, она понимала, что все происходящее похоже либо на сон, либо на галлюцинации сумасшедшего, с другой – прекрасно осознавала, что выхода из этой ситуации у нее нет. Поэтому, она решила полностью довериться этому мужчине и плыть по течению, уж это было для нее привычным делом. Хозяин дома все это время внимательно смотрел на нее, не спуская глаз. После того, как она мысленно приняла для себя решение, он неожиданно сказал:
– Я вижу, что ты готова.
Лиза уже даже не удивилась этому.
– Видимо, что так оно и есть.
– Значит, я могу продолжать. Комната, которую ты видела наверху, олицетворяет твою пустоту. Ты обратила внимание, что там все в одном экземпляре: одно окно, один, стол, стул, старый сервант...
– Постойте! – перебила его девушка. – Неправда, я заметила, что в серванте две чашки и два блюдца!
– Это твои попытки держаться за Олега. Ты хранишь его в тайных уголках своей памяти, не можешь его убрать из жизни и в то же время стараешься не вспоминать.
Глаза Лизы округлились, она хотела, что-то ответить, но все-таки решила промолчать.
– Лестница, по которой ты спускалась, олицетворяет твое желание познать себя, начать все сначала, открыться миру. Вспомни ее, представь. Что ты испытывала, когда увидела ее и спускалась по ней?
– Страх.
– Все верно, ты ощущала страх. Да, конечно, с одной стороны – это нормально. Все новое нас пугает. Но с другой стороны – ты так живешь всю свою жизнь. Ты оградила себя от мира толстой стеной и никого не впускаешь. Боишься сделать лишний шаг, лишь бы только не упасть и не ошибиться. Но так не бывает! Невозможно жить без ошибок. Они нам нужны для познания себя, познания жизни. Страдания укрепляют душу, делая нас сильнее и мудрее.
– Я устала от страданий, – произнесла Лиза, обреченно качая головой.
– Так перестань страдать!
– Как у Вас все просто! – хмыкнув, ответила она.
– Конечно! Ты просто не хочешь этого делать. Понимаешь, что работа над собой – это тяжелый труд. Тебе легко страдать, потому что не нужно прилагать никаких усилий, это удобно. Что ты сделала для того, что бы изменить свою жизнь?
Лиза молчала. Потому что ответа на этот вопрос нет.
– Правильно, ничего. Поэтому ты и молчишь.
– Хорошо,– сказала девушка. – А что за густая тьма, которая окутала дом? Что в ней?
– Ничего.
– Как ничего?
– Вот так.
– А если бы я вышла?
– Ты бы пропала навсегда.
– Вы хотите сказать, что я умерла бы?
– Называй это как хочешь.
– То есть, выбрав этот путь, придя сюда в комнату, я преодолела себя, свои страхи и сейчас я нахожусь на пути, к какому – то познанию? – недоверчиво спросила Лиза.
– Все верно, – ответил Хранитель.
– Боже мой, какая нелепость! – усмехнулась девушка.
– Ты можешь уйти. Почему ты сидишь до сих пор, если считаешь это нелепостью?
Ответа снова не было. Они опять замолчали. Первой тишину нарушила Лиза:
– А что означает эта комната?
– Наконец мы подошли к самому главному. Эта комната олицетворяет твою новую жизнь. Видишь, какая она яркая и светлая?
Хотя Лиза прекрасно видела ее, она все равно еще раз обвела помещение взглядом.
– Но, чтобы и жизнь твоя стала такой же, ты должна принять себя, отпустить прошлое, былые обиды. Должна перестать бояться будущего.
– Как же мне это сделать?
– Для этого тебе предстоит пройти несколько испытаний.
Лиза немного удивилась:
– Каких?
– Тебе будет нужно обойти несколько комнат, каждая из которых – это особенно яркие для тебя переживания. Ты должна будешь вспомнить, то, что́ так пыталась забыть, либо все пережить заново. И, пережив, отпустить. Ты будешь один на один со своими эмоциями, твоя душа будет оголена, как никогда, и ты больше не сможешь спрятать свои чувства. В каждой комнате ты будешь ровно столько, сколько потребуется тебе для освобождения. Но учти, что дверь в другую комнату откроется только после прохождения испытания в той, в которой ты находишься. После всех комнат, ты вновь окажешься здесь.
– Я, безусловно, сплю! – засмеялась Лиза, ее эта ситуация уже даже начала забавлять.
Не обратив внимания на ее реплику, хозяин дома спросил:
– Ты готова?
– А, что, уже нужно начинать?
– У тебя есть еще вопросы ко мне? – спросил Хранитель.
– Да, а что будете делать Вы?
– А, я буду наблюдать и помогать открывать тебе тайны твоей души.
Хранитель встал, медленным шагом подошел к девушке, которая молча сидела, глядя в пол, и положил руку ей на плечо со словами:
– Пора.
Лиза подняла на него глаза, полные отчаяния, боли и страха. Смеяться ей больше не хотелось.
– Тебе нужно зайти в ту дверь, которая слева, – продолжил он, махнув рукой в сторону двери. - Запомни! В следующее помещение ты сможешь пройти только тогда, когда пройдешь испытание, но назад ты можешь вернуться всегда. В обычной жизни нет возможности вернуть все, но здесь, у тебя этот шанс будет. Только учти, что повернув обратно, ты пропадешь. Тебя не станет. Помни, у тебя всегда есть выбор. Жаль, что ты никогда раньше не осознавала этого.
Она молча перевела взгляд на дверь, в которую предстояло попасть.
– Все-таки я сошла с ума!
С этими словами Лиза поднялась со стула, еще раз медленно обвела комнату взглядом и пошла к двери, на которую указал хозяин дома. Как только она ее открыла, свет в помещении выключился, а в другом – наоборот. Хранитель ушел по лестнице вверх в самую первую комнату. И вот Лиза сделала свой следующий шаг на пути к исцелению души.

5.

Войдя в новое помещение, девушка, как всегда огляделась. Комната была небольшая. Потолок, пол и стены окрашены в красный цвет. На одной из которых большими черными буквами было написано «ПРОСТИ СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ». На противоположной стене располагалась следующая дверь. В первую очередь девушка подошла к ней, дернула за ручку, но та, естественно, была заперта. Посередине комнаты стоял один стул. Постояв некоторое время около стула, Лиза села. Он располагался так, что надпись была ровно на уровне глаз девушки. Сложив руки на коленях, она стала ждать, что же произойдет. Но ничего не происходило. И тут она решила попробовать задать вопрос. Еще раз, окинув комнату беглым взглядом, в поисках камеры, и , не обнаружив ее, Лиза все-таки спросила:
– Эй, кто-нибудь! Хранитель? Или как там тебя? За что я должна простить своих родителей? Мне их не за что прощать, я их люблю!
И она услышала уже знакомый ей мужской голос, который ясно и четко зазвучал в ее голове:
– Ты хочешь сказать, что тебе их не за что прощать?
От неожиданности Лиза даже подпрыгнула на стуле. Она схватилась за правое ухо и стала его растирать.
– Как такое может быть?!
– Лиза, прекрати удивляться и ответь мне на вопрос.
Пожав плечами и все еще растирая ухо, она ответила:
– Ну да!
– Ты врешь сама себе.
– Я люблю их! – Возмутилась она.
– Да, ты их любишь, но твои обиды, связанные с ними мешают тебе жить.
– Какие обиды?
– Хорошо, раз ты так сопротивляешься, я тебе напомню.
Тут Лизу осветила яркая вспышка и перед ее глазами стали возникать картины из детства.
Ей 5 лет, она стоит в углу, а мама шлепает ее по попе и кричит за то, что она разбила чашку.
– Лиза! Я тебе говорила или нет, что тебе нельзя брать без меня посуду?!
– Говорила! – плача отвечал ребенок.
– Тогда почему ты взяла?
– Мамочка, я хотела пить. Только, пожалуйста, не бей меня!
– Нужно было меня попросить! Теперь у нас нет чашки!
– Мамочка, прости меня, пожалуйста!
Снова вспышка.
Лизе 7 лет. Она стоит около мамы, которая моет посуду и, теребя ее за халат, уговаривает поиграть.
– Маааам! Ну, пошли играть!
– Ты видишь, чем я занята!? – крикнула на нее мать.
– Ну, мне скучно!
– Отстань, я сказала, мне некогда!
Лиза, еле сдерживая слезы, уходит в свою комнату.
Вспышка.
Лизе 10 лет. Школьные задания, которые давались с трудом.
– Мама, помоги мне, пожалуйста, сделать уроки.
– Ты уже большая, сама должна делать.
– Я не понимаю.
– А в школу ты зачем ходишь?!
Вспышка.
Очередной из ежедневных скандалов между отцом и матерью. Лизе 14 лет, она закрылась в комнате и вставила в уши наушники, лишь бы не слышать этот крик родителей.
– Где ты был?
– Какое твое дело?
– Вообще-то я твоя жена, я имею право знать!
– Я решил уйти от тебя.
– Ну и вали!
Слезы, грохот от разбитой посуды и хлопнувшей входной двери.
Вспышка.
Лизе 15 лет.
– Папа, пойдем, погуляем?
– Я не могу дочка, мне нужно сидеть с твоей младшей сестренкой.
– Она мне не сестра!
– Не говори так с отцом!
Лиза бросила трубку. Смс от отца: «Я переведу тебе деньги, погуляй одна».
Вспышка.
16 лет. Мама:
– Лиза, познакомься это дядя Леша. Мы с ним любим друг друга. Он теперь будет жить с нами, а через неделю мы едем отдыхать на море.
– А я?
– А ты останешься с бабушкой.
– Почему? Я тоже хочу на море.
– Потому что мы едем вдвоем. Ты будешь нам мешать.
Вспышка.
17 лет.
– Мама, я пойду поступать на художественный факультет.
– Нет! Я плачу за твое обучение и мне решать, где тебе учиться! Будешь учиться на факультете менеджера! Зато всегда будешь с работой. Кому нужны твои каракули!?
И тут резко вспышки прекратились, так же как и начались.
– Думаю, что с тебя достаточно,– произнес голос в голове девушки.
Лиза молча сидела на стуле с широко раскрытыми глазами. Из глаз ее ручьем текли слезы. Она даже не пыталась их вытереть.
– Они меня полностью сломали, – вдруг прошептала она. – Я им только мешала.
– Почему ты так думаешь?
– Папа ушел от нас, мама вечно была занята: то работа, то попытки устроить личную жизнь.
– Они тебя любили.
– Я не чувствовала их любви, они меня не понимали и никогда не пытались понять.
– Они делали это как могли.
– Но почему?
– Подумай сама.
– Я не знаю. Честно не понимаю, как так можно было поступать со своим родным ребенком.
– Лиза, они были несчастны. Человек не будет причинять боль другим людям, если он счастлив.
– Я не понимаю.
– Каждый наделен определенным ресурсом, жизненной силой, если человек может правильно их использовать, то, даже пройдя через множество бед и потерь, он будет нести в себе добро и дарить его миру. У твоих родителей ресурсы иссякли. Некому было им подсказать, что их можно черпать извне. Что силы можно восстановить, ведь для этого есть все возможности.
– Но ведь я была всего лишь ребенком! – плача отвечала Лиза.
– Лиза, ты должна была это пережить. У каждого свой путь. Твой путь, начался таким вот образом. И ты должна их простить.
– Я не могу.
– Почему?
– Потому что это сложно. Я всю жизнь прятала эти воспоминания, чтобы они мне не мешали. А сейчас?! А сейчас я снова зла на них!
Девушка вскочила со стула и стала ходить быстрым шагом по комнате. При этом жестикулируя и громко приговаривая:
– Я разве много от них просила? Мне ведь только ласки хотелось иногда, понимания! А что я получала?! Пинки под зад, извиняюсь – вот что! Я даже обнять их не могу! А знаешь почему? Потому что не научили! Каждый день одни недовольства. Все я делаю не так, вечно я мешаю. Я, наверное, и детей не очень люблю из – за этого. Они не дали мне ощущения нужности, уникальности. Вот даже, если вспомнить историю с Ромой. Ведь именно этой ситуацией мне показали, что от них поддержки мне лучше не ждать. Хотя, большего я и не просила. В том, что я чувствую себя несчастной, отчасти обвиняю родителей. Это правда. До этого момента я не хотела себе в этом признаваться.
Тут она резко остановилась. Подошла снова к стулу, села и произнесла:
– Послушай, а, ведь ты прав. Они действительно были несчастны, но я никогда не думала об этом. И никогда ни с кем не обсуждала своих родителей. Мне не нравилось о них рассказывать, и я постепенно стала заглушать свои чувства.
– Все верно, – отозвался голос в голове. – А ты когда- нибудь думала о том, почему они несчастны?
– В мыслях даже не было.
– Плохо.
– Почему они были несчастны?
– Подумай сама.
– Я не знаю.
– Подумай, – стоял на своем Хранитель.
Лиза нахмурилась, скрестив руки на груди, уставилась в одну точку. Так она просидела минут десять. Потом заговорила.
– И у папы, и у мамы были плохие отношения со своими родителями. Они редко виделись. Если и виделись, то постоянно ругались.
– Все верно.
– Ну и что?
– Как и что? Неужели не понимаешь?
– Нет, – стояла на своем девушка.
– Они не умеют любить и дарить тепло, потому что их не научили родители. Где-то в глубине души они понимали, что поступают неправильно, но в силу того, что они не умели по - другому, их поведение было таким. Их глаза закрыты. Они не видели и не видят истину, либо не хотят. Истина – всегда боль. Но за этой болью прячется душа. Прячется сердце. Тяжело открыть эту истину миру, а еще тяжелее открыть ее себе.
После небольшой паузы, Хранитель снова продолжил говорить, так же размеренно и спокойно:
– Открыв сердце, ты обнажаешь свои страхи. Ты признаешь свою никчемность. А кому это хочется? Каждый хочет быть главным, каждый хочет быть властелином, но почему-то никто не хочет быть собой. Отсюда и вытекает подобного рода поведение. Возникают блоки, возникает стена и защита от мира, от людей. Просто сейчас ты должна понять, что не нужно ждать что-то от людей. Они не могут тебе дать, того чего у них. Ведь, если чашка пуста, то прежде, чем пить ее нужно наполнить. А их чаши не были наполнены. Простая истина, которую нужно просто понять.
Лиза молчала. Для нее эти слова были открытием. Но она никак не могла принять факт, в душе девушка оставалась таким же ребенком, которому не хватало родительской любви и понимания. После всех неприятных воспоминаний, ее обида обострилась.
– Но ты должна понимать, – продолжил Хранитель. – Что они действительно старались. Они тебя любили, но по-своему. Вспомни, как, несмотря ни на что, в ваших отношениях было много хороших моментов.
– Дааа… – с улыбкой на лице, протянула Лиза. – Мама очень любила книги и постоянно мне их покупала и читала. Мы много гуляли вместе. Представляешь! – воскликнула она. – Мы даже гуляли под дождем, я прыгала по лужам. Это было так здорово. Другим детям не разрешали, а мне было можно. А папа мне разрешал то, чего боялась мама. Например, прогулки верхом на лошади, высокие горки. Почему мы всегда заостряем свое внимание только на отрицательных моментах, а хорошее быстро забывается?
– Так устроены люди. Так проще. Проще обвинять всех, кроме себя, проще жаловаться на жизнь, чем стараться, что-то изменить.
– Получается, что я веду себя, как эгоистичный ребенок?
– Да.
– Спасибо! Ты открыл мне глаза. Мне действительно стало легче.
– Я рад этому. Произнеся эти слова, ты открыла себе путь в следующую комнату. Тебе пора.
6.

Лиза пошла к двери, которая до этого была закрыта. Дернув за ручку, она открылась. Переступив порог, девушка очутилась в другом помещении. Переход в следующую комнату оказался необычным. Лиза почувствовала, что с ее души как будто «упал огромный камень», ее тело наполнилось теплом и била легкая приятная дрожь. Движения ее стали более раскованными, а походка — мягкой.
Помещение, в котором очутилась она, было небольшим по площади. Кроме двери, через которую Лиза вошла, была еще одна с противоположной стороны. Стены, пол и потолок были зеркальными. Наверху было множество ламп, которые давали яркий свет. В этой комнате Лиза ощутила небольшой дискомфорт. Ей было неприятно смотреть на такое большое количество своих отражений. Она, в принципе, не любила смотреть на себя в зеркало.
– Посмотри вокруг, что ты видишь? – спросил Хранитель.
– Странный вопрос, – с ухмылкой произнесла девушка. - Я вижу себя.
– Ты любишь себя в этом отражении?
– Нет, – спокойно ответила Лиза.
– Почему?
– Потому что, я ощущаю себя такой же, как в детстве: маленькой, некрасивой, толстой девочкой.
– Что в этой девочке тебе больше всего не нравится?
– Я не знаю… Наверное, то что она не уверена в себе. Она все время совершает ошибки. Она все время боится чего-то. А еще эта фигура! Она отвратительна, – и тут девушка снова заплакала.
– А теперь подумай, как эта маленькая девочка может быть уверена в себе, если даже ты ее не любишь. Она бы рада цвести, подобно цветку в поле, но ты, глядя в зеркало, не светишь ей, как солнце. Ты не поливаешь, как дождь, ее своей любовью. Она боится раскрыться, потому что знает, что все равно ты не оценишь, не примешь, не поймешь. Не кажется ли тебе, что снова повторяется та же история, как и твоими родителями? Ты ничего не даешь ей, ты сама заблокировала эту девочку, но почему-то ждешь, что от нее будет отдача. Посмотри внимательно в ее глаза и скажи, что сейчас ты видишь в них.
Девушка не могла от слез взглянуть на свое отражение и прокричала:
– Я не могу!
– Почему?
От душевной боли, терзавшей ее сердце, Лиза схватилась за голову, упала на колени и прошептала:
– Мне стыдно…
– Но ведь эта маленькая девочка тебя любит. Она отчаянно борется за твое малейшее расположение к себе, за твое признание. Пойми, она ребенок и не знает, как ей быть. Она не умеет, и ты ее не учишь, не помогаешь. Ты спряталась и думаешь, что жизнь вот так и пройдет. А теперь тебе стыдно. Это хорошо, значит, ты понимаешь, что несешь ответственность за этого ребенка. Сейчас ты на уровень выше своих родителей. Ты начала понимать, что в состоянии твоего ребенка, внутреннего ребенка, виновата ты. И только ты можешь помочь ему раскрыться. Успокойся, встань и подойди ближе к зеркалу.
Девушка медленно стала подходить.
– Не бойся. Подойди вплотную и дотронься до себя через него.
Лиза легонько с опаской дотронулась до зеркала.
– Чувствуешь что-нибудь?
– Я чувствую тепло.
– Она тебя любит.
– За что?
– Лиза, ты задала странный вопрос. Разве любят за какие-то определенные качества? Если любят за что-то, значит это неистинное чувство. Можно уважать или ценить за какие – то качества, но Любовь, истинная любовь, не требует объяснений. Она просто есть, она безусловна. Она как яркий луч света, который идет изнутри и ему все равно, для кого светить, главное дарить тепло. Доверься этой девочке. Прислони свои ладони к ее ладоням, взгляни ей в глаза и скажи первое, что приходит на ум.
Собрав всю свою волю в кулак, Лиза подняла руки, приложила их к зеркалу, затем медленно подняла глаза на свое отражение. Помолчав минут пять, она еле слышно прошептала:
– Прости…
Затем снова тишина.
Молчали все: Хранитель, она, зеркало и оголенная душа. Эта тишина была так многозначна. Глубины в ней было, как в бездонном океане. Одно лишь слово «прости», но как оно было сказано! Казалось, что в нем соединился весь спектр чувств, на которые только способен человек. И именно в эти минуты молчания девушка не только действительно простила себя, но и обрела вновь.
Ощущения, испытываемые Лизой, были просто невероятными. Ее сначала как будто окатило огромной волной, которая чуть не сбила с ног, но устояв под напором воды, которая очистила ее сердце, она осталась стоять, греясь светом солнца. Девушке казалось, что свет и тепло проникали в каждую ее клеточку, наполняя любовью. Закрыв глаза, она наслаждалась этой радостью, счастьем. Ей так хотелось, чтобы это тепло не покидало ее. Но она также понимала, что нужно двигаться дальше.

Примерно через полчаса она отпустила зеркало, перед этим легонько погладив свое отражение, приговаривая: «Живи! Только живи! Я люблю тебя!» Затем, подойдя ко второй двери, открыла ее. Дверь, конечно, с легкостью открылась.

7.

Третья комната была огромной. Стены окрашены в темный цвет, на потолке над второй дверью горела одна единственная лампочка. От этого создавалось впечатление, что помещение бесконечно. В комнате стоял стул, который был развернут лицом к двери, через которую Лиза должна была выйти.
– Вот твое третье испытание, Лиза! – произнес Хранитель. – Но не последнее. Садись на стул.
Девушка молча села, сложив руки аккуратно на колени, как примерная ученица, при этом продолжала разглядывать комнату, пытаясь привыкнуть к полумраку.
– Расскажи мне, что ты сейчас чувствуешь? – продолжил голос.
– У меня странные и двоякие ощущения.
– А именно?
– Одновременно я чувствую и легкость, и пустоту. Еще эта комната, она меня пугает. Такое ощущение, что ей нет конца и края.
– Понятно. Объясни мне, почему ты ощущаешь пустоту? – спросил Хранитель.
– Сегодня я очень много осознала. Конечно, мне легко от того, что я наконец-то во многом себе призналась, но так же я поняла, что я одинока. У меня нет друзей, мне не на кого положиться. Нет, я конечно, и до этого момента это понимала, но во мне стоял какой-то внутренний блок, который не давал мне до конца этого признать. Сейчас я понимаю, что была просто роботом. Кроме того, после смерти Олега я как будто выпала из жизни. Замечательно просто! Робот, выпавший из жизни.
– Отлично. Теперь ответь мне вот на какой вопрос: на тебя-то саму можно положиться?
Девушка молчала.
– Не молчи. Как ты думаешь? Здесь нет правильных или неправильных ответов. Мы просто разговариваем.
– Я не знаю, – ответила девушка.
– Ты знаешь. Просто ты снова не хочешь признать правильный ответ.
Лиза молчала. Взгляд ее был туманным и устремленным в одну точку перед собой.
– Но на самом деле все просто. Мы снова возвращаемся к началу. И я снова повторяю, что ты сама себя закрыла от людей. Ты сама не доверяешь людям и миру. Ты сама не хочешь никого впускать в свой мир. Ты сама не сделала ничего, чтобы быть другом. Поэтому ты одинока, и у тебя нет друзей. И, да, Лиза, тебе нельзя доверять. Как можно доверять человеку, который не может отдавать и делится душевным теплом? Мир открыт для всех, моя дорогая, но ты закрыта от мира. Мы уже выяснили с тобой, что все это происходило, потому что ты не умела и не хотела поступать иначе. С этим мы разобрались. Но все-таки в чем еще твоя беда?
– Олег. Он меня оставил, – прозвучал тихий ответ.
– Когда ты прекратишь винить его в своем одиночестве?
– Он меня бросил.
– Он не бросал тебя, он умер, так сложились обстоятельства. Такова его судьба.
Тут Лиза словно вышла из оцепенения вскинула голову и прокричала:
– Он не хотел бороться. У него был шанс, но он не боролся с болезнью! Он должен был!
Затем понизив голос, она продолжила:
– Понимаешь, он был единственный, кто меня понимал. Кто всегда был рядом, кому я раскрылась, с кем я была собой. Я не могу смириться с этой потерей. Он должен был бороться…
– Кому? – уточнил Голос.
– Что кому? – не поняла девушка.
– Кому он должен был?
– Нет, не кому, а ради чего! – резко возразила Лиза.
– Ну, хорошо, пусть будет так. Ради чего он должен был?
– Ради меня, ради себя, – немного, притихнув, пробормотала она.
– Хм… интересно как получается. А что должна была ты?
– Я не понимаю тебя.
– Что должна была ТЫ ради него?
Снова молчание.
Девушка опустила голову и просто смотрела в пол. Шли минуты. Хранитель не нарушал этой мертвенной тишины. Именно сейчас в ней рождалась истина, которую Лиза долгие года прятала в самые глубокие отделы своей памяти, сердца и души. Именно в этот момент она вспоминала последние дни общения с Олегом. Вот только в этот момент, после этого, казалось бы, простого вопроса, она поняла, что все ее поведение с ним было пропитано очередным проявлением её эгоизма. Она думала только о себе, о том, что ей будет плохо без него, что она будет страдать, что она потеряет свой смысл. А каково Олегу было в тот период? Она и не думала. В те дни девушка жалела только себя. Лиза осознала, что всю вину, злость и обиду она полностью сложила на любимого человека, который лишь нуждался в ее поддержке, внимании и понимании. Перед ее глазами начали мелькать сцены последнего года их общения, где она постоянно закатывала истерики, кричала и плакала от своего бессилия перед ситуацией. Она обвиняла его в бездействии, а ведь должна была просто быть рядом и принять его решение. А что делал Олег? Он просто молчал. Сейчас молчала и она.
В этом безмолвии Лиза провела около часа. Картинки мелькали и мелькали перед ее глазами. Кричащая в слезах Лиза и спокойный Олег. И тут снова голос:
– Что ты ему дала в последние минуты его жизни?
– Боль,– не поднимая головы ответила девушка.
– Наконец-то ты и это поняла.
– Как мне жить с этим дальше? Ведь я не могу ничего исправить.
– Лиза, исправить ты должна себя и свою жизнь. Все, что, сейчас происходит, дано тебе для познания своей души. Ты ведь прекрасно понимаешь, что Олег никогда не держал за это на тебя зла. Твоя задача исправить себя. Принять, то, что ты сегодня поняла. И у тебя все прекрасно получается. Переродись. Твое осознание наступило. Но есть еще один вопрос. После всего этого. После всего того, что ты сегодня в себе открыла, хочешь ли ты двигаться дальше?
– Что это значит?
– Это значит, что наступило время твоего следующего испытания. Итак, моя дорогая, пришло время выбора. Я открою занавес перед тобой: когда ты ехала в автобусе, водитель не справился с управлением. Произошла страшная авария, пока ты спала. Не приходя в сознание, ты впала в кому, и на данный момент твое состояние критическое. Кроме того, во время обследования врачи обнаружили опухоль головного мозга. Какая это опухоль и возможно ли лечение они пока не знают, сейчас они пока борются за стабильность твоего состояния. А ты, в свою очередь, должна решить, будешь ли бороться за свою жизнь или закончишь ее здесь и сейчас, так и не познав, что быть человеком, это и есть истинное счастье. Продолжишь ли ты свой путь в поисках предназначения дальше, либо останешься здесь, так как для тебя всегда было проще оставить ситуацию. Единственное с чем ты пыталась бороться, это ситуация с Олегом, но и она потерпела крах. Что ты выберешь, Лиза?
Девушка медленно подняла голову на дверь, взгляд ее не выражал абсолютно ничего.
– Ты шутишь, – спокойно произнесла она.
– Нет, я абсолютно серьезен.
– Как я могу сделать такой выбор?
– Наша жизнь – это бесконечный выбор. Ты постоянно пыталась избежать этого. Плыла по течению, как бревно по реке и останавливалась у берега, к которому тебя прибьет. А как только ты столкнулась с горем ты и вовсе сломалась. Бревно вышло в открытое море, попало в шторм и сломалось. Ты не вынесла этого. Хотя прекрасно должна понимать, что после бури всегда наступает ясная погода.
– Нет, это невозможно…Это невозможно, – шептала девушка, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону. – Что меня ждет дальше? – спросила она.
– Как я могу тебе дать ответ на этот вопрос? Этого не знает никто. Но ты узнаешь, если пройдешь сквозь свой страх, свое отношение к миру, людям.
– А что будет, если я умру?
– Этого я тоже не знаю.
– Что же мне делать? Я разбита, ведь я так долго уговаривала Олега продолжить лечение, чтобы жить. А сейчас я на его месте и не знаю, что мне делать. Это не справедливо.
– Лиза, вот это как раз и есть справедливость, – проговорил голос. – Ты винила Олега за его выбор, но откуда ты можешь знать, что лучше для человека? Какими такими знаниями ты обладаешь, что можешь осудить чужие взгляды, неважно какими они являются? Запомни, каждый уникален, и ты в том числе. У каждого есть право принимать решение, а уж правильное оно или нет, судить уж точно не тебе.
– Но мы любили друг друга! Я имела право на голос, – пыталась возразить Лиза.
– Да, конечно, право на мнение имела, но на осуждение нет.
– Что будет, если я решу жить?
– И на этот вопрос я не знаю ответа.
После короткого молчания, Лиза проговорила уверенным голосом.
– Знаешь, мне не нужно время на раздумья, потому что я выбираю жизнь. Если это все со мной происходит, пусть даже в моей голове, то я должна жить. Я поняла. Все не просто так.
– Это твой выбор. Я рад, что ты приняла решение. Дверь открыта, – ответил Хранитель.
– А ты? – спросила девушка.
– Что я?
– Куда ты денешься?
Неожиданно мужчина засмеялся. Смех был добрым и чистым.
– Милая, девочка, я это ты. Я часть тебя. Мне некуда деваться. Помни обо мне, а главное научись слушать. В любой ситуации старайся меня услышать, а слушая меня, значит ты слушаешь себя.
Девушка встала и не торопясь подошла к двери. Крепко держась за ручку, так, как будто боялась, что дверь исчезнет, она окинула комнату взглядом, улыбнулась и прошептала.
– Спасибо.

8.

Открыв дверь, Лиза с легким сердцем шагнула вперед. Полная темнота, настолько глубокая, что не видно было даже собственных рук, поднесенных близко к лицу. Девушка не знала, куда ей идти, она просто пошла прямо. Медленно, но верно, продвигаясь сквозь мрак.
Так она шла очень долго, но при этом ни разу не остановилась, не испугалась и не повернула назад. Она даже не выставляла руки вперед, как это делают дети, играя в жмурки, что бы ощупать то, что находится впереди. Шагала уверенно и спокойно, улыбаясь просто так.
Шла она долго, пока не ощутила перед собой стену. Потрогав ее руками, она обнаружила, что в стене есть дверь. Найдя ручку, Лиза дернула за нее и открыла. Свет ослепил ей глаза. Привыкнув к нему, она поняла, что вернулась в комнату, с белым кафелем. Только в ней произошли некоторые изменения: дверь была только одна, та через которую она вошла; вместо стульев была кровать.
– А где же выход? – вслух спросила Лиза.
Не услышав ответа, она попробовала открыть ту дверь, через которую пришла сюда, но она оказалась уже закрытой.
– Ничего не понимаю.
Походив по комнате, обшарив стены, в поисках какой-либо лазейки, Лиза без сил села на кровать. Посидев минут пять с чувством усталости, девушка легла и уснула глубоким сном.
Проснувшись, Лиза обвела взглядом комнату. Она все еще была там же, на этой же кровати, но вокруг нее было множество медицинской аппаратуры, вся она была в различных проводах и даже не могла двигаться. Во рту у нее была интубационная трубка, которая не давала ей возможности что – либо произнести.
Мысленно улыбнувшись, она подумала: «Я ВЕРНУЛАСЬ». В голове ее всплыло любимое стихотворение Иосифа Бродского, которое она с все с той же улыбкой на лице вспоминала строчку за строчкой.

Слепые блуждают ночью.
Ночью намного проще
перейти через площадь.
Слепые живут наощупь,
трогая мир руками,
не зная света и те́ни
и ощущая камни:
из камня делают стены.
За ними живут мужчины.
Женщины.
Дети.
Деньги.
Поэтому
несокрушимые
лучше обойти стены.
А музыка — в них упрётся
Музыку поглотят камни.
И музыка умрёт в них,
Захватанная руками.
Плохо умирать ночью.
Плохо умирать наощупь.
Так значит слепым — проще.
Cлепой идёт через площадь.


Татьяна ТВОРОЖКОВА

Стихи писала со школьных лет. Окончила Литературные он-лайн курсы А. В. Воронцова и неожиданно для себя увлеклась прозой. Сейчас нахожусь на пенсии.
Проживаю в Москве.

ЧИТАЮ ДОСТОЕВСКОГО

Читаю «Дневник писателя» и мое воображение являет невиданные горные вершины с многочисленными выступами. По выступам легко взбираться, вершина покоряется, все сияет в солнечном свете, и внизу все кажется маленьким, но озаренным солнцем, оно не теряет привлекательности и расположения к себе. И солнце, и свет – ясность. Писатель видел людей яркими и серыми, блуждающими в социальных лабиринтах, теряющими Бога и потому они крушат окружение. Злоба, не сама жизнь, толкает на создание социалистических кружков, недополученное утоление своей мести за несправедливое устройство общества, а присмотришься, вот это да! Речь идет об их собственных амбициях.
Испытания свалились на Ф.М. Достоевского в конце 1849 года, когда он, признанный к тому времени писатель, стоял на Семеновском плацу в ожидании казни. Константин Кедров назвал инициацией пережитое Федором Михайловичем, казнь отменили в последний момент, и последний день стал первым днем другой жизни. Прошлое ушло, идеи социализма не привлекали. С Петрашевским он больше не встречался. Теперь его единственная книга – Евангелие. Четыре года только Евангелие, на которое жизни не хватит, чтобы изучить. Эта книга в руках человека с гибким умом – взрыв и куда более опасна, чем социалистические умозаключения. Человек, идущий за строками божьего писания, находит свободу, ему открывается Дух, его же Дух. Непобедимая Сила.
В 1867 году в Женеве Федор Михайлович с Анной Григорьевной посетили второе заседание Конгресса Интернационала, писатель расстроился: «...после того, как все истребится, то тогда по их мнению и будет мир.» Зажигательностью речи пророка не увлечь. Реки крови он увидел за страстными речами.
В «Дневнике писателя» 1873 года Федор Михайлович с грустью говорил, что китайцы видят на 1000 лет вперед, «... там все ясно, здесь же все вверх дном на тысячу лет…» Умеют китайцы подчинять страсти, а нас те же самые страсти гоняют из конца в конец. От любви к ненависти, от свободы к традиции и наоборот. Для страстей закон противоречий не прописан. Такой человек-то Бога утверждает, то Бога отрицает. Вот и складывается хаотично его жизнь. Еще в школьных учебниках, помню, искали лазейку для Раскольникова: среда не та, бедность толкнула на преступление. Но он и в Сибири не раскаялся. Куда уйти от деформированного сознания? Видел силу в том, что совершил, но когда шел на преступление с топором за пазухой, старательно обходил улицы с храмами. Боялся, что Бог повлияет на его самоуверенность. Самоуверенность умеет заслонять разум. У него, героя, нет эмпатии ни к старухе процентщице, ни к ее беременной сестре. А, может, политический смысл в романе скрыт?
Велик Достоевский. Писатель говорил, что раскаяние в глубине глаз у преступников читается, наказание должно быть строгим. Только у общества свои программы, надо ли думать, если стереотипы жизнь упрощают. Скорее всего, система продумана, а винтики (чиновники) и заржаветь могут, и не подойти: параметры не те…
Его герои размышляют («Кроткая»), но замкнутость характера, спонтанные поступки, делают их непонятыми. Ростовщик любил жену, но общение через эго всегда давление. Кроткая, не значит бесхарактерная. Ее бунт привел к трагедии.
Вокруг Достоевского много шума. Я не принимаю сторону тех, кто считает его больным гением, это похоже на дискриминацию. Психически больные агрессивны, жадны, хитры, неискренни, а о доброте и щедрости писателя знают все. Человек правильно сориентированный, психическими заболеваниями не болеет. Стремления к искренности, нравственности вели писателя к Вере. Он не стремился переделать общество, а будил людей. «Если не религия, но хоть то, что заменяет ее на миг в человеке. Вспомните Дидро, Вольтера... и их век, и их веру,» цитата из «Дневника писателя». Причислять его к больным могут те, кто не видит возможности мира. А эпилепсия – красная полоска (черточка) в мозгу. При приступах мозг попадает в измененное состояние, измененное состояние ведет не к идиотизму, а прозрению. Я не говорю о том, как человек во время приступа выглядит, он во время припадка контролировать себя не может. У Федора Михайловича первый приступ замечен после зверского убийства его отца своими крестьянами, и впоследствии – отклик на чье-то некорректное поведение. В романе «Братья Карамазовы» отец рассказал «как жестоко унижал их мать, от этих слов начинается припадок» у Алеши. Разве не подвиг писателя рисковать слабым здоровьем? Не жалел себя, наблюдал, исследовал, задавался вопросом, что все же ведет человека к пропасти. Это тема – риск. Людям дали Бога, но, видно, трудны к открытости дороги. В «Идиоте» князь Мышкин открытый человек, но вырос в Швейцарии и не знал России. Ехал с мечтами о свершениях, а закончилось все быстро и трагично.
Если бы можно было переписать « Дневник писателя» от и до и ничего не говорить, в нем все о нас, а мое усилие свелось бы к переписке, как это делали в монастырях, блаженство; так бывает, когда истинное переполняет тебя. Сейчас 21 век, мечты гения медленно, очень медленно воплощаются. В двадцатом веке возникла психология, в 21-м психология и философия слились, как это у Достоевского. Есть, конечно, люди, которые по-прежнему живут, как умеют, и такое бывает. Произведения Достоевского в большинстве своем о внутреннем человеке, сейчас модно говорить о ядре человека, напряженном и расслабленном.
Федор Михайлович любил Россию, верил в ее будущее. Не придумывал новой системы, тот ли пророк, кто предсказывает, или тот, кто знает что делать? Можно паразитически только требовать от страны, а можно ее жизнью жить. «…я всего только хотел бы, чтоб все мы стали немного получше… Я неисправимый идеалист; я ищу святынь… хоть капельку посвятее; не то стоит ли им поклоняться.»

ПОЩЕЧИНА

Состояние Ильи Григорьевича Эренбурга сродни состоянию человека перед казнью. До злополучной пощечины он и не думал о своем фельетоне. Написал года два назад в духе сегодняшней России. Сейчас 1935 год, на днях Конгресс в защиту культуры, а тут на одной из парижских улиц произошел этот инцидент…
Рука французского поэта, лидера сюрреалистов Андре Бретона, жесткая и сильная, припечатала след на щеке без жалости, все оскорбления из фельетона вылились в удар. В другое время случившееся отрезвило бы, но через несколько дней Конгресс и нужно спасать свою репутацию любой ценой. Вопрос «как» накладывался на все другие вопросы пудовой гирей. Эренбург понимал это новое течение в искусстве, бывал на выставках сюрреалистов, принимал их творческие искания, но так свободно выражаться, как они, родина не позволяла, что делало отношения с художниками формальными. Система создавала условия, при которых ценности не выживали. Не знал Андре Бретон, что достоинство в сталинской стране преследовалось, а словосочетаниями вроде политические спекулянты, грубыми бульварными словами награждают уцелевшую царскую элиту, расправляясь с ней без суда в угоду «Хозяину». Пощечину системе не дашь. Андре Бретон прочел «Сюрреалисты» в Париже и не мыслил так масштабно, да и возможно ли это?
Эренбуг, известный советский журналист, писатель, поэт, кинулся в оргкомитет с жалобами на Бретона, ему сочувствовали, может, потому, что знали Андре Бретона, как скандалиста и никто не выслушал другую сторону? И только Рене Кревель знал, что произошло, и требовал компромисса. Илья Григорьевич не сдавался и обратился к советскому послу, чтобы прислали Бориса Леонидовича Пастернака, которого уважал за непоколебимость, благородство и которого, он знал, примет Запад. Только такой человек сейчас нужен. Равновесие потеряно. Стресс раскаленной стрелой нес вперед и дороги назад теперь нет. Находились оправдания. Хороший поэт и писатель в нем на это время отступили, била тревогу выживаемость. А Катастрофа порхала по Европе, скалясь и властвуя. Тупики, тиски просматривались в углах домов и улиц. Фашизм набирал силу. Да и забыть, что еврей, не дадут, что для той поры предосудительно, даже преступно. Паника стучала в висках в такт пульсу.
Илья Григорьевич тяжело перенес известие о смерти Рене Кревеля, которого нашли дома лежащим на полу у газовой плиты с открытыми конфорками.
На Конгрессе с опозданием появились Борис Пастернак и Исаак Бабель. Борис Леонидович, растроганный теплым приемом участников, через много лет напишет роман «Доктор Живаго» на подъеме смелости и благодарности за признание. Расслабится. Забудет об осторожности. За роман присудят Нобелевскую премию, как припечатают предательство Родине. «Сор из избы» хорошее название момента.
Не те ли страсти, пережитые Ильей Григорьевичем Эренбургом перед конгрессом, будут выжидать много лет, подкараулят Бориса Леонидовича Пастернака для кары земной? Прижатые волевым усилием одного человека, они взвивались фонтаном и пали роком на других. Оказались рядом. Обладают ли люди властью отменить последствия содеянного? Могут ли предвидеть? Напряжение и страсти ослабляют, управляют человеком, в таком состоянии он и себе не распорядитель.
Made on
Tilda