ЕЩЕ РАЗ ПРО ЛЮБОВЬ

За окном дуновение ветра звучало, как предвестие пугающего явления. Первые октябрьские заморозки дали о себе знать. Растения потеряли свои яркие краски. Серая и черная палитры разлились по всему земному пространству. Казалось, что все вокруг погрузилось в печаль. Окрашены этим траурным оттенком были и глаза прекрасной девушки, что глядела в окно в своей каморке. Глаза как отражение человеческого состояния явно показывали, что что-то волнует ее естество. Она мысленно рассуждала о том, как быстро меняется пейзаж за окном, что этапы человеческой жизни проносятся столь же неуловимо. Да, они несутся куда-то вдаль из-за воздействия времени, которое никто остановить не в силах. Это явление чрезвычайно пугало. Мы, люди, счастливы, пока вокруг нас вяло-текуче развиваются радостные события, но, как только быстро грядут тяжелые перемены, то можем потеряться. Обстановка за окном реагировала аналогично. Но в этот раз грусть эта была, казалось, не обычным временным сном природы, а предзнаменованием чего-то большего. То есть каких-то масштабных неотвратимых событий. Близилось время наступления февральской революции. Невероятно пугающего и кровопролитного периода в истории России. Нашу героиню предупредили ее родители заранее, что необходимо принять меры по спасению ее жизни. Они объяснили, что ей и думать нельзя ни о чем, кроме подготовки к свадьбе за хромоного алчного бедняка. Все это было против ее воли. Не в том плане, что она чуралась работы и скудости, а в том, что не люб был ей этот мужчина. Она была не из тех высокомерных особ, что противятся любому труду и только и знают, что набивать от и до свои животы и карманы изобилием чего-либо. Поделиться своими переживаниями ей было не с кем. Никто не считался с ее мнением. Будучи единственной дочерью и самым старшим ребенком у своих родителей, она, как правило, должна была волочить на себе многие заботы по дому. Да, она была нужна своим маме и папе, они любили ее, но, как правило, любовь эта была больше потребительской. Воспринимать юную девушку как ресурс или деталь их задумки, а не как личность с собственным мнением и чувствами, считалось верным решением. Происходило это раз за разом на протяжении всей ее жизни. Она смирялась, ибо повиновение родительской воли было непременной чертой характера любой христианки. Анисья так и была названа по православным святцам, что говорило о набожности ее семьи и двух чертах значения имени «исполнительная» и «успешно совершающая». Установленное, а вернее, пока еще задуманное намерение шло вразрез с ее видением ситуации. От всего этого ее прекрасная фигура сжалась, и потому лоб коснулся промерзлого стекла оконной рамы. Она приняла такое положение не сколь от холода, а выходит, что склонила голову над злым роком. От безысходности, от разочарования в своей доле и посему, что отныне на судьбе ее будет поставлен крест. Анисья Луговая припомнила так же все составленные ранее мечты о благополучии с настоящим возлюбленным. Оттого уста ее во время последней их встречи попросили навестить несчастную невесту в последний раз. Она хотела успеть «надышаться» хотя бы одним мигом с Федором Архиповым, перед тем как брак с тем омерзительным человеком катастрофически разрушит ее наружность. А внешние данные этой представительницы среднего класса являлись чем-то очаровательным, превосходным! К тому же внешность ее и Федора была сходной! Время от времени смотря на себя в зеркало, она понимала, что это доставляет ей удовольствие. Их черные очи сияли блеском молодости и этакой игривости, а густые темные локоны сверкали нотками эстетической утонченности. После взгляда на свое отражение опять же всплыл в памяти только он один.
Анисья переключила все свое внимание на часы. Мужчина ее сердца опаздывал. «Должно быть, его поймали», – прозвучала строчка на подсознательном уровне, равносильная крушению самой значимой надежды! Хотелось закрыться от всего мира, спрятаться, исчезнуть. Руки сами потянулись закрыть глаза и расплакаться от сильных негативных эмоций. Но тут завесу грусти и кромешной темноты, созданной руками, распахнула чья-то неведомая сила. Ах, это должно быть Игнатий Худяков! Он последнее время зачастил заходить к ней без спроса и хватать за руки с безумными воплями: «Ты мне принадлежишь, баба! Не противься!» Гурьба мурашек промчалась по всему телу. Молодица пересилила себя, чтобы сызнова взглянуть на безобразное лицо, нет, даже не лицо, а рыло этого поганого человека. И тут зеницы рассмотрели, уловили раньше слуха обличье Федора. Из завесы слез темноволосая девушка не сразу пришла в себя и поняла, кто перед ней.
– Аниска, здравствуй, моя ненаглядная Аниска! – расцвела улыбка молодого белогвардейца.
– Федор! Это ты, мой голубчик! – упала в его объятия любушка.
На что юноша тепло рассмеялся и поддержал ее фигуру. С этого самого мига он точно понял, что больше не допустит когда-либо им разлучиться, ибо этот вариант крайне не для них. Он ясно осознавал, как важно им не терять друг друга. Он и она – это как две половинки одного целого. Ибо столько ж в этих двух персонах доброты, искренности и понимания. Всего этого было так чрезмерно в их разгоряченных святостью сердцах, что они одаривали этими положительными качествами и всех людей вокруг. Им не хотелось ни боли, ни крови, ни участия в какой-то бессмысленной вражде, разворачивающейся с невообразимой и воистину губительной поспешностью. Так что, оставив своих близких в безопасности под присмотром проверенных людей, они с полной уверенностью отправились воплотить задуманное. Сев на крепкую, выносливую лошадь, отправились отыскивать возможность пересечь границу с первым потоком некоторых элитных личностей времен последнего заката Российской империи. По итогу все сложилось как надо, без сомнения, сам Всевышний опекал беглецов на всем пути. После их прибытия во Францию волею судьбы их конечным пунктом и дальнейшим пребыванием вплоть до самой смерти стал Париж. Это неудивительно, поскольку именно этот город в те времена получил прозвище центра русской эмиграции. Как, впрочем, и наряду с мегаполисами Ницца, Канны, Ментон, а также с пригородами Сен-Женевьев-де-Буа, где и ныне находится знаменитое русское кладбище. От начала жизни и вплоть до последнего вздоха жители тех мест смотрели на ситуацию по-своему. Ведь нет смысла как такого в каких-либо отвратительных и агрессивных событиях, в которых намеренно требовали принять участие. Все те сбежавшие богачи как нельзя ярко доводили до своего сознания произошедшую трагедию. Так и наши герои. Они отреклись от своих богатств и во имя своей любви абстрагировались к нищете. Конечно, было трудно привыкнуть к новым условиям жизни и помимо прочего в незнакомом месте, где ты «чужой», а не «свой». Но упростило этот этап таинство венчания. Их любовь ныне еще больше окрепла и преисполнилась с новыми силами. Эта пара моложавых зажиточных крестьян не сколь опасалась репрессий, а то, что кто-то мог нарушить их общее благоденствие. Ведь самое худшее, что может быть в нашем мире, – это угасание любви. Кстати, говоря об этом величайшем чувстве, не лишним будет напомнить читателем о нем еще раз. Испытывая сами удовольствие, восторг и тихое блаженство, Анисья и Федор Архиповы не забывали молиться за своих близких людей, пребывающих в ужасном месте. Таким образом, на постоянной основе звучали имена родителей наших влюбленных, а также трех маленьких братьев нашей главной героини. Осознавала она, что всегда будет хранить в своей крепкой памяти, ну и, разумеется, более того, в беспредельно-любящем сердце. Ее душа незыблемо хранила имена: Афанасий, Илларион, а также самого младшенького – Порфирий. Самого меньшого она лелеяла больше остальных, ибо Порфиша слабеньким мальчиком уродился. Именно сила молитвы ставила его на ноги каждый раз, что было настоящим чудом, а кроме того доказательством Величия Иисуса Христа. Как любил и любит нас наш Спаситель, так и мы обязаны следовать этому правилу. Важно распространять благорасположение вокруг. Мы люди, и каждому из нас естественна должна быть человечность!

У ЛЮБВИ НЕПРОСТАЯ СУТЬ

Человек смотрит в зеркало и видит царя. «Я – мой царь, и нет надо мной других царей!» – думает он. Но человек не всесилен, как ему кажется, и царь, а точнее, царица, у него всё-таки есть.
Ни перед кем человек не преклоняет колени. Кроме любви. Человек – раб любви. Владея и управляя человеком, стало быть, любовь владеет и управляет всем, что происходит в мире.
Любовь, в свою очередь, многолика: то безумна, то трогательна, то целебна, то жертвенна. Она до такой степени парадоксальна, что иногда непонятно, почему же люди назвали это любовью. Вот и получается, что у любви непростая суть, и у каждой сути свой хранитель.
В чём суть любви Пенелопы? На первый взгляд, вопрос странный. Пенелопа ждёт Одиссея в течение долгих лет, отказывается выходить замуж за кого-либо другого – только один в её мыслях. Уверенность в возвращении мужа даёт ей силы надеяться и терпеть алчность, жадность женихов, жертвой которых становится её дом. Вот она – преданность, торжествующая в беде, как доказательство любви.
Однако это непробиваемая аргументация. Такая очевидность мешает понять глубину чувства загадочной Пенелопы. Чтобы расколоть половинки этой раковины и прикоснуться к перламутровому жемчужному шарику, понадобится не привычный грубый молоток, а особый, хрупкий инструмент – другая тайна. И тайна меня нашла.
Эта тайна – апостол Фома, которого почему-то прозвали «неверующим», но для меня он искренний и трогательный. «Пойдём и мы умрём с Ним», – так он один призывает других апостолов (опасавшихся, что Христа могут арестовать первосвященники) пойти в дом Лазаря вместе со Спасителем (Он шёл воскресить своего друга). Разве осознанное желание отдать жизнь за того, кого любишь, нельзя считать знаком истинной любви? А проходить каждый день через пыльное серое облако сомнений и выходить из него непобеждённым, как Пенелопа, и верить до последнего, как Пенелопа, в то, что любимый жив и непременно вернётся, – не подвиг ли большой любви?
Вдруг всё покрывается инеем. Приходит зима. Фома морально уничтожен, раздавлен смертью Христа. У апостола отобрали смысл его существования, то, ради чего он ходил по земле, ради чего он дышал и был готов умереть. Теперь ему нечего терять; не осталось никого и ничего, за что бы он мог пожертвовать собой.
В конце концов, душу Фомы истощило мгновение, душу Пенелопы – годы ожидания. Оставалась только надежда.
Грянул гром, и надежда осуществилась: Христос воскрес, а Одиссей вернулся на родной остров Итаку. Но глаза Фомы и Пенелопы остаются закрыты. «Всё я, однако, тому, что ты о нём сказала, не верю», – признаётся Пенелопа служанке Евриклее, когда та рассказывает о прибытии мужа. Сын Пенелопы Телемах упрекает мать в непризнании отца: «Ты сердцем бесчувственней камня». Даже Одиссей, поражённый холодностью жены, говорит, что у неё «жёсткое сердце». Когда же апостолы делятся с Фомой великой радостью, он тоже будто не слышит, что его любимый Учитель победил смерть. И Пенелопа, и Фома любят, но не верят. Почему?
Они, как хранители своей любви к мужу и к Учителю, боялись, что всё, о чём они узнали и чем они дорожили, слишком хорошо. Если бы полученные новости оказались вымыслом, то они бы погибли. Слишком сильно любили. В тот момент, когда Пенелопа и Фома обдумывали произошедшее, их разрывало изнутри: Фоме, как никому другому, хотелось всем существом, чтобы Христос воскрес, так же, как Пенелопе хотелось возвращения Одиссея. Но они не могли так рисковать своей любовью просто из-за того, что им хотелось верить в её присутствие рядом с ними.
Спасает новая надежда, которая рождается не столько из любви, сколько из сомнения. Но спасает.
«Пока не увижу, не поверю», – говорит Фома. И идёт, чтобы увидеть, и убеждается, прикасаясь к ранам Учителя, и произносит: «Господь мой и Бог мой!» В свою очередь, Пенелопа просит Одиссея: «В горницу выставь большую кровать». И она тоже убеждается, когда слышит речь Одиссея: «...заключается тайна в устройстве этой кровати. И я, не кто иной, своими руками сделал её». Хорошо то, что хорошо кончается.
Одна тайна стала ключом к иной. Любовь Пенелопы, как и любовь апостола Фомы, сочетает и преданность, и боль, и счастье. Такая любовь выше самих тех, кто любим, и её не меняют на надежду, пусть даже на ту, которой суждено сбыться. Наверное, в этом и заключается трогательность и величие этой любви.
А любовь Данте к Беатриче? Неужели вся её суть заперта лишь в бесконечном обожании? Мне кажется, когда Данте осмелился вознести возлюбленную до той вершины, где находились Богоматерь и ветхозаветная Рахиль, он отнюдь не был опьянён культом рыцарства. Превратить несравненную Беатриче в прекрасную даму – одну из многих – слишком мелко для Данте. Для него Беатриче не идол и не кумир, а воплощение божественной путеводной нити, которая берёт начало из космического центра – Рая. Когда она обвивает сердце, у человека появляется путь, а значит, надежда на спасение души.
Любовь находит Данте в сумраке, у подножия Ада:
Земную жизнь пройдя на половину,
я очутился в сумрачном лесу...
Он (точнее, его душа) оказался в пустыни, откуда давным-давно убежал последний ручей; где земля омертвела, покрылась трещинами и застыла: «Оставь надежду, всяк сюда входящий». Но именно в этой пылающей адским огнём пустыне, в Аду, где мучаются морально и физически, любовь-нить вселенским чутьём находит того, чьё сердце она обвивает. Так Вергилий, римский поэт, передаёт Данте слова Беатриче:

Мой друг, который счастью не был другом,
В пустыне горной верный путь обресть
Отчаялся и оттеснён испугом.
Такую в небе слышала я весть;
Боюсь, не поздно ль я помочь готова,
И бедствия он мог не перенесть.
Иди к нему и, красотою слова
И всем, чем только можно, пособя,
Спаси его, и я утешусь снова.
Я Беатриче, та, что шлёт тебя;
Меня сюда из милого мне края
Свела любовь; я говорю любя.

Беатриче, нить Данте, несмотря на огромное расстояние между Адом и Раем, почувствовала напряжённо застывшую тень на сердце любимого – тонкая вибрация передалась по нити снизу вверх. И любовь начинает разрушать тень, вести от Луны к Солнцу, от тьмы к свету. Сначала она посылает Вергилия, таким образом благополучно проводит Данте через девять кругов, затем – через Чистилище. Данте следует своей любви, своей нити всё выше и выше...

В Раю Беатриче сидит рядом с Рахилью:
Под ней Рахиль ты обнаружишь взглядом.
Глаза ступенью ниже опустив,
И с ней, как видишь, Беатриче рядом.

Эти строки – обращение Данте к нам. Он говорит о том, что любовь не только «движет солнце и светила». Беатриче для Данте стала одновременно и сердцевиной, и частью общей Высшей Любви. Найдя свою Беатриче, свою любовь, свою нить, каждый может прийти туда, куда пришёл Данте – в Рай, и будет там принят. Беатриче нужна Данте, чтобы духовно подняться. Каждый из нас – Данте, которому нужна Беатриче. Каждому для спасения нужна любовь.
Хочу рассказать об ещё одной любви. Раньше её история казалась мне печальной из-за мимолётности этой любви, её некой незавершённости, просто невозможности быть и процветать на этой земле. Поэтому я соглашалась с тем, что «Ромео и Джульетта» – это трагедия, ведь в ней любовь, я думала, умерла.
То есть самое светлое, чистое, что было на этих страницах, исчезло. Мне это казалось невероятным, невозможным, слишком жестоким по отношению к любви и ко мне – несчастному читателю, чьё сердце разрывалось не на мелкие кусочки, а на крупные куски.
А сейчас я со спокойной совестью (но по-прежнему с неспокойным сердцем) могу сказать, что «Ромео и Джульетта» – это комедия, потому что любовь здесь – жертва, после которой в мире наступает мир. К сожалению, если бы любовь не была распята, если бы самое совершенное чувство не было бы убито, уничтожено, то, скорее всего, всё было бы страшнее. Но, к счастью, любовь всё-таки спасла мир, где некогда враждовали Монтекки и Капулетти.
Главный вопрос заключается не в том, почему они боролись друг против друга, а что могло бы их остановить? С одной стороны, ничего. Драка на площади в Вероне (1 акт, 1 сцена) – первое доказательство «искренних» отношений между двумя семействами. Князь, чтобы их успокоить, говорит: «Итак, под страхом смерти – разойдитесь!» Если бы и Монтекки, и Капулетти действительно испугались за их дальнейшее существование (я имею в виду, прежде всего, глав семейств), после этих слов они бы сразу же задумались о том, как им добиться дружбы с врагами. Но эти страшные слова все пропускают мимо ушей, лишь Монтекки интересуется, «кто сызнова затеял этот спор».
Получается, что Монтекки (так же, как и Капулетти) не боятся за свою жизнь, а раз (как бы невзначай) появляется слово «сызнова», то не бояться они привыкли уже давно. Настолько давно, что кто-нибудь из представителей обоих родов уже погиб в результате вражды. Потому что никто ничего не боялся.
Однако леди Монтекки тут же после объяснения Бенволио спрашивает: «А где Ромео?.. Он правда невредим?» Получается, два главных вопроса, которые на самом деле волнуют семейства (и у Монтекки, и у Капулетти логика в данном случае одинакова): кто для них представляет опасность и что с их детьми.
Фраза «под страхом смерти – разойдитесь!» станет пророческой. Самое страшное то, что подразумевается не смерть кого-либо из Монтекки или Капулетти, не глав семейств, а гибель их детей. Никто этих слов не услышал, ни один не понял, о чём шла речь и чего нужно было действительно бояться. Это первый знак того, что что-то должно случиться.
И вот в Вероне, в городе, кипящем в потоках взаимной ненависти, вопреки всем мыслимым и немыслимым правилам, происходит то, чего просто не могло бы быть без высшего провидения. Рождается спасительная любовь, которая потом всех объединит. Но некому объявить эту благостную весть – в Вероне много ушей, да большинство лишь кажутся слышащими. Это второй знак.
Третий знак – смерти Меркуцио, друга Ромео, и Тибальта, племянника леди Капулетти. С этого момента события в повествовании как будто ускоряются (изгнание Ромео, мнимое отравление Джульетты), словно торопят наступление жертвоприношения, потому что иначе погибнут ещё больше представителей семейств, и вражда никогда не прекратиться.
Наконец, свершается самое страшное событие в жизни Монтекки и Капулетти – родители видят мёртвые тела своих детей. Нельзя задавать такой вопрос, но действительно ли то, что произошло, страшно? Ведь впервые бывшие враги стоят вместе и не ненавидят друг друга. Впервые за столько лет они начинают понимать друг друга.
Сейчас враг чувствует врага так, как ни один человек, пусть даже самый лучший на свете, не смог бы прочувствовать всю глубину его боли. Каждый мысленно извиняется перед другим за эту боль, одновременно прося прощения за смерть не просто чужого ребёнка – за смерть ребёнка врага! И извиняясь за смерть детей, враги в итоге просят прощения за всё. Они понимают, что если раньше их борьба имела смысл, то теперь он есть только в прощении. Любовь сделала своё дело – в Вероне наступает мир. А мир – это всегда добро и свет. Или настоящая комедия…
Кто-то однажды сказал, что каждому воздаётся по его вере. Но всё сводится к тому, что каждому воздаётся по его любви. Для кого-то любовь выше надежды, для других она путеводная нить, а иного любовь сама наказывает за неверие в неё, однако после всё же приносит мир. Нет у любви лица с одним неизменным выражением. Она подобна лицу человека, которое неуловимо: то весёлое, то печальное, то гневное, то ласковое. Поэтому, когда мы смотрим в зеркало, мы видим всю эту суть себя. И в ней, безусловно, отражается любовь.

БОЛЬШАЯ МЕДВЕДИЦА

Тамерлан выключил компьютер. «Уфф!» – образ Розы Доусон кружил голову. Юноша подкатил коляску к окну, вжал ладони в пуховики поручей и принялся наблюдать, как сквозь дырочки в межгалактическом решете сочится ярчайшая энергия жизни. Тамерлан отыскал созвездие Большой медведицы. Декабрьскими вечерами оно подплывало к посёлку Соколиная гора так близко, что можно было встать на подоконник, распахнуть окно и, ухватившись за оконную раму, дотянуться до каждой из семи звёзд вселенского семисвечника!
– Сегодня семнадцатое декабря… – произнёс Том.
Два года назад в злополучный день семнадцатого декабря случилась автомобильная авария. Четырнадцатилетний Тамерлан Гулиев (Тамик, Том) должен был погибнуть в одной страшной давильне с родителями, сестрёнкой Адой и водителем Ростиславом Евгеньевичем, но по тайной причине оказался «круглым счастливчиком» – выжил, отделавшись переломом позвоночника и десятком других менее тяжких увечий. Год провалялся в госпиталях, вернулся домой в инвалидном кресле, зато получил возможность самостоятельно передвигаться, брать книги, читать, но, главное, работать с компьютером. Тогда же Тамерлан впервые увидел в окне Большую медведицу.
– Роза, как прекрасно, что смерть на коснулась тебя! – улыбнулся юноша, разглядывая небо.
Он перекатил коляску к рабочему столу и снова включил компьютер. Сердце Тамерлана учащённо билось. Шестнадцатилетний инвалид ощутил сладкую боль любовного томления. «Любовного? – улыбнётся читатель. – Где нет живого ощущения женщины, разве может возникнуть полноценное чувство любви? Кинокомпьютерное влечение к Розе – это скорее порождение ума, иносказание о любви, чем любовь. Чувство восторженной подростковой экзальтации могла вызвать греческая статуя Венеры или Даная великого Рембрандта. Доусон была социально ближе. Подумаешь, каких-то сто лет! Наверняка ещё живы деревья, в тени которых Роза читала книгу. Быть может, это обстоятельство и определило сердечный выбор Тамерлана – он влюбился в «ближайшую» (пусть не в пространстве, зато по времени) прекрасную незнакомку, в социальную норму современного женского абсолюта, в ощущение красоты, проще говоря, влюбился в собственную любовь!
Что может быть пагубнее виртуального чувства? Живое касание рук, губ, перешёптывание наедине, взаимная молчаливая нега – разве может всё это быть и не быть одновременно? В одном из стихотворений Поля Элюара есть слова: «Наши руки забыли друг друга, наши ноги забыли друг друга…» Элюар утверждает: близость онлайн – насмешка над этикой любви, уродливая подмена небесной благодати интересами ума и тайными каверзами плоти.


* * *
Семья Тамерлана принадлежала к управленческой верхушке азербайджанкой диаспоры. Имела большой и красивый дом в ближнем Подмосковье. Тамерлана обслуживала давняя родительская прислуга – родовитая татарка Айгюль. После гибели хозяина добрая женщина не покинула дом Гулиевых, но по предложению родственников отца продолжила службу в качестве домоправительницы. По возвращении из больницы юноша поступил в её нежное любящее распоряжение.
Айгюль была женщиной чуткой и наблюдательной и, конечно, не могла не заметить происходящих с юношей перемен. Несколько раз она пыталась расспросить Тамерлана как бы ни о чём, вызвать его на откровенность. Но всякий раз юноша отвечал уклончиво с желанием закончить разговор. «Бедный мальчик, – шептала опечаленная женщина, прикрывая дверь, – как он далёк от всех нас!..»
Какое-то время состояние виртуальной влюблённости соответствовало трепетным ожиданиям Тамерлана. Но скольжение ума тягостно для человеческой психики. В сознание юноши закралось сомнение: он, пожизненный инвалид, лишённый физического общения с миром, вообразил себе бог знает что! Разве телесный урод имеет право на чувственные фантазии?

* * *
Айгюль жила в доме Гулиевых с дочерью Беллой, четырнадцатилетней красавицей, рукодельницей и резвушкой. Белла ежедневно виделась с Тамерланом, однако замкнутость одного и материнский пригляд за другой препятствовали общению сверстников.
В один из дней Айгюль встала чуть позже обычного и, чтобы сэкономить время, отправилась на рынок одна, переложив на Беллу утреннюю уборку в доме. Лишь только за матерью закрылась дверь, девушка поспешила на второй этаж к комнате Тамерлана.
– Можно?
Приборка «под присмотром» юноши развеселила её. Белла позволила себе немного пошалить, вернее, пококетничать с инвалидом, о чём раскаялась в тот же день и едва не пожаловалась на себя матери. На следующее утро она вошла в комнату Тамерлана, стыдливо опустив голову. Едва девушка приступила к уборке, Том окликнул её:
– Белла, какая ты вчера была смешная!
Он хотел как-то иначе выразить своё воспоминание. Нет, конечно, резвушка не была смешной, она была…
– Смешная?! – вспыхнула девушка и уже подняла веник, чтобы хорошенько отдубасить наглого мальчишку, но в этот миг в комнату вошла Айгюль.
– Сегодня ты готовишь завтрак, – сказала она, – иди. Я сама приберусь у Тамика.
Вручив матери веник, девушка выбежала в коридор.
– Что, что такое? – вспыхнула Айгюль, но юная Белла уже мчалась по лестнице на первый этаж, повторяя, будто кусая себя за язык:
– Смешная! Я смешная!..
– Тамик, что это она? – Айгюль повернулась к Тамерлану.
– Я не знаю, – ответил инвалид, – я сказал, что она смешная, а она…
Он вспомнил вчерашнее утро. Белла вымыла пол, сложила разбросанные на столе книги. Затем, как-то странно, вертляво, что ли, подошла к окну и стала стирать с подоконника пыль, то и дело замирая, будто скриншотясь, в позах, «приличествующих» каким-нибудь взрослым топ-моделям. Её забавные силуэты в контражуре утреннего солнца запомнились Тамерлану, как восхитительные огненные печатки! Не дыша, юноша наблюдал за проказами Беллы, а когда девушка обернулась и объявила: «Я всё!» – ему вдруг захотелось плакать. Он сдержался. Но только Белла закрыла за собой дверь, он и вправду расплакался. Том рыдал, не понимая причины собственных слёз. Теперь же, объединив два события в одно, он понял… Ему захотелось невозможного – Беллу!
С того дня в сознании Тамерлана, воспалённом новым, неведомым прежде чувством близости, померкло всё: греческий мрамор, образ библейской Данаи и даже восхитительная Роза из фильма «Титаник». На смену онлайн совершенствам явился живой настоящий объект любви! Пьедестал виртуального наслаждения одним взмахом веника разрушила проказница Белла. Ведь она, в отличие от Розы, могла коснуться его руки, что-то шепнуть, присесть в ногах, помолчать. Просто помолчать! Помечтать о невозможном между калекой и красавицей!
Три дня Белла злилась и под разными предлогами не появлялась в комнате Тамерлана. На четвёртый день злость оставила её. «Как там мой Тамик?» – девушка кокетливо ухмыльнулась и, как бы между прочим, выпросила у матери разрешение на уборку второго этажа.
– Ну, иди… – напутствовала Айгюль, оглядывая дочь, приплясывающую в дверях, подобно норовистой лошадке перед выездкой…

ПОЕЗДКА НА ЭТЮДЫ

Мне только-только исполнилось тридцать пять, а я уже в очередной раз начинала жизнь сначала. По какой-то мистической закономерности каждые семь лет злодейка судьба забрасывала меня в зону турбулентности, а затем выплевывала на обочину жизни.
Семь лет назад я успешно окончила институт, устроилась на хорошую работу и почти сразу счастливо, как мне тогда казалось, вышла замуж. И вот теперь, вернувшись в свою однушку, когда-то подаренную мне рано ушедшими родителями, в одиночестве отметила завершение очень болезненного развода. Я сознательно искала уединения. Меня в этой жизни не привлекало больше ничего. Я казалась себе больной старухой. И впервые мне стало особенно горько оттого, что я пошла на поводу у мужа, так и не решившись родить ребенка.
Я всегда брала отпуск в конце лете, и сейчас он оказался как нельзя кстати. С тихой радостью запихнув в рюкзак термос с чаем и бутерброды, прихватив принадлежности для рисования, я отправилась за город. Больше года, несмотря на протесты бывшего мужа и свекрови, я посещала студию живописи. И я по-прежнему продолжаю думать, что это восхитительно – учиться видеть мир через творческий процесс и с помощью рисунка выражать себя. А сейчас это занятие стало моим единственным лекарством, и я с надеждой ухватилась за него. Уже целую неделю мы с моим мольбертом сновали между шумным городом и едва заметным изгибом маленькой речушки, затерявшейся среди полей и лесов. Но в этот раз я так увлеклась игрой света на воде, что опоздала на обеденную электричку и пришлось возвращаться на вечерней. Сумерки в город еще не окутали, и в парке, через который пролегал мой путь, было многолюдно, всюду сновали дети, дамы с собачками и даже белки без устали выпрашивали лакомство. Но среди этой суеты и шума мне удалось расслышать горькое всхлипывание. Обойдя несколько деревьев и кустов, я вышла к парковой скамье, на которой сидел мальчик лет десяти. Он забрался на скамью с ногами и обхватив руками колени уткнулся в них головой, тихо шмыгая носом.
– Привет, малыш! Что у тебя случилось?
Мальчик поднял заплаканное лицо:
– Я телефон потерял!
– А где ты его потерял?
– Я не знаю. Мы с ребятами играли в прятки, наверное, он из кармана выпал.
– Скоро начнет темнеть и искать телефон лучше завтра, а сейчас иди домой.
– Не пойду. Меня бабушка ругать будет!
– А ты только с бабушкой живешь?
– Да. Мама умерла, когда я был маленький, а папа все время в командировках.
– Тебя как зовут?
– Иван.
– А меня Варя. Послушай, Ваня, а ты свой номер телефона помнишь?
– Да.
– Давай ты мне его скажешь, и я со своего телефона позвоню на твой. Мы будем ходить там, где вы играли, и, возможно, услышим, где звонит твой телефон.
Мальчик обрадовался и сполз со скамейки. Я набрала его номер, и мы медленно двинулись по тропинке, однако прошли совсем не много, когда в густых кустах послышался мелодичный перезвон. Ваня бросился в заросли и вернулся оттуда со своим телефоном.
– Тетя Варя, спасибо вам большое!
– Я рада, что твой телефон нашелся, теперь пошли домой.
Мы с Ваней дружно зашагали к выходу из парка и только теперь мальчик заметил в моих руках небольшой этюдник.
– А вы художница?
– Нет, Ваня, я только учусь.
– Я тоже рисую. Меня бабушка записала в студию «Радуга», она не далеко от нашего дома.
– О, здорово! Я тоже в эту студию ходила. А сейчас езжу за город, рисую с натуры. Нашла восхитительный пейзаж!
– А там есть река? Я бы хотел реку нарисовать.
– Да, есть небольшая, но очень симпатичная речушка.
– А вы можете меня с собой взять?
Я на мгновение задумалась, к такому повороту я не была готова. Брать на себя ответственность за совершенно постороннего ребенка было верхом легкомыслия, но и огорчать Ваню отказом как-то не хотелось. И тут я вспомнила про его строгую бабушку, которая вряд ли отпустит внука в лес с чужим человеком, и согласилась:
– Хорошо. Я еду послезавтра и смогу тебя взять, если бабушка отпустит. У тебя теперь есть мой номер телефона, пускай она мне позвонит.
Мы распрощались возле Ваниного дома, и я, моментально позабыв о нашем разговоре, со спокойной душой вернулась в свою одинокую берлогу.
В это утро я уже заканчивала укладывать краски и кисти, когда зазвонил телефон. Обычно я не снимаю трубку, когда вижу неизвестный номер, но сегодня почему-то ответила:
– Доброе утро, это Варвара?
– Здравствуйте, да, я Варя.
– Меня зовут Аглаида Степановна, я бабушка Вани. Вы действительно хотите взять его с собой на этюды?
Я от неожиданности растерялась и не смогла соврать, что никуда не еду:
– Да, если он не будет мне обузой, – пробубнила я в надежде, что строгий голос передумает вручать мне ребенка.
– Можете не беспокоиться, мой внук совершенно самостоятельный человек. Он уже собрался и ждет вас. Дом вы знаете, а наша квартира – 90, и паспорт не забудьте.
Старушка положила трубку а я, раздосадованная своей несообразительностью, поспешила по указанному адресу. Аглаида Степановна оказалась именно такой, какой я себе ее представляла. Это была высокая, худощавого телосложения пожилая женщина в строгом темно-синем платье с ажурным белым воротником, сколотым тяжелой брошью. На голове, в пучке седых волос, красовался изогнутый гребень. Ваня стоял рядом, радостно переминаясь, уже с рюкзаком за плечами и с папкой для рисования в руках.
–Позвольте ваш паспорт, – требовательно протянула ко мне руку Аглаида Степановна.
Порывшись в сумке, я протянула ей свой документ. Раскрыв его на первой странице, старушка, не спрашивая моего разрешения, сфотографировала ее на свой телефон.
– Это еще зачем?! – попыталась я возмутиться.
– Милочка моя! Я доверяю вам ребенка, а вы за какую-то бумажку переживаете.
Она вернула мне документ и теперь обратилась уже к внуку:
– Чтобы через каждые два часа мне звонил и рассказывал, как у тебя дела!
А затем потребовала от меня полный отчет: до какой станции мы едем и когда вернемся домой.
Мы с Ваней молча выходили из подъезда, предчувствие мне подсказывало, что поездка сегодня будет непростая. Но мои опасения не подтвердились. Мальчик оказался на редкость рассудительный и очень контактный, к тому же у него обнаружились неплохие способности к рисованию. Так что день прошел совершенно незаметно и очень плодотворно. А через неделю мы в Ваней уже в последний раз выбрались на природу. Мой отпуск подошел к концу, а Ивану нужно было собираться в школу. Тогда я еще не знала, что в этот самый момент Александр, отец Вани, садился в поезд, чтобы после изнурительной командировки вернуться домой. Эта поездка оказалась для него судьбоносной.
Вагон, в котором ему предстояло провести несколько часов, напоминал школьный автобус. Команда юных спортсменов, по-видимому, не все силы оставила на соревнованиях и теперь шумела, как горный водопад. К счастью, в его купе оказался только щуплый старичок с добродушной улыбкой.
– Добрый день! Кажется, поездка обещает быть чересчур веселой.
– Здравствуйте, молодой человек! А я вот рад таким попутчикам. Детство – это самая ценная пора в жизни любого человека, но, к сожалению, понимание этого происходит слишком поздно. Вас как зовут?
– Александр. А как ваше имя?
– Борис Иванович, но можно обращаться просто по имени.
Александр убрал с прохода свой чемодан и выложил на столик пакет с продуктами:
– Я сегодня еще не обедал, так что приглашаю вас присоединиться, нужно только у проводника чаю попросить.
– С удовольствием, – засуетился Борис Иванович и полез в хозяйственную сумку что-то доставая, – не будем проводника беспокоить, у меня термос еще полный, и как раз две кружечки найдутся.
Чай у Бориса Ивановича оказался с коньячком, на душе быстро потеплело, и завязался откровенный разговор:
– Саша, у вас дети есть?
– Да, сын. Ему сейчас восемь лет. Он с моей мамой остался. Жена умерла три года назад.
– Сочувствую! Я тоже похоронил жену почти четыре года назад и с тех пор совсем один. Ну, как один, есть у меня дочь Олеся. У нее уже своя семья, но забегает ко мне часто. Правда, всего на две-три минуты, иногда даже в комнату не проходит, так в прихожей и разговариваем. И в том, что между нами не сложилось теплых, доверительных отношений, виноват только я. У меня теперь часто перед глазами всплывает один эпизод из далекого прошлого. Олесе тогда было года три-четыре. В тот вечер жена хлопотала на кухне а я, как обычно, расположился на диване перед телевизором, ожидая приглашения на ужин. Дочь, помахивая яркой детской книгой, засеменила из своего угла ко мне: – «Папа, почитай книжку, смотри, какая она красивая!» А я даже не обратил на нее внимания: «Олеся, я очень устал, давай потом», – говорю. Дочь, прижимая к груди тоненькую книжицу, послушно развернулась и, неуклюже согнувшись, уныло побрела в свой угол. В ее маленькой фигуре в коротеньком халатике было столько искреннего огорчения и какой-то обреченности... – в глазах Бориса Ивановича блеснули слезы, и он отвернулся к окну.
Несколько секунд они ехали молча.
– Ну почему я тогда не развернул эту хрупкую фигурку, не усадил к себе на колено и не прочитал эту незатейливую книжицу от корки и до корки!!!
Борис Иванович поставил на столик недопитую кружку и горестно махнув рукой вышел из купе. Его не было минут двадцать, но потрясенному Александру этого времени хватило, чтобы принять важное решение. После смерти жены он сам выбрал командировки, тогда они казались ему спасением, ведь дома все напоминало о ней. Но в последнее время он начал замечать, что сын отдаляется от него. И этот эмоциональный рассказ случайного попутчика окончательно утвердил его в мысли, что нужно менять не только работу, но и весь уклад жизни. С Борисом Ивановичем они расставались уже как добрые друзья, и Александр, полный радужных надежд, подходил к дому, еще не подозревая, как круто эта встреча изменила его жизнь.
Сентябрь уже отшумел золотой листвой, когда мне вновь позвонил мой юный друг:
– Тетя Варя, я приглашаю вас завтра на выставку в «Радугу». Там наша река тоже будет представлена, я успел ее дорисовать.
– Ванюша, спасибо за приглашение, я обязательно приду!
Я вдруг поймала себя на мысли, что обрадовалась этому звонку, мне на самом деле было приятно общаться с этим интересным ребенком.
В большом зале, где проходила выставка, народу было еще немного, и я сразу увидела Ваню. На нем был строгий черный костюм и галстук-бабочка. Рядом с мальчиком стоял высокий, стройный мужчина с грустными темными глазами. В его мимике и жестах было что-то знакомое, и я догадалась, что это отец Ивана. Ванюшка, растеряв всю свою солидность, бросился ко мне и потащил знакомить с отцом. По-видимому, он обо мне ему еже рассказывал, потому что Александр смотрел на меня с неподдельным любопытством:
– Очень рад знакомству! Слышал о вас много хорошего не только от сына, но и от матери, а это дорогого стоит.
Он впервые улыбнулся и от его лица повеяло какой-то располагающей теплотой. Ваня взял нас с ним за руки, и я неожиданно почувствовала себя причастной к чему-то очень хорошему, настоящему. У меня появилось ощущение правильности всего происходящего и, наверное, не только у меня, потому что по окончании мероприятия Александр не захотел слушать никаких моих отказов и повез нас с Ваней в кафе. Наши посиделки затянулись и Иван, сбросив пиджак с галстуком, убежал в игровую зону к другим детям, а мы с Александром никак не могли наговориться. С живописи мы переключились на книги, где у нас оказалось много общих интересов, а затем говорили просто о жизни. Прощались мы уже не как хорошие знакомые, а как родные люди. Совершенно неожиданно для себя я стала частым гостем у Аглаиды Степановны, и при ближайшем знакомстве она оказалась очень милой женщиной. Еще выяснилось, что у Саши большой загородный дом, и поездки на шашлыки в компании его друзей тоже стали регулярными. Начало зимы мы частенько втроем проводили на катке в нашем парке, и мне было приятно, когда незнакомые люди считали нас семьей. В глубине души я даже гордилась, когда говорили, что Ваня похож на меня.
Новогодние праздники Саша предложил провести всей семьей в загородном доме, а Ваня, загадочно улыбаясь, доверительно сообщил, что меня ждет сюрприз. И у меня перехватило дыхание от догадки. Я очень этого хотела, но даже боялась думать, чтобы не спугнуть свое неожиданное счастье.
И вот настал этот день. Я с самого утра собрала чемодан в дорогу, хотя заехать за мной должны были только после обеда. Но в дверь неожиданно позвонили, оказалось, это курьер. Новогодние подарки моим мужчинам все-таки успели вовремя приехать, а для Аглаиды Степановны я уже упаковала свой пейзаж, ведь и картина, и старушка стали главными виновниками моего незапланированного счастья. По крайней мере, на ближайшие семь лет…

ПОДАРОК ВО ВРЕМЯ СНЕГОПАДА

Стемнело, снег небольшими хлопьями кружил в воздухе, нехотя спускаясь на землю. В домах загорались один за другим разноцветные окна, над подъездами горели фонари, освещая поздним людям дорогу домой. У её подъезда фонарь был привередлив, и лишь иногда он светил ровно и ярко, но большую часть времени ронял тусклый дрожащий свет на дорожку перед дверью. Это был февраль, сугробы были большими, они скрывали под собой забор палисадника и скамейки, оставив свободным лишь небольшой край металлического основания. Вокруг была тишина, лишь редкий хруст снега под ногами случайного прохожего нарушал это спокойствие.
Одним из таких оказался молодой человек. Его быстро приближающаяся к одному из подъездов фигура не могла не привлечь внимания в этом застывшем пространстве. Но с каждой секундой его скорость снижалась и к дорожке, ведущей к двери, он подошёл уже несколько несмело, как будто внутренняя решительность боролась с неким страхом.
В руках у него был большой бумажный свёрток, и, судя по его форме, это были цветы, заботливо завёрнутые в несколько слоёв плотной крафтовой бумаги, чтобы их не повредил мороз. Свободной рукой он потянулся к карману, достал телефон. Яркий свет экрана осветил его немного взволнованно-предвкушающее лицо, на котором на мгновение промелькнула улыбка. Что-то быстро напечатав и почти сразу же получив ответ, он выключил телефон и убрал его в карман. Оглянувшись по сторонам, немного переступив с ноги на ногу и вздохнув, он посмотрел на окно над крыльцом. В нём зажёгся свет и мелькнула чья-то тень. Губы дрогнули в сдерживаемой улыбке.
Под мелодичный звонок домофона из подъезда вышла девушка. Несколько удивлённая, но с радостью в глазах она тепло поприветствовала его и обняла, насколько это было возможно (его руки до сих пор занимал тот бумажный сверток). Не скрывая своего любопытства, она посмотрела на него и лишь взглядом спросила:
– А что это у тебя в руках?
– Это тебе! – тут же произнес парень, протягивая завёрнутые цветы девушке. Немного развернув обёртку, она заглянула внутрь, на лице промелькнули искренний восторг и радость.
– Спасибо большое, мне безумно они нравятся! – воскликнула она, не сдерживая эмоций. Бережно завернув цветы, она взглянула на парня.
– Может зайдешь? – спросила девушка
– С радостью бы, но не сегодня, – чуть с паузой и сожалением в голосе ответил парень
– А-а, ну хорошо… – несколько смущенно произнесла она. Пролетели пару секунд в тишине.
– Сегодня красиво… – почти прошептал парень, взглянув на падающий в свете фонаря снег.
– Да-а, очень! – мечтательно протянула девушка, проследив за его взглядом.
Внезапно он сделал шаг к скамейке и смахнул с неё снег, после забрал из её рук букет и положил на очищенное место. Теперь у них обоих были свободны руки. Молча, без слов, лишь глядя в сверкающие глубокие карие глаза, он протянул руку, приглашая её на танец. Ответом было молчаливое согласие и её шаг к нему навстречу. Ладонь в ладони, к слову, без перчаток в этот холодный вечер, на удивление были горячи. Снег, ложась на их руки, тут же превращался в капли воды. Вторая его рука скользнула ей на талию и неторопливым, но уверенным и настойчивым движением притянула её к себе ближе. В свою очередь рука девушки мягко легла к нему на плечо. Но, казалось, этого почти не чувствовалось, потому что в эту секунду они тонули в глазах друг друга… Шаг, второй, поворот, ещё, ещё и вперёд…
Снегопад набирал силу, как и скорость их движений. Музыки, казалось, не было слышно, но это не так, они танцевали под ритм нарастающего сердцебиения. Как будто не выдерживая нарастающего напряжения, свет над подъездом начинал мигать сильнее, всё бóльшие давая паузы между светом.
Для неё его ярко-голубые или, скорее, бирюзовые глаза напоминали кристально чистые родники, и каждая секунда в них ощущалась как глоток свежей ледяной воды.
В свою очередь, её карие глаза увлекали его в самую глубь, он просто тонул, не в силах сопротивляться этому притяжению… В этот вечер пространство и время перестали для них существовать. Они импровизировали, кружились, приближались и отдалялись друг от друга, смеялись, вновь и вновь ловили друг друга глазами.
Чуть устав, они начали замедляться, и спустя ещё несколько мигающих движений фонаря они почти остановились, лишь изредка переступая с ноги на ногу и покачиваясь в крепких, но нежных объятиях. Лампочка ещё раз прощально мигнула и окончательно погасла. Улица погрузилась почти в полную темноту, лишь фонари соседних подъездов да окна первых этажей позволяли слегка угадывать очертания окружающих предметов.
Простояв ещё несколько минут прижавшись друг к другу, а по их ощущениям прошла минимум вечность, они начали постепенно отстраняться. Они не видели друг друга, но им это и не нужно было. Парень, легонько отстранившись, но не выпуская девушку из своих объятий, ощутил её теплое дыхание на своей щеке. Он замер в ожидании её реакции. Они стояли, почти касаясь друг друга лбами, он чувствовал, как бьётся его сердце, оно вот-вот выпрыгнет из груди, и как же было страшно, что она это услышит, этот стук заглушал все мысли и бил оглушающей дробью в ушах… Не осознавая того, что он делает, он потянулся вперёд. Лёгкое, ожидаемое, но такое же и неожиданное прикосновение его тёплых губ к её пронзили насквозь всё тело, разлив по нему волну тепла и приятной дрожи… Он замер на мгновение, ему казалось, что с ним и замерло время. Её ответ не заставил себя долго ждать – она потянулась навстречу, прильнув к его губам, ответила на этот лёгкий поцелуй. Её рука скользнула по его щеке и нежно обхватила шею, немного погрузив кончики пальцев в его волосы на затылке под краем зимней шапки.
Они не разнимали поцелуй, наслаждаясь каждым его мгновением и чувствуя немного дрожащие губы друг друга. От переполнявших чувств он притянул её за талию к себе ближе и чуть наклонился к ней. Второй рукой в это время он нашёл её ладонь, свободно свисающую вниз, и несмело, лишь кончиками пальцев касаясь её горячей кожи, заскользил пальцами по кисти, спускаясь к её пальцам, и неспеша переплел их со своими. Снег продолжал падать уже бóльшими хлопьями. Они чувствовали колючие снежинки на своей коже. Но никакой холодный снег в ту почти ночь не мог потушить их разгорающийся огонь. Поцелуй был не долгим, но таким чувственным, что его забыть просто невозможно! Неспеша и почти нехотя разомкнув губы, они словили взгляд друг друга, насколько это было возможно почти в кромешной темноте. Его лёгкая искренняя улыбка на лице и невероятно тёплый и счастливый, полный любви, тепла, благодарности и восторга взгляд и её глаза со спокойной уверенной радостью и каким-то уютом внутри.
– Мне пора… – прошептала она.
– Хорошо… – ответил он так же тихо. Но разойтись оказалось труднее, чем сказать об этом.
Спустя пару минут они всё-таки отстранились друг от друга. Пока она делала шаг в сторону скамейки, чтобы забрать букет, он потянулся в карман и достал из него небольшой конверт, перевязанный бечëвкой, и спрятал его себе за спину. Когда девушка повернулась к нему попрощаться, он попросил её протянуть ему руку. Она тут же вытянула вперёд свою ладошку, а в глазах промелькнуло любопытство и ожидание. Парень не мог удержаться, чтобы не взять её за руку и вновь притянуть к себе, с намерением украсть ещё один поцелуй. Но в этот раз она не далась и в последний момент, увернувшись, лишь ласково и немного игриво потерлась носом о его холодный кончик носа. С улыбкой на лице парень понимающе отстранился и, всë так же держа её руку, вложил в раскрытую ладонь конверт.
Опустив взгляд на предмет в своей руке, она не сразу в темноте поняла, что это, а когда до неё дошло, на лице отразилось неукротимое желание тут же открыть его!
– Откроешь дома? – попросил парень.
– С нетерпением жду этот момент! – ответила девушка с улыбкой.
– Ну хорошо, иди, а то мы так вечно можем здесь стоять… – произнёс он после с теплой улыбкой и разжал свои пальцы, позволяя её ладони выскользнуть.
Утвердительно кивнув, она повернулась и, сделав пару шагов к подъезду, оглянулась.
Будто немного борясь с внутренним желанием, за мгновение она вновь оказалась рядом с ним и очень нежно, почти невесомо, прижалась к его губам, подарив свой прощальный лёгкий внезапный поцелуй. Он закончился так же внезапно, как и начался.
И когда молодой человек открыл глаза, он заметил только закрывающуюся дверь подъезда под звонкую мелодию домофона.
Вновь в окне над подъездом зажёгся свет и мелькнула тень, на мгновение задержавшаяся у окна. Но, спустя пару секунд, всё погасло… На снегу отражался свет от окон, в каждом из них была своя жизнь, своя история.
А молодой человек продолжал стоять, не сдвигаясь с места, ему до сих пор казалось, что он чувствует кожей её прикосновения. Закрыв глаза он легонько дотронулся пальцами до своих губ, которые всё ещё ощущали её недавний поцелуй. Улыбка начала проступать сквозь сомкнутые губы. Он поднял голову наверх, позволяя холодному снегу остужать его горячее лицо. В тот момент не было счастливее человека на земле, и он это знал.

ЛЕСНОЙ ОРЕШЕК

(Отрывок романа «Путешествие в Элладу»)

На-та-ша. Имя, возникшее из тишины, из выдоха, с двумя паузами…

– Да, одевайтесь и можете обрадовать супруга: вы беременны, где-то полторы-две недели, – сказал пожилой врач, практиковавший еще при старом режиме.
– А как это выглядит? – поинтересовалась Наташа.
– Видели лесной орешек? Примерно так.
– Спасибо, доктор.
– Но это вы мужа благодарите.
Наташино лицо покрылось красными пятнами, и она, сопровождаемая доброй улыбкой профессора, поспешила покинуть кабинет. Оказавшись на Малой Молчановке рядом с уютным особнячком, принадлежавшим когда-то Арсеньевой – бабушке Лермонтова, она, оставив прошлое за спиной, пошла по направлению к Большому Ржевскому переулку мимо роскошного дома с окаменевшими, глядящими в вечность львами у парадного подъезда, повернула направо, прошла Дом красных командиров, мимо скромного особняка со стесанным временем углом, и вышла на Поварскую.
Было свежее майское утро, когда Наташа перешла на свою сторону улицы, где весна уже разобралась со столетними липами, залив их солнцем и рассыпав зелень молоденькой листвы, оставив на потом теневую часть улицы в синей прохладе с еще только набухающими почками на голых ветвях, с прелыми листьями прошлой осени в ажурных чугунных кольцах у самого их основания. Всё это закрутилось, сплелось вокруг того, что было в ней, составило восхитительную, словно во сне, дымку, в которой и она сама, и деревья, и ветви, и почки совершенно растворились, но уже на другой стороне её жизни.

Прошло девять месяцев

Самый ветреный на свете
Майский ветер на рассвете…

Ветреный май уступил утренним росам июня. Потом навалился июльский зной, в мареве которого пропал месяц следующий. Наступила долгая и теплая осень, поглотившая большую часть октября… Ноябрь выскочил откуда-то, с Собачьей площадки, что ли, пролетел с разбойничьим просвистом из дождя и снега узким Трубниковским переулком, вылетел на Поварскую, разлился во всю ширь от Арбата до Новинского, ошалев от ничем не ограниченной беспредельности, разогнав остатки тепла по московским квартирам, где уже затопили печи, и так же стремительно исчез, УСТУПАЯ ДОМАГАТЕЛЬСТВАМ ЗИМЫ. Январь выпал из памяти, как во сне, вместе с огнями новогодних елок оставив непроницаемую снежную пелену, и вот в этом закутанном в серебряный туман прошлом я увидел Наташу в черном искрящемся на морозном солнце меховом жакете, руки в жарком томлении муфты того же, что и жакет, меха. Трогательно тонкие ноги в фетровых ботиках на неверных каблучках несли её такой узнаваемый силуэт, и вся её небольшая складная фигурка, припорошенная февральским снегом, излучала свет – СВЕТ НОВОЙ ЖИЗНИ…

Мое явление в ваш мир, еще не ставший моим

Я выскочил скользкий и голый, и чужие, чужие руки приняли меня… Омыли и плотно завернули во что-то белое, прежде чем мама смогла обнять свое, то есть меня, сокровище и прижать к груди. (Это сладкое слово «мама»!) С тех пор все те же 365 восходов солнца в год наматывают мои лета с неумолимой неотвратимостью и скоростью 60 ударов моего сердца в минуту. И этот мир стал моим.

Поварская, 30

Парадный подъезд дома графа Шувалова выходил на Поварскую. Чтобы войти в дом, надо было подняться на две ступени, открыть тяжелые дубовые двери с вырезанными на них солярными знаками в виде цветущих подсолнухов и оказаться в сенях. Конечно, ступеней у подъезда должно быть никак не меньше трех. Была ли третья ступень, а скорее всего была, и куда она провалилась, неизвестно… Когда, мучимый ностальгией, я вошел в дом, тяжелая входная дверь, закрываясь, отсекла свет улицы, погрузив меня в прошлое, где широкая каррарского мрамора парадная лестница, устланная персидским ковром, притянутым золотыми прутьями, повинуясь плану дома, была справа предваряемая шестью ступенями, и выходила на площадку другой лестницы в восемнадцать ступеней, которая завершалась большим венецианским зеркалом в золоченной раме, по которой приглашенные гости в установленном этикетом порядке следовали за спинами впередиидущих, а навстречу им из зазеркалья анфилады парадных залов шли их двойники… Так падающие в воду листья с неизбежностью встречаются со своим отражением. И их фантастические тени трепетали, сливались, таяли по краям при свете угасающего дня, теряя очертания, словно ни теней, ни гостей никогда и не было…
И высоко улетая куда-то, вились и розовели амуры на плафоне, некогда расписанном великим, ныне забытым мастером кисти. Но еще до того, как тени исчезли, там, куда стремились гости, я увидел ЕЁ – тонкую, почти прозрачную девочку с ниспадающими на плечи золотыми локонами и флорентинским профилем, как бы сошедшую с фрески. Она стояла вверху, почти не касаясь пола ногами. Это была она, еще не родившаяся девочка, потому что тогда мне было пять, а я должен быть старше её на шесть лет, но, уже замысленная, она явилась не во плоти, в духе предуведомления меня о моей судьбе, до которой предстояло мне еще пройти долгих двадцать и восемь лет и свершиться многому… А пока она просияла зарождающейся звездочкой в полутьме не ярко освещенного вестибюля.

Елена Прекрасная в студии

Карандаши неодинаковой твердости, с разной степенью назойливости покушались на невинность белой бумаги, пытаясь с неодинаковым успехом передать сходство своих одеревенелых творений с неуловимым телесным трепетом оригинала в виде несколько располневшей Афродиты. В шелесте томящей тишины тихо скрипнула петля, предваряя распахнувшуюся дверь, и два десятка глаз параллельно скосились в сторону проема, уже покинутого Еленой. Она явилась предо мной с безмолвием и совершенством мифологического воплощения, в лакированных, черных, зашнурованных на античный манер сапожках, с папкой для рисования, полной ожидающих исполнения, но еще не родившихся идей в руке. Я увидел её, по сути, еще безымянную. Девушка с высоты для меня недосягаемой оглядела аудиторию в поисках свободного места.
Бесшумно лавируя, обойдя там и сям расставленные мольберты с сидящими за ними в данном случае анонимными статистами, протиснулась, что при её худобе было несложно, между ширмой для переодевания упомянутой Афродиты и шкафом, набитым гипсовыми подобиями всего живого. Она устремилась на еще никем не занятое место… И золотая прядь её волос, мягко упавшая, скопировала небесной красоты линию боттичеллевой шеи. Что так поразило меня? Линия шеи? Весенняя бледность кожи?..
Успев заметить какую-то давно знакомую, золотую летящую линию, тотчас исчезнувшую до времени, при виде которой я почувствовал наплыв… счастья, вся прелесть которого была в его неизбежности…

КОРОЛЕВСКАЯ ЧАШКА

Накануне вечером разбилась любимая чашка с обожаемой Елизаветой Австрийской.
«Ой, моя Сисси!» – испугавшись, вскрикнула Ирочка. Она называла Елизавету сокращенным ласковым именем «Сисси», так же, как и многие австрийцы.
Прекрасное лицо императрицы, пышные каштановые локоны, украшенные шпильками с алмазными звездами, разлетелись вдребезги от одного неловкого движения.
«Не к добру», – мелькнуло у Ирочки в голове. Вздыхая, она начала собирать осколки белого фарфора. И с каждым поднятым куском ее все сильнее одолевали тоска и беспокойство. До сознания доходило: чашка разбита безнадежно и ее уже не склеить.
«Но это всего лишь чашка», – утешала себя Ирочка. Она открыла дверцу под мойкой и мужественно выбросила туда осколки. «И вообще, – сказала она себе твердо, – королева не достойна красоваться на разбитой посуде. Еще раз поеду в Вену и куплю себе новую!»
Последние одиннадцать лет чашка была ее верным спутником. Сначала стояла на работе – рядом с компьютером. Нарядная Ирочка по утрам пила из нее кофе, а уходя, подмигивала королеве и спешила на свидание, оставив Сисси в пустом офисе. Когда Ирочка вышла замуж и собиралась уйти в декретный отпуск, она стала пить из чашки полезный травяной чай.
Складывая вещи на рабочем столе, Ирочка, с огромным животом и сияющими глазами, обсуждала с коллегами, как через три года, а то и раньше, обязательно возвратится, и все будет как прежде. Она настолько увлеклась, что чуть не забыла свою любимую чашку, и в самый последний момент втиснула ее в пакет вместе с туфлями и книгами.
В офис она так и не вернулась. Чашка поселилась на кухне рядом с рабочим ноутбуком и стала неким талисманом – символом беззаботной дозамужней жизни. А королева Сисси – постоянной спутницей: свидетельницей бессонных ночей и счастливых минут. Делая глоток за глотком, Ирочка любовалась портретом императрицы, приводила свои мысли в порядок и как будто беседовала с ней. Вспоминала что-то приятное или обдумывала планы. А Сисси благосклонно слушала и улыбалась в ответ.
Тем утром Ирочка стояла у плиты и просматривала сообщения в телефоне. «Видела вашего папу около школы с двумя товарищами и бутылкой коньяка. Вел себя странно».
«Вот стерва! – рассердилась Ирочка и в сердцах бросила ложку в мойку. – Без тебя в курсе! Второй месяц сам не свой ходит. Только и слышу: зарплату задержали, у фирмы проблема!»
Последнее время отношения с Вадимом были напряженными. Но ведь все супруги ссорятся, разве нет?
Настроение было испорчено окончательно. Она выключила кашу и пошла будить детей: старшую – в школу, младшего – в сад. На диван, где, источая хмельные пары благородного напитка, похрапывал муж, она даже не взглянула.
Закинув детей, Ирочка купила продукты и с неохотой поплелась назад. Ее ждал обычный скучный день: перевод какой-то медицинской книжки и насущные дела. Чем ближе она подходила к дому, тем медленнее шла и тем тяжелее становились пакеты: как будто все ее естество сопротивлялось рутине. Она даже не понимала, что ее больше тяготило: нелюбимая работа или проблемы с супругом. А может, что-то еще? А что ей обычно давало силы? Конечно, крепкий утренний кофе! Две ложки свежемолотых зерен, заваренных крутым кипятком, и щепотка корицы. И вот оно счастье: держать в руках большую фарфоровую чашку, делать первые обжигающие глотки и любоваться австрийской королевой.
И тут Ирочка поняла главную причину своего беспокойства: любимой чашки больше нет. Она поставила пакеты на лавку возле подъезда и опустилась рядом. Несмотря на холодное октябрьское утро, ей приятнее было побыть тут, на зябкой улице, чем идти в неуютный дом.
Она прикрыла глаза и увидела белый дворец с колоннами и лепными украшениями на фронтонах, зеленые купола и позолоту. «Да, это он! – улыбнулась Ирочка воспоминаниям. – Дворец Хофбург. В нем когда-то жила моя Сисси вместе с императором Францем Иосифом Первым. Сисси была настоящей красавицей с роскошными волосами до пола и осиной талией. Супруг просто обожал ее! – с грустью подумала Ирочка. – Австрийцы тоже ее любили, хотя она редко бывала в столице».
Почему-то ей больше запомнились не роскошные платья и великолепные украшения, а какие-то интересные факты биографии: например, то, что императрица обожала мороженое и необычный десерт из фиалок. Или то, что в какие-то дни она голодала и почти ничего не ела.
«У Сисси были свои странности! – улыбнулась Ирочка. – Когда ей исполнилось тридцать, она запретила рисовать свои портреты и делать фотографии. Чтобы навсегда остаться молодой в памяти людей. Так оно и произошло».
А еще Ирочке запомнился шикарный императорский вагон поезда. Сисси не могла долго сидеть на одном месте и много путешествовала. «Императрица могла себе это позволить», – размышляла Ирочка.
Именно во дворце Хофбург, в сувенирной лавке, и была куплена чашка. Сначала Ирочка не собиралась ничего брать: полюбовалась и прошла мимо. Она не любила лишних вещей, тем более по такой цене. Но красивая форма, позолота и портрет Сисси были так созвучны дворцу, что Ирочка вернулась к полке и взяла чашку в руки, чтобы получше рассмотреть. Она то доставала ее из картонной коробки, то укладывала обратно. Пока ее подружке Ленке не надоело ждать в магазине, и та силой не потащила Ирочку к кассе, прихватив с собой чашку и беспечно сунув ее кассирше. Ирочка опешила, а крупная блондинка уже пробила покупку и с вежливой улыбкой протянула бумажный пакет.
«А потом мы пошли в кафе! – Ирочка открыла глаза и улыбнулась. Приятные воспоминания согрели ее. Настроение немного улучшилось. Она встала со скамейки и вошла в подъезд. – Ах, эти венские кофейни!»
Дождь, холодно. В кафе почти все столики заняты, но на улице, под навесами, мест хватало. Ирочка с Ленкой крутят головами во все стороны, ищут, где сесть: не хочется мерзнуть снаружи, гулять еще долго.
«Ирка, смотри! – подруга обернулась, схватив ее за рукав. – Смотри, как хитро придумали! – и она указала на обогреватели в виде факелов, которые стояли между уличными столиками. – Давай на улице сядем. И пледик можно взять!» – Ленка кивнула в сторону пожилой дамы, которая уютно сидела под синим пледом и читала книгу.
Приглядевшись, Ирочка заметила, что на коленях дамы расположилась миниатюрная собачка. «Просто бери и пиши картину», – подумала Ирочка и в очередной раз пожалела, что она не художник.
«Занимай место, чего зеваешь! – одернула ее Ленка. – Возьму нам кофе. С вишневым сиропом и взбитыми сливками. И сэндвичи. Гулять, так гулять!»
Ирочка устроилась за столиком поближе к обогревателю. «Вот оно счастье: Вена, я и кофе!» – подумала она. Мимо проходили туристы, останавливаясь у витрины магазина сладостей, в которой красовались коробки конфет «Моцарт» всех возможных форм и размеров…
Ирочка поднялась на второй этаж и опустила сумки на пол, достала ключи и открыла дверь. Знакомый запах каши и кошек ударил в нос.
«Дела никуда не делись». – Она сняла верхнюю одежду и зашла на крохотную кухню. Машинально включила кипятиться чайник, достала пачку кофе и стала раскладывать покупки, тихонько напевая мотивчик из старого фильма.
«Что это за музыка? – начала вспоминать Ирочка. Мелодия все крутилась в голове и не отставала. – Вальс какой-то? Но откуда?»
Чайник вскипел. Она открыла шкафчик, чтобы достать чашку для кофе и замерла в нерешительности: место, где обычно стояла ее любимая Сисси, было пусто. Зато в глубине притаились однотипные подарочные кружки с глупыми рисунками. Отодвинув одну, с большой собачьей мордой, она извлекла из недр шкафа другую с надписью: «С днем рождения, Ирина!» Над большими черно-красными буквами красовалась мультяшная принцесса с короной на голове и ромашкой в зубах. Подарок от институтских подруг.
«Одна королевская кружка ушла, другая пришла. Ну что ж, теперь королева – я!» – сказала вслух Ирочка, заварила себе кофе и села работать за кухонный стол. В комнату, где все еще спал муж, заходить она не хотела.
Потрепанный ноутбук долго загружался. Ирочка сделала глоток кофе и открыла записную книжку, проверяя дела на сегодня. Мелодия вальса все еще крутилась в голове и не отпускала. «Где я могла ее слышать?» – думала Ирочка. И вспомнила.
После кафе они с Ленкой пошли гулять по городу. Огромные здания и дворцы говорили о том, что они не в маленьком уютном европейском городе с игрушечными домами и площадями, а в столице империи. Широкие проспекты чем-то напоминали Питер, особенно около реки. Только тут масштаб был больше, а людей – меньше.
Когда они дошли до Дуная, то направились по дорожке вдоль реки. Наверное, в теплое время года тут более оживленно. Сейчас же попадались в основном туристы и изредка велосипедисты. Несколько раз подружкам сигналили, махали руками и что-то говорили по-немецки. Но они ничего не понимали, улыбались и махали в ответ.
– Какие они тут все милашки! – комментировала Ленка. – Здороваются с нами!
В какой-то момент до Ирочки дошло, что они идут по велосипедной полосе, и велосипедисты просили уступить им дорогу. Она рассмеялась:
– Ну мы и чайники! Дорога для пешеходов вон там!
Окончательно замерзнув, подруги вернулись в центр, сделали на память фото со скульптурой Штрауса в парке Курсалон, прошли мимо странной церкви с колоннами, напоминающими минареты, и оказались возле оперного театра.
– Вот бы туда попасть! – Ирочка восхищенно посмотрела на огромное здание со стрельчатыми окнами. Начало темнеть, и театр подсвечивался теплым золотистым цветом.
– Опера – это так скучно! Лучше пошли в бар, согреемся и с кем-нибудь познакомимся, – лукаво подмигнув, сказала Ленка. – Но, если хочешь, пойдем поищем кассы, узнаем, что почем.
В кассах подружки выяснили, что на ближайший концерт билеты остались дорогие, в партер, и решили не идти. «На улице можно посмотреть трансляцию совершенно бесплатно», – объяснила на плохом английском кассирша.
Возле большого экрана стояли скамейки и стулья. Люди собирались, ожидая начала концерта. Ленка с Ирочкой переминались с ноги на ногу. В джинсах и коротких куртках было зябко. «Послушаем полчасика и пойдем в твой бар», – пообещала подруге Ирочка.
И вот на экране показали занавес, публику, затем оркестр. Взмах дирижерской палочки, и прекрасные звуки наполнили зал и двор снаружи – тот самый, где собрались туристы из разных стран.
«Так вот откуда эта мелодия, которая у меня в голове, – вспомнила Ирочка. – С того концерта. Эх, надо было остаться и дослушать до конца!»
За монотонной работой прошло часа два. Ирочка переводила скучную медицинскую статью. Постоянно приходилось проверять термины и заглядывать в электронные энциклопедии, чтобы не наделать ошибок и подобрать более подходящие выражения. Она давно заметила, что если переводила текст про какую-то болезнь, то так погружалась в содержание, что сама начинала чувствовать недомогание.
«Пора делать перерыв. Чем бы себя порадовать? Вот бы сейчас тортика, шоколадного, такого, как в Вене!» И Ирочка вспомнила историческую кондитерскую, куда они ходили с Ленкой перед отъездом, и знаменитый торт «Захер», в котором горечь темного шоколада сочеталась со сладостью абрикосового джема. Легенды, окутывающие десерт, и обстановка кафе запомнились не меньше, чем дворцы и парки города.
Она открыла дверцу подвесного шкафчика и обнаружила внутри подсохшие финики и пару невкусных конфет, оставшихся с детского праздника. Постояла несколько мгновений и захлопнула дверцу.
«Хватит есть! Надо приводить себя в порядок!» – решила Ирочка и вспомнила, что королева Сисси тщательно следила за собой. Один уход за волосами занимал несколько часов ежедневно. Сисси была прекрасной наездницей и очень мало ела. «Чем я хуже королевы?»
После рождения детей ее фигура изменилась. Стройность ушла, а неурядицы семейной жизни потушили блеск озорных глаз. Она выглядела немного поникшей, и только беззаботные кудряшки были такими же непослушными и легкомысленными, как в студенческие годы.
Ирочка вернулась к компьютеру и открыла в интернете картинки с очаровательной Сисси. Полистав биографию императрицы, пришла в недоумение. Оказывается, королевская жизнь не была сплошным праздником, как ей всегда представлялось. В ней хватало места и трагедии! Но что бы ни происходило, Сисси следила за собой и культивировала свою красоту. И это очень вдохновляло.
И вновь в своих мечтах она перенеслась в прекрасный замок Хофбург. Вот и спальня императрицы: красный шелк стен, белизна кувшинов для умывания, туалетный столик.
«У Сисси были свои секреты красоты, – улыбнулась Ирочка. – И довольно странные! Ни за что бы не стала спать с сырой телятиной на лице. Какая гадость! Корейские маски намного приятнее. Надо уделять себе больше времени», – решила она и отправилась в ванную.
Приклеив маску на лицо, она тихонько прошла в детскую и легла на кровать дочери. Сквозь дрему услышала, как встал Вадим и отправился в душ. Раздался шум воды. Он нарастал и действовал убаюкивающе, мысли начали путаться.
И тут перед ней возникла Сисси. Императрица предстала совершенно в другом образе. Вместо роскошного парадного платья на ней был надет темный дорожный костюм. Шляпка с вуалью прятала чудесные локоны, а в руках она держала миниатюрный саквояж.
«До свидания, Ирина! – грациозно поправив складки одежды, произнесла Сисси. Императрица улыбнулась тепло и сдержанно одновременно. – Мой поезд ждет меня. Я отправляюсь в путешествие. Тебе придется обходиться без меня. Будь сильной и смелой. И красивой! Ведь это главное богатство женщины», – Сисси махнула на прощание тонкой рукой в изящной лаковой перчатке.
Звонок мобильного разбудил Ирочку. «Ленка!» – взглянув на экран телефона, обрадовалась она. Быстро сорвала маску с лица и ответила:
– Привет! Легка на помине! Все утро тебя вспоминала. Как твои дела?
– Ирка! У меня для тебя сюрприз! Привет из Вены! – почти прокричала подруга в трубку. – Я снова тут! – несмотря на долгую разлуку, ее голос звучал все так же.
– Как ты там оказалась? – Ирочка не верила своим ушам, встала с кровати, и ее охватило странное волнение.
– Не поверишь! Прилетела на свадьбу! – и Ленка залилась озорным смехом. – Это долгая история… Как ты? Как Вадим? Ходила вчера с друзьями в тот же бар… Помнишь, где мы с ним познакомились и долго болтали? Он нас смешил и все время смотрел на тебя, а я ужасно завидовала…
Ленка все говорила и говорила, а Ирочка была как в тумане. Почему-то она не любила вспоминать, что из Вены привезла не только свою прекрасную чашку, но и жениха. Именно этот город стал тем рубежом, за которым остались ее свобода и независимость. Ирочка часто с грустью вспоминала свою незамужнюю жизнь. Она представлялась ей яркой и блестящей, как новая фарфоровая чашка. А сейчас? Семейная жизнь не была беззаботной и легкой, хотя Вадим старался быть хорошим мужем. Он просто не умел выражать своих чувств, и поэтому казалось, что их любовь сошла на нет. Но ее определенно нельзя было сравнить с фарфором, который мог разбиться при первом же падении.
– Ирка, ты меня вообще слышишь? Ау? Ты там? – голос Ленки звучал настойчиво.
– Да, я тебя слышу, – после паузы ответила Ирочка.
– Я хотела сказать вот что, – затараторила Ленка. – Купила тебе здесь подарок. Никогда не догадаешься какой!

СЛЕГКА ОГЛЯНУВШИСЬ НАЗАД

Рождественский рассказ

Посвящается Фрэнсис и Эрику – героям рассказа «Красная шляпка» канадского писателя Морли Каллагана.
Останови круженье новогодних дел и тихо вспомни прошлых лет мгновенья…

Утро накануне Рождества выдалось чудесным! Яркие лучи солнца проникали в гостиную сквозь узоры легких тюлевых занавесок, и очертания кружевных лепестков, листьев и бутонов, проявляясь на стенах, причудливо вплетались в колонны обойных соцветий. Снег, лежащий на крышах соседних домов, блестел так ослепительно, что непременно могло бы показаться, если близко не подходить к окну, словно они оголены, раскалены и плавятся в мареве июльской жары. Проходя мимо камина, украшенного еловыми лапами, бусами и лентами, Элис мельком взглянула на себя в зеркало, висевшее над ним, и слегка поправила и без того аккуратную прическу. Так она сделала вовсе не из-за склонности к самолюбованию, просто женская натура такова: каждый раз «ловить» себя в зеркале. В своём зеркальном отражении Элис видела женщину очаровательную, не утратившую привлекательности с годами. И действительно, в свои пятьдесят пять лет Элис по-прежнему была стройна, удивительно легка, а лицо её, не утратив чёткости овала, казалось почти что девичьим. Между тем она относилась к своей красоте достаточно спокойно, не придавая ей какого-то особого значения.
Из гостиной Элис проследовала в холл, а оттуда по боковой лестнице стала подниматься на мансарду. Слегка опираясь на округлый дубовый поручень, она, как всегда, ощутила приятную теплоту дерева, а ступени под её ногами начали чуть-чуть поскрипывать. Вторя друг другу каждая на свой лад, они создавали особую атмосферу уже не молодого, но всё еще крепкого дома. Элис любила свой дом – уютный мир тяжёлых портьер и изящных торшеров, пухлых диванов и мягких ворсистых ковров, который она вместе с мужем создавала долгие годы. Как в шерстяном узорчатом пледе причудливо переплетаются разноцветные нити, так в её памяти, чередуясь, то и дело всплывали воспоминания о ярких событиях их семейного прошлого. Сейчас Элис мысленно унеслась к самому началу своего замужества. Ранняя осень шестьдесят пятого года… Живописный пригород Торонто… Тихая квартирка с окнами на косогор… Она – новоиспеченная миссис Смит, и у неё так много разных планов. Увы, их скорому воплощению помешала потеря супругом работы. Карманная пустота… Маета… Неопределённость. Спустя год удача наконец-то улыбнулась Фрэнку и он, уже совсем отчаявшийся найти себе применение, внезапно получил предложение от владельца крупного предприятия. Так, непростой период в их только что начавшейся совместной жизни уступил место финансовой стабильности и материальному постоянству, что со временем и позволило Смитам приобрести этот дом. Когда же на свет появились две очаровательные дочки – Жаклин и Орабель, – Элис и Фрэнк в полной мере ощутили всё то, что чувствует каждая по-настоящему счастливая семья. Фрэнк оказался заботливым и любящим отцом. При всей своей занятости на производстве он регулярно находил время для занимательных игр с детьми. Элис особенно запомнилась одна из них. Девочки с видом заговорщиц, взяв за руки отца, вели его в свою комнату, где ими уже заранее среди книжек, кукол, мишек и мячей была спрятана та игрушка, которую требовалось непременно найти. Фрэнк, придав своему лицу озадаченный вид и сложив руки за спиной, размеренно ходил из угла в угол и задумчиво приговаривал: «Так-так, что же здесь не так? Так-так, может, это слоник? Так-так, это не пустяк, так-так, это точно клоун! Верно!» В другой раз он как бы нехотя признавал свое поражение, и тогда из детской доносился звонкий смех…
Бой настенных ходиков в гостиной, известивший о том, что уже десять часов утра, заставил Элис встрепенуться, и она, чуть замедлившая свои шаги прежде, быстро преодолела лестничный пролет и вошла в кладовую. Здесь среди прочей бытовой утвари хранился её старый гардероб. Нет, Элис вовсе не слыла тряпичницей, цепляющейся за давно вышедшую из моды одежду. Напротив, будучи женщиной практичной, она безо всякого сожаления расставалась с ней, оставляя лишь ту, к которой чувствовала особую привязанность. Таких вещей было не очень много, и в прохладной глубине вместительных шкафов одним отводилось место на полках, другие же висели на плечиках, каждый раз напоминая своей хозяйке былые эпизоды её жизни.
Вот и сейчас Элис, распахнув шифоньер, оценивающе оглядела их. Она рассчитывала выбрать что-нибудь подходящее, в стиле шестидесятых годов, для предстоящей новогодней ретро-вечеринки своей старшей внучки Абигейл. Следовало поторопиться: Абигейл должна была прийти с минуты на минуту. Поразмыслив, Элис остановила свой выбор на атласном фиалкового цвета платье до колена с пышной юбкой и узкой подчёркнутой талией, синем укороченном платье-трапеции из шелка и кримпленовом цветастом сарафане в пол. Она совсем было собралась закрыть двери шкафа, как вдруг её внимание привлекла круглая коробка, стоявшая на одной из верхних полок чуть поодаль от плетёной корзины с рукоделием. «Интересно, что же в ней?» – подумала Элис, и пока красная атласная лента, обвязывающая картонку, податливо скользя, совершала свой обратный ход, в её голове возникали всевозможные догадки. Торопливо откинув крышку, она посмотрела внутрь. О боже, на дне коробки лежала дамская шляпка! Элис даже ахнула от удивления. Как она могла забыть об этой милой вещичке, с появлением которой жизнь её и Фрэнка обрела совершенной иной смысл?
В памяти Элис всплыла история её молодости. Она – очаровательная восемнадцатилетняя девушка, окрылённая покупкой модной меховой горжетки, – бежит домой в предвкушении восхищенных взглядов своего молодого мужа. А что же Фрэнк? Ужасно! Он обдал её холодным жестким взглядом, с металлом в голосе обвинил в необдуманном расходе семейного бюджета, в то время как он – безработный, и отвернулся. А ведь ей всего-то хотелось понравиться ему. От обиды к горлу подкатил ком, задрожал подбородок. Смахнув навернувшиеся на глаза слёзы, Элис стремительно выбежала из комнаты. Сцена была пренеприятная, как и её возможные последствия, если бы не лёгкий и покладистый характер Элис, а ещё любовь, что выше всех обид. И когда она, долго не раздумывая, продала столь желанное приобретение изумлённой подруге, от их семейной ссоры не осталось и следа.
Однажды, спустя пару месяцев после этого происшествия, Фрэнк неожиданно встретил её после работы и предложил прогуляться. Стоял погожий декабрьский вечер. Они не спеша прошлись по городской набережной, заглянули в уютное кафе немного погреться. Фрэнк был необычайно внимателен, оживлён и разговорчив, каким Элис не видела его уже давно, и это приводило её в некоторое замешательство. Ещё более её озадачил весёлый, с прищуром, взгляд их соседа мистера Кларка, с которым они столкнулись на лестнице, когда возвращались домой. В гостиной Фрэнк обнял её за плечи и подвел к большому зеркалу.
– А теперь, Эл, закрой глаза и не открывай, пока я тебе не скажу.
За спиной послышались неясные шорохи и звуки, и спустя минуту Элис почувствовала, как что-то коснулось её головы. Широко распахнув глаза, она увидела себя в зеркале, увенчанную великолепной зимней шляпкой из натуральной замши цвета капучино. По форме шляпка представляла собой котелок с большими покатыми полями, отороченными мехом норки, придававшими её владелице таинственность и загадочность. Элис обомлела!
– Что скажешь? – нетерпеливо спросил Фрэнк.
– Мне очень, очень она нравится!
– Знаешь, я долго думал, что же тебе подарить, обратился за помощью к модистке, и она посоветовала купить вот эту шляпку, а мистер Кларк одолжил мне на время нужную сумму денег.
– Но, Фрэнк, шляпка, наверное, очень дорогая? Сможем ли мы расплатиться?!
– Я смогу, Элис! Я ведь тебе ещё не все сказал… Элис, мне наконец-то удалось найти работу. Слышишь, мне наконец-то удалось найти работу! На прошлой неделе я ходил на судостроительный завод. Там срочно потребовался инженер, и я подхожу под требования руководства. Элис, теперь у нас всё будет хорошо!
Сказав это, Фрэнк заключил её в объятия, а затем, сделав небольшую паузу, продолжил, виновато опустив глаза:
– Прости меня за ту горжетку, я был бесчувственным эгоистом, зацикленным на потере собственной независимости. Понимаешь, навалилось всё сразу: ощущение своей ненужности, безденежье, отчаяние, – вот я и сорвался в тот вечер, обидел тебя. А ты у меня молодчина, другая бы на твоем месте хлопнула дверью и ушла, а ты стерпела!
Крепко обнимая жену, Фрэнк вдруг почувствовал, как постепенно намокает ворот его рубашки. Элис, обвив его шею руками, беззвучно плакала, освобождаясь от той чудовищной душевной тяжести, навалившейся на неё непосильным грузом в последние месяцы. Фрэнк, её прежний Фрэнк, которого, как ей казалось, она навсегда потеряла, снова с ней! Так, слившись друг с другом телами, они долго стояли в темноте, а модная зимняя шляпка, упавшая с головы Элис, покорно лежала возле её ног…
Он заболел внезапно в канун их серебряной свадьбы, и страх неминуемой разлуки вновь овладел Элис, сковывая разум пудовыми цепями. Её отрезвляла действительность: визиты врачей и визиты к врачам, бесконечная вереница будничных дел, забота о детях. Да и сам Фрэнк не позволял ей раскисать, всякий раз шутливо и многозначительно приговаривая: «Дорога судьбою дается одна, к таинственной бездне ведёт нас она…» Элис усмехалась, называла его мыслителем, целовала и уходила хлопотать по хозяйству. Так проходили дни, недели, месяцы. Спустя год волнений и тревог лечение стало приносить свои плоды, и постепенно наметилось улучшение…
– Бабушка, бабушка, ты здесь? – послышался чей-то мелодичный голос на лестнице.
Ещё мгновенье – и в кладовую стремительно впорхнула девушка лет пятнадцати. Это была Абигейл. Россыпь веснушек на её миловидном лице, большие зелёные глаза и роскошная грива рыжих волос придавали ей вид малахитовой куколки, над которой природа потрудилась с особым пристрастием.
– А вот и я! – задорно произнесла куколка, подойдя к Элис и чмокая её в щеку. – Входная дверь была не заперта. Дедуля, наверное, вышел в сад.
В этот момент Абигейл увидела шляпку в руках Элис, приведшую её в такой восторг, что она незамедлительно водрузила это великолепие себе на голову.
– До чего же я хороша! – кокетливо констатировала Абигейл, крутясь перед зеркалом. – Вот если бы Джек сейчас меня увидел, он точно потерял бы дар речи. Эх, с каким удовольствием я бы его подразнила! Знаешь, бабушка, мы вчера немного повздорили, и скажу тебе одно: у него просто несносный характер!
Элис, за все это время не проронив почти ни слова, теперь рассмеялась.
– Мой дорогой психолог, смягчи свой строгий приговор. По-моему, он славный парень, – сказала она, обнимая внучку. – Пожалуй, я расскажу тебе историю этой шляпки, но чуть позже, когда ты немного повзрослеешь. А сейчас посмотри, какие наряды я приготовила. Мне кажется, что вот это фиалковое платье тебе очень подойдет…
Настенные часы в гостиной пробили полдень. В комнате было тепло, тихо и в каждом её уголке ощущался запах новогодней ели, бисквита и шоколада. За большим обеденным столом сидела Абигейл и с удовольствием уплетала тыквенный пирог. Элис подошла к окну. На улице погода заметно изменилась. Солнце, царившее на небе утром, заволокли белые слоистые облака. Медленно-медленно падал снег, внося покой и умиротворение в предпраздничную суету городских улиц. Из глубины седого заиндевелого сада по тропинке к дому не спеша шел Фрэнк. Увидев Элис, он приветливо помахал ей рукой. Внезапно в её голове сложились строки: «Дорога в жизни одна, к таинственной бездне приводит она. В пути от рожденья до тризны мы жаждем любви бескорыстной сполна. Найдёшь ли её? Сохранишь? Потеряешь? Во многом зависит и от тебя!». На душе у Элис стало удивительно легко, словно рождественский ангел коснулся её своим крылом. Она улыбнулась и послала Фрэнку в ответ воздушный поцелуй.

НА ДВОИХ

Мотылек все больше и больше терял цвет. Или так казалось? Но после каждого нового хаотичного круга вокруг зеленого абажура его серые крылья, прикрепленные к палочке посередине, теряли еще один оттенок. Ася следила за ним уже минут десять. В какой-то момент она непроизвольно, в такт крыльям, начала мелко трясти подбородком. Щеки тоже чуть подрагивали. Появилась смутная мысль, что ей нравится вот так. Потрясывать головой, пока никто не видит, и не быть такой серьезной, как обычно. Она и мотылек. Ночью. Одни в бесконечно темнеющем коридоре с черными провалами дверей по обе стороны.
Мотылек, заходя на очередной круг, вдруг дал резко влево. Чуть слышный звук сопроводил его удар в зеленое разгоряченное стекло. На мгновение он будто прилип, и Асе даже показалось, что она услышала шипение. Крылышки мотылька скукожились, будто сушеный изюм, и он упал на толстую раскрытую тетрадь под лампой. Ручка тоже выпала из слабеющих пальцев. Ася вздрогнула, тут же потеряв дремоту, и машинально посмотрела на недописанное слово в карте и на свои ногти без маникюра.
– Когда я уже дойду до сало…
Дикий низкий рык прервал ход ее мыслей. Казалось бы, что волноваться. Она уже прекрасно знала, из-за какой он двери. Но все же заметалась, как недавний мотылек. В поисках очков врезалась пышной грудью в край стола. Кривовато нацепив очки, метнулась по коридору к тележке с флаконами. Резиновый тапочек, соскочив, одиноко остался лежать позади. Не до него.
– Сергеев. Что творишь, а! Нормальный ведь мужик мог бы быть! – Метнув едва видимую струйку из шприца, осторожно отперла дверь с нарисованной краской цифрой «восемь». Очередной рык чуть не сшиб ее с ног.
Казалось, вдалеке что-то хрустит. С каждым днем лес становился все мрачнее. По всему горизонту, едва проглядывающему за темными деревьями, будто шел шорох или свист. Или и не горизонт это вовсе мелькает, а призраки с дальних полей приходят посмотреть, кто это там ходит каждую ночь по лесу. То ли пугать им, то ли самим пугаться. Но ему пугаться не пристало. Царь зверей. Нет и не будет здесь никого больше него и страшнее. Правда, не то чтобы хотелось пугать кого-то. Но ночь всегда вносила свои коррективы. Нельзя быть в ночной чаще милым и добрым. Да и с кем? Пушистые белки и пугливые зайцы в это время всегда спали. А ухающие совы и летучие мыши с красными глазами, то и дело пятнами прорезающие небо, никак не располагали проявлять доброту. Очередная ночь тянулась бесконечно. Так же настойчиво и мрачно, как и все предыдущие ночи, он шел. Искал. Подминая лапами прошлогодние листья, вызывая из земли своей тяжестью прелые мокрые запахи и моментами всплывающие из ниоткуда ледяные лужицы мокрой грязи. Лапы вязли, проваливались, но надо было идти. С целью, но без направления. Если бы он остановился, то, казалось бы, умер на месте. Хотя сил терпеть эту боль тоже давно не было. Но была надежда – найти. Найти кого-то, с кем можно ходить вместе. С кем можно будет перейти в день вместе. А не исчезать из леса, едва забрезжат лучи солнца, снова оказываясь в этой дико белой, до боли, палате.
– Ночью опять был приступ. Делала уколы, конечно. В карту все записала.
– Анастасия Валерьевна, если так будет продолжаться, через неделю переведем Сергеева в пригород. Мы не можем продолжать держать здесь безнадежно больных. Все-таки наша клиника рассчитана на более легкие и временные случаи. Если новая терапия ему не поможет, то я уже буду бессилен, и надежды на то, что это когда-нибудь закончится, больше не будет. Мы не шаманы, мы психиатры. Поймите это. В наших руках много инструментов, но количество гуманных из них не бесконечно.
– Я пробую разговаривать с ним.
Смех главного врача заставил вздрогнуть даже его заместителя. Вроде и искренний, но от него кололо позвоночник и щемило горло.
– Разговаривать! Милочка! Вы же просто старшая медсестра! У вас нет ни образования, ни знаний касаемо того, как вести беседы с… С особенными пациентами. Да если бы разговоры в этих стенах работали, то эти стены давно и не понадобились бы!
– Нет-нет, вы не понимаете. Он же днем – нормальный человек. Вы и сами все видели. Мне кажется, если мы поговорим еще какое-то время… Вы же знаете, он мне доверяет, то он одумается, и…
– Анастасия Валерьевна. Мы перед каждой ночью фиксирует ему ноги и руки. И вы знаете, почему.
– Но мы еще побеседуем, у нас есть прогресс…
– Анастасия Валерьевна. Вы идите домой, ваше дежурство закончилось, вы тоже устали. Идите. Отдыхайте. Павел Дмитриевич, пройдемте на другой этаж, осмотр сегодня затянулся.

– Сергеев! Слышите меня? Это я, Ася. Откройте глаза.
Мужчина с ярко каштановыми кудрями, разбросанными по лицу и подушке, глухо замычал.
– Мне надо уходить. Да и глаза слипаются, устала. Но нам надо с вами поговорить, срочно.
– Ася? – низкий хриплый голос, казалось, с большим трудом вырвался из иссушенного горла.
– Наконец-то, – женщина взволнованно сцепила руки так, что ненакрашенные ногти вонзились в кожу и тут же порозовели сами, вызвав появление десяти полулун. – Сергеев. Разговор серьезный есть, – она и сама не заметила, как первый раз за несколько месяцев перешла на «ты». – Не как обычно у нас с тобой. Это, может, последний.
Веки мужчины тут же распахнулись, и карие глаза, без прелюдий, сразу вонзились в глаза Аси.
– Ты что несешь? Какой последний разговор?
– Главный собирается тебе перевести в другую клинику через пару дней. Если не… не перестанешь притворяться медведем!
– Я… Ась. Я не притворяюсь.
– Сергеев! А ну брось сейчас же! Ну сколько можно! Ты понимаешь, что из той клиники уже не возвращаются? Там уже не лечат! Там существуют! Просто, как растения! Туда отправляют самые безнадежные случаи!
– Ну! Я такой! Слушай, дай попить, горло вообще в трещинах. В лесу ночью везде была только грязь, еще и падалью воняло, а вот воды – как не бывало.
Ася так резко развернулась вправо и влево в поисках графина, что грудь, не поспевая за ней из-за своих габаритов, просто нервно заколыхалась. Сергеев сглотнул.
– Вода. Смешно. Но ее ж здесь и не может быть. Давай, отстегну и пойдем в коридор. Оборотень хренов! Сколько можно придуряться!
– Не придуряюсь! – щелчок за щелчком, встать получилось не сразу. Обездвиженное на двенадцать часов тело слушаться отказывалось.
– Да-да. Ты медведь, – Ася порывисто встала, удаляясь из палаты. Белый халат сзади отчаянно натянулся, грозясь лопнуть не только швами по бокам, но и пуговицами спереди.
– Ась, – покачиваясь, словно пьяный, Сергеев поплелся за ней. – Я там найду ее.
– Да-да. Я уже слышала. Родственную душу.
– Ну что ты. Я так чувствую.
– Садись. Тоже сяду, всю ночь не спала. Сергеев, ты пойми. Я буду очень скучать по тебе, и это… Это мягко сказано. Привыкла к тебе. Вот, – Ася нервно затеребила нижнюю пуговицу на халате, вывалившуюся из расширившейся петли, даже забыв переживать о неровно подпиленных ногтях.
– Я тоже п-привык к тебе, – Сергеев сел так глубоко в кожаный диван, что, казалось, еще сантиметр, и ему удастся слиться не только с личностью медведя, но и также успешно с коричневой кожей.
– Блин! Так, кончай дурить! Давай вот, в себя придешь, и первое, что сделаем, как тебя выпишут, – в столовую зайдем на соседней улице! Там знаешь, какой борщ! М-м-м! Да сто раз тебе уже говорила! А сметанка жирная, аж с пузырями! А пельмени!
– Аська! Ты сама-то видела, какая ты жирная! Тебе только о сметанке мечтать! – проходящая мимо худосочная блондинка в розовом халате беззлобно захихикала и скрылась за поворотом, не дожидаясь ответа. Очки Аси моментально запотели от остановленной так резко музы. Ася сникла, сняла их с переносицы и, подышав на них теплым дыханием, стала механически тереть о правый рукав, слеповато щуря глаза в никуда.
– Ася. Не хочу борщ. Хочу душу родственную найти. В лесу она. Чувствую это и во сне видел. Не просто так там я оказался. И в обличье этом. Она там! Понимаешь! Я видел! Идем вместе, валежником шуршим. И она маленькая такая! Простить себе не могу, что не разглядел лучше. И так понимаем друг друга – ни слов, ничего не надо! Просто рядом быть! Сворачиваться вместе. Спать в сухих листьях. Пить из одного ручья. Птиц слушать.
– Маленькая, говоришь, она, – Ася, скрипнув стулом, встала. Средняя пуговица на животе, не ожидая такой резкости, издав легкий треск, отскочила и покатилась по полу. – А почему мы не можем просто сходить на пикник и послушать птиц и посмотреть бабочек?
– Так не может, – Сергеев опять замкнулся в себе и уставился в левый угол по диагонали. – Я найду ее только там. Тогда смогу быть медведем не только ночью, а навсегда.
– Ну, тогда точно клиника в пригороде то, что доктор прописал. Человеком, стало быть, ты быть не хочешь. Да уж.
Ася раздраженно вздохнула, секунду размышляя, подобрать ли пуговицу, но, поняв, что пришивать ее настроения не появится ни сегодня, ни в ближайшие недели, поспешила к выходу.

– Кис-кис, – Ася мягко прикрыла за собой входную дверь. Часть дверного коврика защемило, но замок все равно закрылся. – Кис-кис.
Пустая квартира ответила тишиной. Ася щелкнула выключателем, и желтый абажур в прихожей милостиво разлил по стенам янтарный теплый свет. Навстречу никто не выбежал. Да и некому было. Кошки у нее не было. Завести очень хотела, еще семнадцать лет назад, но все думала, а вдруг сейчас замуж выйду, а мужу не понравится эта затея. Или детишки пойдут. Но время шло, мужа и детишек так и не появилось. И кошки тоже.
– Сейчас, Мурка моя, нальем тебе и мне молока и чаю и будем отчаянно праздновать эту жизнь, – Ася тяжело вздохнула и дернула шпингалет на окне. Воздух в квартире был отчаянно спертым. Шпингалет поддался не сразу. Из щелей вылетели стружки и пыль, а потом и сам шпингалет из рамы, оставшись в зажатой ладони. Вздохнув вновь, высунула голову в окно. День был в разгаре, во дворе кипела жизнь и вдалеке гудели машины. Мягкий туман с моросью оседал на лицо и очки. Пить чай с купленным зефиром резко расхотелось. Начало морозить.
Лежа под плюшевым клетчатым пледом и крепко зажав так и не раскрытую книгу, Ася крепко жмурилась и подтянула озябшие колени к животу. Отчаянно хотелось опять слышать голос Сергеева. Пусть даже его обычный бред про можжевеловые веточки и прогулки по лесу. А потом взять за руку и забыться. Где-то в углу комнаты что-то будто хрустнуло и запахло мокрой землей. Но сил открыть глаза уже не было.
Если рычать как можно громче, то это можно остановить. Оголять воспаленные десна с острыми клыками и рычать во всю мощь, до самого неба. В лесу что-то произошло, пока его не было днем. Сорванные с деревьев листья устилали теперь землю вперемешку с грязью. Голые изогнутые стволы и сучья напоминали оживших зомби. Огненные всполохи срывались не с неба, а прямо из воздуха, вызывая новые возгорания. Летучие мыши черной тучей, словно вороны, кружились сверху, не спеша покидать исчезающий лес.
«Если реветь громче, все это остановится. А родная душа найдется!»
Тягучая мысль так и пульсировала в голове, вызывая боль не только в сердце, но и в каждой грязной коричневой шерстинке.
– Сестра, срочно! Он сейчас разорвет ремни! Тройную дозу! – топот множества шагов в очередную ночь нарушал тишину, которая так отчаянно старалась создать видимость благополучия.
– Ты что натворил, Сергеев! – на этот раз Ася, нарушив запреты главврача не садится рядом с больными, опустилась рядом с ним на диван. – Теперь тебя завтра утром увезут отсюда. Понимаешь? Ты понимаешь, что ты наделал, придуряясь медведем! Оборотень хренов! – Ася стукнула по толстой и безразличной к страстям ручке дивана и нервно заходила, колыхая декольте.
– Не придуриваюсь, – Сергеев мрачно смотрел в свою любимый дальний угол. – Душу родную ищу там.
– Слышала уже! Слышала! С чего ты вообще взял, что ее надо искать там? А? Вот мы с тобой знакомы три месяца, и я никак не пойму, почему там? Почему ты ее ищешь в этом ночном бреду, прикидываясь медведем?
– Не прикидываюсь. Сказал уже. Я и есть он. И скоро стану им насовсем. Вопрос только, сгнию в этом лесу или успею ее найти. И вместе будем. Навсегда.
– Ее – это?
– Любовь мою. Че, не понимаешь? Там она где-то. Да не найду никак ее. Что найти можно в ночном лесу? А днем меня вот сюда опять вышвыривает, к людям. А здесь я вообще не забыл ничего, понимаешь? Нет у меня ничего здесь. Только разговоры с тобой и держат.
– С чего взял, что медведь ты? – Ася покорно вздохнула и опять села рядом. Сергеев дернул пижаму на груди с неожиданной для него силой. Две пуговицы отскочили, и девушка вздрогнула и невольно вспомнила другую, отскочившую накануне пуговицу. Левую полу пижамы от так же резко отдернул, обнажив и неожиданно крепкую грудь и что-то, отдаленно напоминающее то ли татуировку, то ли ожег. Знак бесконечности, облаченный в круг и еще в несколько круглых рамок поверх треугольника. Несколько человек вокруг притихли и стали смотреть на беседующих невидящими глазами.
– Раньше страсть была у меня. За кладами охотился. Все думал: вот найду сундук какой, а в нем счастье мое. Золото, камни драгоценные, перстни. И заживу. Страсть, как интересно было искать. С мужиками лазал все по горам, кирками, лопатами, руками горы вскрывали. С картами, не просто так, с древними инструкциями – ребята за большие деньги их добывали у историков, геологов, ученых. Искал все. Как-то ночью сижу возле костра и вдруг вижу – торчит из земли наполовину железяка круглая. Думал, просто часть снаряжения подгнила. А это – потом уже выяснил – амулет оказался. Весь в наростах, ржавчине, и цепочка с ним со звеньями подстертыми. Взял его в руку, а он будто вибрирует в кожу, как живой. Никому не сказал ничего, спрятал. Долго потом искал по книгам, откуда эта штука, что значит. Объездил библиотеки. И ничего. А потом как-то – не поверишь. Приехал к дядьке своему, он историк в прошлом, в деревню под Липецком. Сидим на лавке, он семечки тыквенные щелкает, а я задумался, и кулон этот из кармана достал, кручу. А он как увидел его, аж поперхнулся, закашлялся.
– Где взял? – шепчет. Но руки не тянет, чуть отсел даже, аж с лавки почти свалился.
Так и так, говорю, мол, искал сокровища, а нашел – это.
– Так это ж и есть – сокровище, – говорит. – Амулет древний. Кто руку на него положит особым образом да провернет, самим собой станет!
– Откуда знаешь-то, дядь?
– Так увлекался по молодости, было время, символами разными, знаками. Пока не женился, – дядька горько усмехнулся. Разговаривали с ним долго мы еще тогда. Но уже не на лавочке. Ушли в гараж его. Той же ночью пошел в лес потом я. Хоть дядька и предостерегал шибко, отговаривал. Мол, смотри, не всех потом видали, кто делал это. Кто-то и без вести пропадал. А я ниче вот. Живой. Но только каждую ночь с тех пор… Да ты знаешь сама, Ась.
Ася сидела, не двигаясь.
– Ась?
– Что сделал-то?
– К сердцу приложил. Как дядька сказал. А амулет этот – вот, знаешь, не все упомнить-то потом смог. Огнем будто полыхнул, и в кожу сам как вцепился, будто железо раскаленное. Вроде взвыл тогда я, или показалось. Но как в себя пришел, амулета рядом нигде не было. А на мне вон что стало.
– Придумал, поди?
– Зачем мне придумывать-то?
– То есть ты – медведь?
– Ну.
– Который ищет?
– Пару.
– Пару. Ага.
– И?
– И что?
– И ничего, Ась. Там лес горел прошлой ночью уже, погружался во льды одновременно. Даже совы с мышами улетели.
– А уйти в другой лес можно?
– Не знаю. Я из этого так ни разу выйти и не смог. Думал, найду в нем. Но нет.
– Так, а татуировка эта? Зачем показал?
– Это и есть амулет тот. Я его потерял потом. Или украли. Так и не знаю. Но набил вот – в память о нем. Жизнь потом уже все равно не была прежней.
Вокруг началась суета. Пациенты вернулись с обеда. Кто-то пел. Кто-то имитировал стрельбу из винтовки. Двое громко спорили о небесных светилах, а парень с белокурыми локонами подобострастно перекрестился и упал на колени перед стеной, сложив руки в молитве.
– Что ты делал с тем амулетом? Как руки держал? Как прикладывал?
– Какая разница?
– Ну, давай, покажи!
– Над следом этим, что ли?
– Ну да. Я тоже хочу, Сергеев. Собой стать.
– Никто не обещал, что потом хорошо станет. Ну, и это ж не сам амулет. Так. В память о нем. Произошло что-то.
– Мне терять нечего, как говорится. Я у себя одна. А вера творит чудеса.
– Ну, как скажешь. Меня завтра все равно переведут. Другого шанса и не будет. Только давай отойдем. Тебе лучше знать, где тут потише.
Фиолетовые всполохи сменялись зелеными. Зеленые чередовались с желтыми и розовыми. Шелест листьев напоминал прекрасную неземную музыку. Лунные блики отражались от пахучих сосновых иголок и, рикошетя, опадали в неподвижную гладь дымчатого лесного озера. Два темных силуэта, сидя на большом пригорке, сидели, задрав головы к небу. Огромный могучий медведь и маленький колючий ежик. Держались за лапы. Никогда еще до этого момента они не были так близки к звездам. К себе. И друг к другу. Никогда до этого они не купались в северном сиянии.

ЛЮБОВЬ В СТИЛЕ ДЖАЗ

Вчера Бэрри узнал: у него есть дочь. Вечер в своей московской квартире он провёл за компьютером, рассматривая фотографию рыжей девушки на сайте маленького подмосковного театра. Действительно, интрижка была лет двадцать назад, но ничего серьёзного. Завалил однажды после концерта на диване с подушками молоденькую художницу по костюмам. На этом всё. Лицо её помнил смутно. Так сложилось: видный мужчина, популярный джазмен, трижды женат, а вот с детьми не задалось.
Утром сел в сверкающую Omoda с ощерившейся радиаторной решёткой и через полтора часа был у театра «Родной Очаг». Колонны бывшего Дома культуры придавали зданию вид монументальный и одновременно сентиментально-знакомый. Концертов в таких Домах культуры по молодости отыграл так много, что из медицины пришлось уйти.
Бэрри вошёл в театр. Охранник оторвал взгляд от мобильного:
– Вы куда?
– Костюмерная у вас где?
– К Аглае? Второй этаж.
Бэрри поднялся по широкой лестнице, прошёл по коридору мимо «Реквизиторской». За дверью «Костюмерной» колоратурное сопрано звенело в вокализе, напоминавшем «Каста Дива»: с легчайшим стаккато в глиссандо. Виртуозное владение голосом!
Бэрри постучал. Пение прервалось.
– Заходите! – рыжая девушка обернулась. – Вам что?
– Здравствуй, Аглая, – сказал Бэрри. Но тут же поправил себя: – Здравствуйте. Я ваш отец. Вы замечательно поёте.
– Отец? – Аглая замолчала. – Откуда вы взялись?
– У нас были отношения с твоей мамой. Но так жизнь сложилась.
– И где вы были так долго? – девушка смотрела с любопытством.
– Аглая, я не знал о твоём существовании, – Бэрри вздохнул. – Приятель рассказал, что встретил вас с мамой, Викторией, – ведь твоя мама Виктория?
– Да. А что нужно-то?
– Хочу познакомиться поближе.
– А где вы были, когда мама болела? Вы же не знаете, что у неё рак был? Я занята. Идите, идите.
– Аглая, один вопрос, – обернулся от двери. – Почему вы с таким потрясающим голосом, который я только что слышал, не на сцене, а в костюмерах?
– Мне к спектаклю готовиться надо. Всего доброго.
Бэрри вышел в коридор, притворив за собой дверь. Вот это да! Какой характер! Прямо он сам в молодости. А как поёт! Надо дождаться окончания спектакля и продолжить разговор.
Бэрри спустился к кассе. Оказалось, билетов нет. Пришлось сказать, что отец Аглаи, и билет из заначки нашёлся. На всякий случай добавил, что заслуженный артист России, может, Аглае передадут.
Мюзикл «Любовь и жестокость» по «Бесприданнице» Островского с вполне профессиональной музыкой молодого неизвестного композитора в сочетании с синтетичностью режиссёрского замысла удивил: вокал (под минус), сцендвижение, драматическая игра оказались неожиданностью в – если начистоту – провинциальном театре. Актёры играли хорошо. Некоторые даже очень хорошо.
Исполнительница роли Ларисы – по совпадению тоже Лариса по фамилии Гураль, как гласила программка, – обладала яркой внешностью и выраженной эмоциональностью. Действие мюзикла – ну или музыкальной драмы – было перенесено в настоящее время. Герои пьесы, одетые по последней моде, рассказывали историю из современной жизни, с вечными противоречиями между добром и злом, любовью и предательством, богатством и бедностью.
В последней сцене зритель проникался сочувствием к героине, а мерзкий Карандышев в исполнении немолодого отёкшего Павла Кукушкина вызывал отвращение. Завершился финальный дуэт, Карандышев вытянул руку с револьвером, прицелился, прозвучал финальный выстрел, Лариса упала.
Из декораций кофейни, обозначенной в виде барной стойки, боком торчавшей из-за кулисы, привлечённые хлопком револьвера, который озвучил техник-шумовик, выбежали Паратов, Кнуров и Вожеватов, как и полагается в последней сцене. Они красиво – симметрично – встали, обозначив окончание спектакля. Ну очень недурно. Даже не подозревал, что отечественный мюзикл развивается такими темпами.
К рампе подошла поклонница с ярко-красными розами и стояла наготове с желанием первой вручить букет. Зрители аплодировали. Лариса лежала, выдерживая паузу, и ближе всех к ней подошёл исполнитель роли Паратова, очень подходящий этой роли, с явным амплуа Первого Красавца, – артист Максим Французов. Он задержал взгляд на Карандышеве – в исполнении актёра Павла Кукушкина: тот зачем-то сосредоточенно разглядывал револьвер. Паратов, то есть актёр Максим Французов, подал руку Ларисе, но ответного жеста не последовало, и он по-джентльменски аккуратно просунул руку ей под голову и чуть приподнял.
На авансцене стали собираться остальные актёры для поклона. Встали рядом Кнуров – «пожилой человек с громадным состоянием» в исполнении Сергея Сучкова и Вожеватов – «представитель богатой фирмы», которого играл Руслан Цименко. Подтянулись остальные актёры, задействованные в спектакле.
Максим Французов чуть дотронулся до плеча Ларисы, и под ним вдруг стала видна лужица крови, яркой, как цвет роз, которые наготове держала поклонница. Максим изменился в лице:
– Есть в зале врач? – неожиданно громко крикнул он.
Бэрри подошёл к рампе:
– Я врач. Работал в скорой.
С середины первого ряда его буквально вытолкали зрители, побежавшие к выходу. Аплодисменты затихли, но не все сразу, а каскадом: передние ряды уже поняли, что случилось, а на задних нестройные хлопки ещё раздавались. Шелестом пролетели вздохи, послышались выкрики: «Вызовите полицию!», «Держите его, пока ещё кого-нибудь не убил!» Карандышев, артист Павел Кукушкин, стоял с револьвером в руке, а зрители партера разделились на две группы, некоторые подошли к рампе и указывали на Павла:
– Держите его! Да держите же его!
Один из зрителей, качок в полосатой рубашке, взбежал на сцену по боковой лесенке слева, подошёл к Павлу и резко выхватил у него револьвер «Кольт Питон», крутанул барабан, высыпал в ладонь горсть патронов, после чего сунул револьвер в задний карман джинсов.
Бэрри поднялся на сцену, взял руку Ларисы и пощупал пульс, проверил зрачки. В области сердца, в середине грудной клетки – разорванная ткань голубого платья и расходящиеся неровные кровавые лучи.
– Предполагаю, что можно констатировать смерть, – Бэрри обратился к качку в полосатой рубашке.
– Вызывайте полицию! – крикнул качок актёрам. – Я пока покараулю.
Он подтолкнул Павла Кукушкина, стоящего с выпученными глазами. Кукушкин, как мешок, рухнул на стул, но опомнился и закричал:
– Это не я! Я ничего не знал! Это тот же револьвер, что я всегда беру в «Реквизиторской»! Он не может стрелять!
В зрительном зале собрались остальные работники театра. Прибежала Аглая.
– Лариса? Что случилось-то, кто-нибудь может рассказать? – обратилась к Максиму Французову, стоящему рядом с Ларисой.
– Вот тебе и Лариса, – актёр, исполнявший роль Робинзона, хмыкнул и выразительно посмотрел на Бэрри. – Вчера они так спорили в гримёрке – будь здоров.
– Кто? Аглая с Ларисой? На какую тему? – спросил Бэрри.
– Да на любую. Наша Лариса вообще права качать горазда. Ей всё не нравится – и костюм с пятнами, и поглажено не так. Прима, что тут скажешь, – он оглянулся, выцепив взглядом кого-то из стоящих артистов, и отошёл.
Через двадцать минут приехали следователь и судмедэксперт, осмотрели труп. Судмедэксперт начал вносить данные в форму, а следователь упаковал пистолет с гильзами, переданный качком, и теперь ходил по сцене, внимательно всё рассматривая.
– Орудие убийства есть, телесные повреждения, повлёкшие за собой смерть – описаны. У меня нет вопросов. Труп можно увозить, – судмедэксперт обратился к следователю.
Актёры молча слушали и смотрели на первую красавицу театра Ларису Гураль, с трудом привыкая к мысли, что именно её теперь называют «труп».
– Скажите, спектакль у вас в репертуаре сколько лет? Как именно выбирают оружие для спектакля? Кто его выдаёт? – следователь переводил взгляд с одного актёра на другого, обращаясь ко всем сразу.
– Выдаёт бутафор – Ольга. Но её нет уже третий день: у неё дочь болеет, – послышались ответы от нескольких актёров одновременно.
– А кто сегодня выдавал?
– Получается, что Аглая, – подал голос актёр, исполнявший роль Робинзона.
– Вы сегодня выдали оружие актёру Павлу Кукушкину? – следователь смотрел на Аглаю.
– Нет. Ольги сегодня не было, но, когда у неё ребёнок болеет, она оставляет мне ключ от «Бутафорской». Вешает его на доску для ключей в «Костюмерной». Актёры не спрашивают моего разрешения, чтобы открыть «Бутафорскую». У нас всё на доверии.
– Где вы брали револьвер сегодня? – следователь обратился к Павлу Кукушкину.
– Там же, где обычно. Есть коробка с оружием. Там несколько револьверов, пистолетов. Ружьё есть. И не одно. Но ружья в другом месте.
– А почему вы взяли именно этот вид оружия?
– Потому что наш спектакль идёт уже два года, и я всегда беру этот револьвер – «Кольт Питон».
– Знаете, я в ваших театральных делах не слишком разбираюсь, но зато знаком с видами оружия. Извините, конечно, но во времена Островского такого револьвера, как «Кольт Питон», ещё и близко не было. Его изобрели только в 1955 году. Почему в спектакле вы пользуетесь именно этим револьвером? – спросил следователь.
– Да легко, – вступил в разговор Сергей Сучков. – Иногда бывает, что по пьесе важна модель оружия, а бывает, что нет. Этот спектакль о современной жизни. На костюмы обратили внимание? И тогда, короче, актёр берет ту модель, которая ему больше нравится. Вот как сейчас Павел. Она ему просто внешне нравится. Её обычно и берёт. Короче, она ему удобна. Об этом все знают.
– Да! Только я не понимаю, почему револьвер стрелял! Я беру его каждый спектакль. Я не знаю, что случилось. Я не виноват. У меня жена, две дочери… – заголосил Павел Кукушкин.
– Но всё же: ключ от «Бутафорской» находился под вашим присмотром, на ваших глазах? – следователь обратился к Аглае.
– Да. Он находился в «Костюмерной».
– А в каких отношениях вы были с убитой Ларисой Гураль? – следователь повернулся к Павлу Кукушкину.
– Я? Ни в каких. Я женатый человек.
– А с профессиональной точки зрения? Были у вас какие-то разногласия, может быть?
Павел Кукушкин опустил голову:
– Вообще, хорошие. Иногда были споры, но только профессиональные.
– О чём речь? Конкретнее, – следователь водил взглядом по лицам окружающих.
– Он часто ругался с Ларисой. Вернее, она с ним. У неё характер был ещё тот. Если честно, она Павлика не любила, как партнёра, и каждый раз просила главрежа его заменить, – из толпы зазвучал голос Руслана Цименко, а голова Павла Кукушкина склонилась ещё ниже.
– Почему? – следователь повернулся к Руслану.
– Ну, она говорила, что он молодёжи должен эту роль отдать. А он не хотел. Ему деньги нужны.
– На сегодня всё. По мере возникновения вопросов и для дальнейших показаний каждого вызовем повесткой. Павла Кукушкина мы должны задержать. Следуйте за нами.
Расходились молча. Аглаю домой повёз Руслан Цименко – он был на машине. Бэрри тоже хотел предложить дочери свою помощь, но она в его сторону не смотрела.
Утром Бэрри поехал в следственный комитет. Выяснилось, что ночью в съёмной квартире Аглаи неподалёку от театра был проведён обыск и в её платяном шкафу был найден бутафорский пистолет той же марки: «Кольт Питон». Аглаю забрали.
Бэрри поехал в театр без чёткого плана. У колонн увидел Руслана Цименко. Это он вчера отвёз Аглаю домой. Сели на скамейку перед клумбой.
Руслан сказал, что лично он не понимает, что произошло. Хотя, разумеется, весь театр знал о натянутых отношениях между Аглаей и Ларисой. Лариса никогда не стеснялась в выражениях. А уж как она орала накануне – все слышали! Ссора была громкой и, видимо, серьёзной. Суть в чём: главреж подумывал, не дать ли Аглае роль в новой постановке. О том, как она поёт – знают все. Примой же театра, конечно, была Лариса Гураль, ролей имела много, но переживала, что Аглая может её обойти. Примой-то она была примой, но возраст уже подпирал. Роли молодых женщин играть всё сложней и нелепей. И накануне так обзывала Аглаю – вертихвостка неграмотная! Это потому, что у Аглаи диплома пока нет. А главреж-то уже нацелился – не на что-нибудь, а на «Призрак Оперы». Хоть и в облегчённом варианте. К тому же Лариса стала попивать. Но мы думаем – попивала ещё оттого, что в личном плане была не устроена. В общем, если хотите спросить, был ли у Аглаи мотив против Ларисы – все бы ответили, что был. Аглая действительно уже нацелилась на роль Кристин. Но, с другой стороны, если из-за этого стрелять – все театры были бы полны трупов.
Бэрри попрощался и вошёл внутрь театра. В фойе толпились артисты – только закончилась дневная репетиция. К Бэрри подошёл незнакомый молодой человек в очках:
– Меня не было вчера на спектакле. И даже близко не представляю, как такое случилось. И главное – почему. Позвольте представиться, Тимофей Тришкин, главный режиссёр театра. Сочувствую вам, мне сказали – вы отец Аглаи.
– Здравствуйте. Вот, мотаюсь здесь. Что-то нужно делать, а что, не знаю.
– Вся труппа в шоке. Многие пытаются разгадать эту загадку. Вы отец, представляю, как вам тяжело. Собираетесь к ней на свидание? Ещё один человек уже с утра к ней уехал. Хотя мы все переживаем.
– Кто уехал?
– Максим Французов. Уехал к следователю, хочет добиться свидания с Аглаей, поддержать как-то. Надеюсь, дадут разрешение.
– Французов? А какое он имеет отношение к моей дочери?
– Он у нас лидирующий актёр, с большим опытом. Когда он Аглае давал какие-то советы, она очень ценила. Они общались последнее время.
– Скажите, а как вы думаете, второй пистолет откуда вообще взялся? Вы где такие вещи покупаете? Не знаю, может, чёрные рынки какие-то.
– Господь с вами. Всё на виду и всё законно. Что касается реквизита и, в частности, оружия, – куча специализированных магазинов. Мы в основном в одном покупаем, у них подходящий ассортимент и продавец свой. Когда что надо – я ему заявочку, он подбирает. Много лет дружим.
– Адрес можете подсказать?
– Конечно, не секрет. Метро «Варшавская».
– Скажите, а как получилось, что пистолет стреляет? Для реквизита он явно должен быть какой-то стопроцентно небоевой?
– Естественно! Он не может стрелять от слова «совсем». Мы покупаем охолощённое оружие. Кто ж нам боевое продаст. Н-да, кому-то понадобилась вся эта история. Ладно, побегу. Обращайтесь, если что нужно.
– Спасибо, – Бэрри пожал руку Тимофею и пошёл в кафе.
В уголке обедал исполнитель роли Кнурова Сергей Сучков. Бэрри понял, что терять ему нечего, и решил нагло спросить разрешения присесть за столик к Сергею, хотя остальные столики были свободны.
– Вы позволите?
– Конечно, присаживайтесь. Я вам сочувствую. Будем надеяться, что всё как-то разрешится. Я сам многого не понимаю в этой истории, – Сергей с аппетитом ел картофельное пюре с сосиской.
– Хочу сходить на свидание с Аглаей. Сейчас к ней вроде бы Максим поехал. Не знаю, разрешат ему или нет.
– Наш пострел везде поспел.
– Что вы имеете в виду? Я не в курсе. Признаюсь вам: я отец-то ещё тот. Только два дня назад узнал, что Аглая – моя дочь. И нате вам, такая история.
– Серьёзно? У меня такой же папаша. Ой, извините. Ну вот вы нашлись – как папаша, я имею в виду, а мой где-то в тумане насовсем затерялся. Знаете, одну вещь сейчас вам скажу, но только по секрету. Я серьёзно, не говорите никому. Поймёте почему. Короче, я по мере возможности берусь за любую подработку. Ну, потому что живу с матерью, а зарплата актёра начинающего – понятно всё. Таксовать не могу, машины нет. И я, короче, каждый удобный момент подрабатываю. Где придётся и кем придётся. Если заказывают, как актёра, – с удовольствием иду, на Новый год, например. А вот так вот – даже курьером могу. Люди разное заказывают. Тяжёлые моторы для катеров вожу, технические вещи. Иногда пиццу. Но скрываю в театре. Ни к чему.
– Я не понял, мне это зачем?
– Сейчас поймёте. Просто вы сказали – Максим на встречу к Аглае поехал. А я вам расскажу, что буквально две недели назад я ждал у кафе «Пицца в радость» своей очереди на доставку. На мотороллере. Сидел-сидел и увидел Максима. За столиком. С кем вы думаете?
– Понятия не имею. Я здесь человек со стороны.
– С Ларисой. Секрета в этом нет, в театре всегда все всё знают. В принципе, ничего странного. Они сидели за столиком на веранде, сначала нормально, как все, а потом стали нервничать. Она особенно. Стала кричать так громко, будто и людей вокруг нет. На веранде, правда, действительно мало народу было. Потом вообще расплакалась. Я, короче, решил подслушать. Извините, конечно, но мы, актёры, ребята простые. Я натянул шлем полностью, скрыл лицо и с деловым видом прошёл мимо веранды пару раз. Но они так были увлечены разговором, что мои хождения не заметили. И не узнали бы меня в шлеме, даже если бы посмотрели.
– И что?
– Ну что. Сказала, что хорошо бы им пожениться.
– А он?
– А он сказал, что в его планы это не входит. А ей посоветовал пить меньше. Вот такие дела! И после этого совета там такое началось! Просто адская сцена какая-то, с угрозами, слезами. Народ оборачиваться стал, а ей будто по фиг. Она, короче, кричала, что расскажет жене, а он говорит, у меня двое детей! А она говорит: а мне что делать? Я тоже семью хочу! У меня типа молодость проходит, вот это всё. Потом плеснула в него из стакана, схватила сумку и умчалась. Я тоже уехал. Ладно, пойду я. Мне на работу. Во всяком случае, Аглая ваша пусть уж слишком на него не залипает. До свидания.
Аглая? Залипает на Максима Французова? Который забегался между женой и Ларисой Гураль? Да быть такого не может. Максим в связи с Ларисой, Лариса ненавидит Аглаю, а Павлу Кукушкину нужна роль. Как попал боевой пистолет в театр?
Бэрри поехал в магазин у метро «Варшавская». Магазин находился в торце девятиэтажного дома. Приятный русоволосый продавец легко откликнулся:
– Да, вот этому я продал револьвер «Кольт Питон», – он ткнул в фото Максима, которое Бэрри ему показал на мобильном. На фото Кукушкина продавец не отреагировал. – Тридцатого апреля.
– Вы даже помните дату?
– Помню. Перед майскими. Все на шесть соток собирались, а этот за револьвером пришёл. Я ещё пошутил: к празднику берете? Шутка не прошла.
– Я не понял: спектакль идёт на сцене два года. Значит, «Кольт Питон» тогда и купили?
– Всё верно. Первый экземпляр тогда и был куплен. А второй такой же лежал долго. Пока вот этот молодой человек не купил.
– Этот – второй экземпляр – тоже охолощённый?
– Естественно, не боевой.
– Скажите, а если кто-то захочет сделать из него боевое оружие, это возможно?
– Возможно. Не у нас, естественно. Есть мастера подпольные. Сделают всё, что захотите.
Бэрри вышел из магазина. Как боевой пистолет попал в театр – понятно. Но кто притащил и спрятал у Аглаи дома бутафорский револьвер? Она сама? Кто ещё мог попасть к ней в квартиру? И при чём здесь Максим Французов? Ответов пока не было, и Бэрри опять поехал к следователю – рассказать про историю создания боевого варианта «Кольт Питон».
– Да, мысль ясна, но как бутафорский револьвер попал к вашей дочери домой? Выходит, сама принесла.
– Мне рассказали, что видели мою Аглаю с Максимом Французовым не раз вместе. Намекали, что отношения у них. Мне верится с трудом. Он женат! И двое детей. Ведь у него точно были отношения с Ларисой Гураль, вот что я выяснил.
– Ещё как были. При вскрытии выяснилось, что она беременна. Если учесть, что она не замужем – вероятно, он и мог быть отцом.
Бэрри уставился на следователя. Тот обернулся к парню, сидящему перед компьютером:
– Ты вот что, Владик, по металлистам поспрашивай, – обратился к лейтенанту. – Покажешь модель револьвера, фото Французова, и дату, знаешь, – приблизительно месяц назад, в начале мая. Найди, где он мог взять цилиндр для кольта. Давай.
Через два дня Бэрри опять был у следователя. Лейтенант Владислав Петров привёз адрес металлиста, восстановившего кольт.
– Дочь вашу уже отпустили, – следователь поднялся из-за стола. – Аглая не хотела говорить, но рассказала. Была она в связи с Французовым.
– Зачем? Господи.
– У него в театре положение. Очень ей хотелось роль получить, считала, что он может помочь. В театр едем.
– С вами можно? – Бэрри тоже поднялся.
– Давайте. Ваша дочь уже там, я думаю.
До начала спектакля оставалось минут двадцать. В фойе прохаживались зрители. Стоял длинный хвост в буфет. Следователь, за ним Бэрри прошли за кулисы и постучались в гримёрную с табличкой «Максим Французов». Вошли, не дожидаясь ответа.
– Вам предъявлено обвинение в покушении на жизнь Ларисы Гураль. Проследуйте за нами, на выход.
– Шутки? Оставьте меня в покое, мне на сцену через двадцать минут, – Максим прилаживал на голову какие-то перья. Алая накидка живописно ниспадала с плеч. – У меня роль серьёзная, Мефистофель.
– Через двадцать минут вы будете уже совсем в другом месте, – сказал следователь.
– И не в перьях, а в арестантской робе! Сволочь! Баланду будешь есть, тварь!
Максим с вытаращенными глазами смотрел на орущего красного Бэрри.
– У вас нет никаких доказательств!
– Отчего же. Доказательства есть, и много. Вы состояли в любовной связи с Ларисой Гураль. После того, как она рассказала вам о своей беременности и пригрозила рассказать о ваших отношениях вашей супруге – и пришла мысль от неё избавиться. Супруга – банковский работник. И зарплата – с вашей не сравнить. Так ведь? А также двое детей – есть за что держаться. Также есть доказательства того, что именно вы купили «Кольт Питон», который с помощью мастера сделали боевым. Мастера мы нашли, показания на вас он уже дал. Ну и наконец, вы находились также в сексуальных отношениях с Аглаей Тарлановой и имели ключ от её квартиры.
На последних словах следователя у Бэрри в глазах потемнело.
– Да, я убил. Ладно, сознаюсь. Можно мне это оформить, как сделку со следствием?
К машине с надписью «Следственный комитет» Максима Французова вывели через чёрный ход. Он так и шёл: в головном уборе с перьями Мефистофеля.
Бэрри вернулся на стоянку, открыл дверь сверкающей Omoda и сел на водительское сиденье. Из-за колонн показалась Аглая. Остановилась, озираясь. Бэрри вылез из машины и замер в нерешительности. Аглая побежала в его сторону.
– Папа, прости меня. Только познакомились, а ты меня уже спасаешь, – она прижалась к нему. – Мне тебя очень не хватало все эти годы.
– Это ты меня прости, дочка…

ПРОГУЛКА ПО НАБЕРЕЖНОЙ

Сегодня мне приснился странный сон. Когда я проснулась, то обнаружила, что снова плакала во сне, но это были не слезы обиды или огорчения – это были слезы умиротворения.
Во сне я гуляла по набережной в незнакомом мне городе. Было пасмурно, местами еще лежал снег, но река стремилась бурным потоком к месту своего воссоединения с большой водой.
Вокруг было много людей, все куда-то спешили, и никто не видел очарования этой реки. Никому не было дела, куда она так рвется и о чем ее ворчливое бурление.
Возле серого здания я встретила девушку, которая разрушила мою жизнь. И почему-то у меня не было уже к ней никаких чувств – ни гнева, ни обиды. Она смотрела на меня в изумлении, а я просто улыбнулась и сказала ей идти заниматься семьей – ведь именно об этом она и мечтала. Когда я проснулась, то поняла, что именно так я действительно и чувствую. Все ушло – обиды, боль, сожаление. Стало спокойно.
Мы можем сколько угодно строить планы на свою жизнь и мечтать о ее идеальности в будущем, но поведение людей, которые нас окружают, не может зависеть от нас. Ни истерики, ни слезы, ни манипуляции не заставят человека быть счастливым рядом с вами против его воли.
Все мы путаемся и теряемся. В нашем понимании любовь – это желание обладать человеком, быть постоянно с ним, но психологи с этим разобрались, ведь желание обладать человеком – это эгоизм.
Любовь – это совсем другое. Любовь странная. Тебе даже не нужно видеть человека. Важно просто знать, что этот человек существует. Когда ты действительно любишь – просто улыбаешься от мысли, что с ним все хорошо. Это тепло внутри тебя, которое согревает; свет, который зажигает твои самые светлые чувства.
Но эгоизм правит людьми, мы свято охраняем границы своих отношений, даже не подозревая, что наш партнер уже просто задыхается от такой хватки. Если кто-то из супругов остыл в чувствах, мы закатываем истерики, угрожаем, подключаем родителей и друзей. Ничто не может удержать человека против его желания. Каждый рано или поздно будет с тем, с кем хочет быть, или не будет ни с кем.
Только когда действительно любишь, ты готов жертвовать собственным эгоизмом, амбициями ради этого человека. Ты восхищаешься внутренним умиротворением и не требуешь от предмета любви ничего взамен.
Дальше я свернула в проулок. Река в этом месте образовывала перекресток. В проулке два высокомерных велосипедиста, чуть не сбили женщину и, обругав ее не лестными словами, поехали дальше, даже не убедившись, что с ней все в порядке.
Здесь мне стало грустно. Это как ничто другое отображает настоящую действительность. Все мы жертвы времени. Каждый день мы выходим на войну за собственные амбиции, питаем свою самооценку. Внешность, деньги и власть – три кита состоятельности человека.
Самооценка, бесспорно, очень важна, но ведь часто меняясь, мы становимся не теми и в морально-нравственном ключе. Основной принцип повышения самооценки теперь стал через осознание факта, что ты лучше других. Мы все участники вечного соревнования, борьбы с признаками взросления, за фигуру, за финансовые показатели, за власть. Только в этой борьбе мы топим более слабого конкурента.
Красота не спасет этот мир. Деньги и власть не принесут радости в одиночестве. Этот мир может спасти только доброта.
С появлением мобильных средств связи мы стали реже общаться с друзьями. Опираясь на меняющиеся стандарты успешной жизни, мы все просто пленники навязанной нами погони. Теперь самое дорогое удовольствие – это искренняя поддержка и дружба.
Просто встретить старого друга, погулять, радостно поговорить о бессмысленных вещах и в конце встречи увидеть, как изменились глаза твоего друга, как в них вспыхнул давно потухший огонь стремления к жизни и к действию – вот бесценная награда. Протянуть руку тонущему, даже стоя на обрыве, поддержать уставшего или попавшего в беду – это стоящий поступок.
Мы скупы на теплые слова, боимся, что нас не так поймут. Но этого не нужно бояться: каждая улыбка – это достижение, нужно непременно дарить другим людям радость.
Каждый благородный поступок – это мера настоящего человека. Ни внешность, ни деньги не заменят того, чтобы утром, посмотревшись в зеркало и увидев свои глаза, сказать себе: «Сегодня я снова сделал этот мир чуточку добрее, я внес свой вклад в самый важный фонд жизни».
Лицемерие и обман всегда обнаружатся. Даже не отталкиваясь от религиозных канонов, нужно просто понимать – с этим придется жить. И как бы человек не пытался делать вид, что подобное поведение его не смущает, а дает превосходство, в душе у него всегда есть место боли и стыда за свои поступки.
Если в один день каждый человек решит сделать хотя бы по одному доброму поступку, мир изменится ровно за этот самый один день. Завтра мы уже проснемся совсем в другом прекрасном мире.
Я уточнила, что с женщиной все в порядке, кроме обиды и испорченного настроения, и пошла дальше вдоль реки.
Начинался закат. Я повернулась лицом к заходящему солнцу и почувствовала его тепло. Оранжевый закат восторженно озарял горизонт и был великолепен. Но никто кроме меня не остановился посмотреть – все спешили по своим делам.
Как же часто мы гонимся за минутной радостью, не замечая самого важного. Мы разучились восторгаться солнцем, которое согревает нашу землю, не видим природной красоты места, в котором живем – все это стало для нас всего лишь частью быта.
Как тяжело порой остановиться, чтобы насладиться минутой покоя и почувствовать себя маленькой частичкой великой природной системы.

ФОТОПЛЁНКА

Столица Норвегии – город Осло, Музей Э. Мунка. Многие знакомы с шедевром экспрессиониста Эдварда Мунка – картиной «Крик». Это произведение живописи завораживает зрителя, потому что внутренне оно крайне экспрессивно. Оно взывает к самым потаённым эмоциям человека, пробуждая страх перед душевной опустошенностью и смертью.
Я тоже представлял себя на протяжении долгого времени после смерти любимой жены этим воплощением вопля, когда боль от потери любимого человека вырывается криком из растерзанного переживаниями тела и всё физическое в этом теле превращается в страшный звук страдания и муки, звук настоящей пытки и душевного расстройства.
В картине всё идёт вразрез с принятыми нормами. Деформированное пространство, тягучее и вязкое. Прямой линией остаются только перила моста, как линия жизни, за которую шагнуть невозможно, и лишь она удерживает кричащего человека от неосторожного движения, грозящего попаданием в воронку зыбучего небытия. И главный герой картины – странное существо, вокруг которого пространство теряет форму и плавится, как воск свечи, пожираемой огнём.
Сквозь это расплавленное пространство пытается прорваться еле слышный крик, из-за которого ты приходишь в смятение и, раз увидев картину, забыть её не можешь. Ведь всё, что мы видим на полотне, невероятным образом выражает самые глубинные человеческие чувства: страх, отчаяние, гнетущее одиночество, ощущение приближающейся катастрофы и собственного бессилия.
Увидев всё это в творении Эдварда Мунка, я понял, насколько близко моим душевным ощущениям это произведение живописи. Дальше мой крик от всего, что я чувствую после потери самого близкого на свете человека, превратился в слова…
Оказывается, душа может пронзительно кричать о своём страдании и боли, даже если её владелец не открывает рта…
Жители Италии говорят: есть любовь, которую они называют «аморе», а есть чувство любви, когда к человеку относишься, как к самому близкому существу на свете. Итальянцы называют это чувство – «волье бене». Ничего выше этой любви нет! Волье Бене! Волье Бене! Волье Бене!..

Примерно через месяц после годовщины смерти Верочки я, дождавшись очередного воскресенья, решил в выходной день сжечь во дворе дома старые бумаги. Для этого подойдёт мангал, расположенный у кирпичной стены гаража. Часть бумаг накопилась по работе, и это были очень древние и давно ненужные документы, десяток лет назад ставшие не актуальными, в том числе ввиду изменения законодательства нашей страны. Часть – бумаги семейного архива, которые мне всегда доверяла жена, видя во мне ответственность и аккуратность, позволяющие определять их актуальность и нужность в отдельно взятый момент жизни. Это какие-то справки из домоуправления, квитанции оплаты услуг ЖКХ, мои пропуска в несуществующие в настоящее время организации. А ещё здесь куча ненужных и никакой ценности, не представляющих документов. Мало того, что они давно уже нашей семье ничем помочь не могут, они даже мне уже ничего не напоминают и не воскрешают каких-нибудь приятных или, в конце концов, неприятных воспоминаний. Это просто макулатура, о которой можно сказать только – «ни о чём». Здесь находятся документы, дававшие нашей семье возможность работать и жить, а теперь превратившиеся в бумажный мусор, забивший собой весь объём нескольких ящиков стола. Мусор этот не приносит никакой пользы ни в плане хранения важной юридической, рабочей, финансовой информации, ни в плане положительного влияния на здоровье членов нашей семьи, охраняя наши семейные анализы двадцатилетней давности и рекомендации врачей по отдельным, нашим с моей женой Верой, обращениям, по абсолютно неактуальным на сегодня вопросам.
А воскресным утром перед выходом во двор с объёмным пакетом этих бумаг, случайно собирая себе из разных блистеров и бутылочек набор таблеток для стандартного утреннего приёма, я наткнулся на белую пластмассовую баночку. Это была баночка, не имеющая этикетки с названием препарата, находившегося в ней когда-то. Только на крышке читались четыре большие печатные буквы – ВЕРА, написанные моей рукой синей шариковой ручкой. Я с удивлением открыл баночку и вынул из неё небольшой пластиковый пакетик, внутри которого оказалась…
Даже не разворачивая пакетик, я понял, что внутри баночки лежит проявленная мною больше тридцати лет назад фотоплёнка, которую я давным-давно потерял и отказался от любых попыток найти её. На эту плёнку в первые несколько лет супружеской жизни, совпавшие с годами нашей юности, я фотографировал свою любимую жену Верусю.
Память моментально вернула меня в одна тысяча девятьсот восемьдесят девятый год, в то счастливое для нашей молодой семьи время, когда мы от крупной строительной организации, в которой я работал, получили служебную квартиру. Это была большая комната на втором этаже старого двухэтажного дома, построенного задолго до Отечественной войны, где туалет и ванная были в общем коридоре. Наша комната, площадью примерно тридцать квадратных метров, была разделена тонкой перегородкой на жилую комнату и прихожую, совмещенную с кухней и столовой. На перегородке была сложена большая печка, на которой мы с поздней осени до ранней весны готовили еду и с помощью которой обогревали нашу квартиру. В остальное время года мы готовили себе и деткам еду на застекленном балконе с помощью керогаза, постоянно требующего к себе уважительного отношения, недремлющего присмотра и керосина.
Для обогрева квартирки в отопительный сезон я приобретал в известной мне конторе уголь, привозил поближе к дому и командовал – вываливать из самосвала ценнейший груз. Потом я перетаскивал эту казавшуюся мне громадной горой кучу угля в сарайчик, закреплённый за нами во дворе дома, рядом с сараями остальных проживающих в доме семей. Он был совсем маленький – размером два на два метра, где из четырёх квадратных метров три занимала угольная гора. Каждый день по паре вёдер угля за раз я поднимал к нам на второй этаж и топил им печку, радовавшую нас с женой нагретыми до оранжевого цвета кругами печных плит, разливавшими тепло по всему помещению так густо, что кашами и борщом, приготовленными на печке, впору было гордиться. Ночью же это густое и горячее тепло так и провоцировало раздеться и спать раздетыми, боясь прикоснуться друг к другу, потому что за этими случайными прикосновениями тут же возникали другие, за которыми следовали горячие поцелуи, когда губы ищут место, где их жар сможет передаться не только телу, но и сердцу любимого человека. При этом нужно было сохранять полную тишину, так как разбудить двух спящих в этой же комнате дочек приравнивалось к страшному преступлению.
Однажды детки были забраны родителями на выходные к себе, и мы с Верочкой остались одни дома, предоставленные сами себе. Я достал и зарядил новой плёнкой Кодак наш фотоаппарат «Зорький-4» и попросил раздеться свою любимую.
Мы изо всех сил боролись с желанием близости, но оба испытывали сладкие минуты лишь от того, что делали что-то запретное – я фотографировал свою жену обнажённой. Жену, несколько лет назад ответившую мне «Да» на моё предложение выйти за меня замуж и успевшую родить мне двух прекрасных дочурок, очень похожих на неё, и которых я так же безумно любил, как и их маму. А мама совсем не изменилась, родив двух деток. После рождения дочерей она стала только ещё красивее, нежнее и заботливее обо всех нас – её семье.
Я делал фотографии и в каждый миг, который я желал запечатлеть, моё сердце ловило и запоминало любой изгиб тела, любовалось лицом, грудью, гибкими руками, стройными ногами и просто фантастическими бёдрами. Мой любящий и восхищённый взгляд старался запечатлеть в памяти и на американской фотоплёнке минуты этой волшебной субботней сказки на всю жизнь…
А Вера после каждого сделанного мною кадра подходила ко мне в одетых с начала фотосессии туфлях на высоком каблуке, делавших её ещё стройней и желаннее, целовала меня в губы и спрашивала:
− А теперь как ты хочешь меня сфотографировать?
И я готовил следующий кадр и делал его. Впору было прочесть стихотворение моего друга-поэта:

Вечерний дом был тих, как первый сон
и первый поцелуй, но прикоснуться
страшился я к тебе, чтоб не проснуться,
когда сердца стучали в унисон.

И не было, казалось, ни души
вокруг, лишь облаков висела груда.
Но ты шепнула тихо: − Не дыши,
прислушайся!.. − и в дом вступило чудо.

Вечер перешел в ночь, которой не было конца…
На следующий день я, как и положено фотографу-любителю, жившему во второй половине двадцатого века, закрылся в ванной комнате в квартире родителей, строго-настрого запретив кому бы то ни было включать в ванной свет. Я стал колдовать с увеличителем, светильником красного света, с проявителями и закрепителями, с ванночками и пинцетами, с фотобумагой разного размера и качества. Через два-три часа я вышел из ванной потный и усталый, но сердцем – счастливый, радостный и воодушевлённый результатами моих трудов. Мне казалось, что на получившихся в рассеянном красном свете фотографиях глаза Веры смотрят не в объектив нашего фотоаппарата – они смотрят прямо в моё сердце, где жила и продолжает жить любовь к жене. Эти снимки мы с любимой потом рассматривали вдвоём: она с радостным осознанием красоты и молодости своего тела, а я – с обожанием, восхищением и просыпающейся при этих просмотрах сексуальностью, такой приятной, когда понимаешь, что твоя любовь доступна и отвечает взаимностью.
Шли годы, фотографии постепенно портились, и мы их сжигали, я делал новые. Это были фотографии только нашей жизни и только нашей любви, делиться которыми мы ни с кем не хотели. Через несколько десятков лет фотографий этих не осталось, а фотоплёнка с негативами продолжала храниться вместе с главными документами нашей семьи. Я думал, что когда-нибудь мы опять напечатаем фотографии с этой плёнки, и опять, как в молодости, будем смотреть на них, обожая друг друга, в волне набегающих воспоминаний, с чувством тёплой любви, сопровождавшей всегда нашу совместную семейную жизнь. Теперь, когда за спиной сорок шесть лет, прожитых вместе, готов признаться себе, так как я вёл семейный архив, что на каком-то этапе семейной жизни, в процессе немалого количества пережитых всеми нами переездов с квартиры на квартиру и из города в город, фотоплёнка пропала. Я не мог её найти ни в месте хранения основных документов, ни в других уголках нашего жилища, в том числе и укромных.
А в две тысячи двадцатом году, в первую волну Ковида-19, обрушившуюся на всех людей нашей страны, плохо готовых к эпидемиям и биологическим катаклизмам, я похоронил свою Веру, но любовь к ней оставил в душе и сердце навсегда.
И вот теперь, случайно обнаружив в ящике письменного стола, хранившем последние десять лет не часто меняющийся ассортимент моих лекарств, затерянную мною много лет назад баночку с негативами, пропустив через сердце все чувства и эпизоды нашей молодости, я решил сжечь плёнку одновременно со старыми документами. В сегодняшней жизни уже нет места работе с фотоувеличителем, проявителями и закрепителями, фотобумагой и ванночками. Отдать эту плёнку в фотоателье, чтобы вернуть к жизни давно прошедшее, я не смогу. Не хочу, чтобы мою жену видел и любовался её красотой кто-то посторонний. Да и она, будь она рядом со мной, была бы однозначно, против.
Для меня жизнь постепенно движется уже к своему завершающему периоду, и фотоплёнка эта уже не принесёт мне того заряда волшебной любви, который она раньше приносила, ведь рядом со мной нет объекта моего обожания. Эти негативы никому не нужны и не дороги, кроме меня, вероятность оставить их после себя и риск попадания их в чужие руки или в руки детей говорит мне, что нужно с ними расстаться навсегда.
Испытывая боль и страдание души, кричащей от нахлынувших воспоминаний, я опускаю отзвуки молодости в прогорающий костерок старых бумаг. В языках пламени, пожирающего старые документы, фотоплёнка сразу сморщилась и как будто растворилась в огне, уходя из этой жизни. А из моих глаз потекли слёзы ностальгии об этом волшебном дне, запечатлённом на кусочке пластика, об ушедшей из этого мира жене, которую я продолжаю любить не меньше, чем любил в начале нашей совместной жизни. Я вспоминаю каждую чёрточку её характера, её родной и любимый голос, её прекрасное во все годы нашей жизни тело. Я прекрасно помню и вижу её улыбку, глаза, губы, руки...
Волье Бене! Волье Бене! Волье Бене!
А сердце подсказывает четверостишие из запомнившегося набора стихотворений моего товарища:

Мир без тебя − сгустившаяся бездна,
постылый дар и горькое − прощай.
Но об одном прошу я: безвозмездно
верни мне сердце, − нет, не возвращай!

И еще, я молча кричал и плакал от счастья, что Господь дал мне радость прожить большую часть своей жизни с любимой и прекрасной женщиной, лучше которой в мире для меня не было и нет.
А в ящике стола, где лежат мои медпрепараты, до последних моих дней будет храниться пустая белая пластмассовая бутылочка из-под лекарств, с четырьмя буквами на крышечке, написанными шариковой ручкой и напоминающими мне каждый день о том, что тот волшебный момент совместной жизни с моей Верочкой мне не приснился…

В рассказе использованы стихи члена Союза российских писателей Бориса Вольфсна – примеч. Автора

ВОЗВРАЩЕНИЕ ИЗ ДЕТСТВА

Про Павла Сергеевича точно можно сказать, что он человек семейный, взрослого возраста, обучившийся наукам, состоявшийся по службе, мужчина порядочный, то есть любил порядок. На полках у него в кабинете разложены сочинения классиков, учебники, справочники, свои учёные и иные труды, в особой папке паспорта, аттестаты и дипломы об образованиях, свидетельства о заключении брака, о рождении жены, сына… А вот свидетельство о своём рождении не попадалось ему ни сегодня, ни раньше; ни в этой папке, ни в каком другом месте. Паша видел его в шестнадцать лет, когда паспорт оформляли, в маминых руках. Он тогда ещё заметил в нём какие-то исправления. Может быть, у мамы оно так и осталось?
В семье Павла Сергеевича отсчёт времени будничный, простой. Свои даты они с женой Светой давно за праздники не считают. А у родителей Павла Сергеевича один за другим юбилеи. День Победы у них – общий праздник, а между этими почитаемыми Днями сначала отцу, потом матери по шестьдесят стукнуло. Рядом с боевыми наградами появились у них медали «Ветеран труда». В общем, заслуженные они люди: и Победители, и Труженики, и Родители давно уже взрослого сына.
Все эти даты для Павла Сергеевича не столько застольные, сколько календарные. Потому что живёт Пашина семья от родителей далеко, взаимные поздравления отправляются и принимаются исключительно по междугородному телефону или конвертами по почте. А обнимания-целования и застолья с родителями случаются только, когда у Паши отпуск. В общем, спросить сыну у родителей про своё рождение было недосуг.

* * *
Наконец, настал долгожданный июль, отпуск. Последние ведомости заполнены, отчёты сданы, планы утверждены. К середине дня Павел Сергеевич получил зарплату, давно обещанную премию, отпускные. Довольный завершёнными делами, направился к выходу из учебного корпуса. По пути подарил кому улыбку, кому полупоклон, кому просто сделал рукой жест «пока, увидимся».
Всё постепенно у Павла Сергеевича на работе шло в гору. Научные статьи, книги, звание, новая должность, решился ДД – докторскую диссертацию, значит, писать. А ещё у него просторная квартира, машина, дача. Короче, полный комплект. Живи и радуйся! Ну да, ещё семья.
Света, она тоже продвигается на своей работе, ей путёвку в санаторий дали в Адлер. А может, в Сочи? Что ж, на здоровье! Раньше вместе в отпуск ездили, а теперь уже который год ездит она одна. А может, не одна? Что ж, счастливого пути!
Отец с сыном решили маму проводить и тоже поехать сначала к бабушке, потом тоже на море, в Крым. А пока у мальчишки последние школьные каникулы: пляж, друзья, подружки появились. У Павла Сергеевича неделька выдалась свободная. Он давно собирался и теперь не спрашивал жену, а просто поставил её в известность:
– Света, я всё-таки съезжу туда, где рождён был, на пару дней.
Света не была там, но знает: это далеко. До Москвы сначала, оттуда ещё дальше, на север. Знает, что это город, где прошло детство мужа.
– У тебя что, и там кто-то есть?
Так стандартно спросила бы мужа-гуляку любая ревнивая жена.
– Что значит «там»? – с обидой спросил Павел Сергеевич.
– А разве не было у тебя Тани?
Это уже конкретика, нужно защищаться и атаковать:
– Света, ты ведь знаешь, Таня была ещё до тебя и живёт она не «там». Кстати, она давно замужем, у неё трое детей. А ты даже второго не захотела.
– Ты-то откуда знаешь про её детей? – опять подозрение.
Хорошо, что не напомнила Света, как приезжала в Москву спасти семью, когда муж чуть не остался после аспирантуры с молоденькой обеспеченной москвичкой. И Павел Сергеевич правильно сделал, что не стал упрекать жену в давней неверности, когда уехал по распределению после института и оставил её одну с родителями и маленьким сыном. Всё вроде забылось, но, видимо, оставило в отношениях и в сердцах супругов горькие следы, которые каждый пытался стереть по-своему: работой, курортами, сыном, друзьями, подругами.
– Света, я же тебе говорил, Танькина мать с моей переписываются. Хочешь не хочешь, она всё равно пересказывает. А мне свидетельство о рождении нужно восстановить, мало ли что? Честно говоря, мне даже интересно через много лет снова побывать в городе, где я родился, освежить в памяти детские воспоминания. Говорят, новые впечатления придают вдохновение, даже жизнь меняют к лучшему.
– Хочешь, езжай, только вернись до моего отъезда, сына заберёшь к бабушке. Я десятого уезжаю.
Таков был напутственный вердикт.

* * *
Что может помнить человечек от рождения до десяти лет своей жизни? Павел Сергеевич давно сознался сам себе, что он даже школу и учительницу первую свою не помнит. Но отчётливо помнит чернильницы, ручки с пёрышками, промокашки, красивые пятна в тетрадках и ненавистные уроки чистописания. Помнит, как катался на трамвайной колбасе. Во время весеннего ледохода чуть не утонул в холодной северной реке. Лоб разбил, прыгая по крышам сараек во дворе дома. Да, конечно, этот деревянный двухэтажный дом, название улицы, номер дома и комнату в коммунальной квартире на втором этаже, где жил с родителями, он запомнил навсегда. И помнит своих ровесников в доме.
С Иркой с первого этажа Пашка почти не общался. Тут и так стыдоба. До этого пели Гимн Советского Союза, а во втором классе перед началом уроков хором пели песню словами: «...Как невесту Родину мы любим...» Красной краской заливается лицо, стыдно петь такое при девчонках!
Там же, на первом этаже, жил Пашин дружок-ровесник Женька Белов. Его мама всегда была очень нарядная, красивая женщина. Взрослые говорили уважительно: она адвокат. Это звучало загадочно. Паша спросил Женьку, кто его мама? Он неопределённо махнул рукой:
– А-а-а.
Ещё у Женьки был строгий брат Сергей постарше всего на пару лет, но к соседским ребятишкам он относился пренебрежительно, считал мелюзгой. Во дворе Женька был заводилой, его побаивались даже ребята из соседних дворов, потому что Сергей, если что, долго не разбирался и всегда заступался за своего младшего. Даже когда Женька не прав, доставалось тем, кто был рядом с ним.
Самый близкий Пашке дружок был сосед по коммунальной квартире Лёнька Соколов. Их комнаты как раз прямо напротив друг друга. Сначала их подружил Лёнькин кот, который и к Пашке привык. Когда мамы дома не было, часто гостил у него в комнате. А ещё Паше очень нравилась тётя Лиза, Лёнькина мама. Когда вечером родители надолго уходили в гости или в кино, она звала Пашу в свою комнату, подкармливала чем-нибудь вкусненьким, гладила по голове, крестилась и тихо шептала какие-то слова.
Клятвенно и навек Паша с Лёней сдружились в траурные дни марта 1953 года. Это сейчас не каждый первоклассник знает, кто такой Сталин. А тогда для всех он был главным человеком на свете. Не зря во всех фильмах про недавнюю войну советские бойцы шли в атаку «За Родину, за Сталина!», не зря первоклашек учили хором декламировать: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!»
В школах отменили уроки. Все дни напролёт громко играла скорбная музыка. Взрослые соседи, встречаясь в прихожей, изредка полушёпотом обменивались какими-то фразами, вытирали распухшие от слёз глаза, сидели возле чёрной тарелки-радио. Мамы детей в эти дни на улицу не отпускали, а они старались не попадаться на глаза взрослым.
Лёньке незадолго до этого на день рождения подарили коньки. Оба конька внешне были одинаковые, и тут Паша заметил, что на одном коньке выбита буква «Л». Лёня чуть младше, но буквы знал и разглядел на другом коньке букву «П». Стало ясно, что «П» и «Л» – это первые буквы их имён. Они поровну и навсегда разделили пару «левый-правый», так что на этих коньках никто и никогда не смог покататься.

* * *
Школа запомнилась ещё тем, что некоторые ребята приносили с собой красивые точилки для карандашей, ножички, значки. Они и были героями дня, на них равнялись остальные: «Покажи», «Дай», «Жадина–говядина»... Среди них были самые главные, они могли себе позволить в перемену кинуть клич:
– Айда с уроков!
– Ребя, кто в кино?
Чтобы сходить в кино, угостить ребят мороженым, нужны деньги. Сходив с компанией раз, другой, становишься обязанным проявить инициативу и самому угостить одноклассников. Выход Пашке даже не подсказал, а показал Женька Белов. Он как-то пришёл похвастаться новой игрушкой, называется калейдоскоп. Это такая специальная трубка, в которой, когда её крутишь, видны самые разные красивые узоры:
– Ух ты! Здорово! – Пашкиному восхищению не было предела.
Женька, довольный оставленным впечатлением, засобирался домой. У выхода из квартиры Женька притормозил, оглянулся по сторонам и тихо шепнул Паше:
– Учись, пока я жив.
Там на общей вешалке висела верхняя одежда обитателей коммуналки. Женька смело залез рукой в карман взрослого плаща, вынул монетку, сунул себе в карман. Потом так же быстро пошарил в карманах какого-то пальто, в плаще Пашиного папы.
Ну, покеда! – спокойно попрощался Женька.
Паше обидно стало, что Женька из папиного плаща вытащил несколько монеток. Пару дней он планировал свой мерзкий поступок. Пальто тёти Лизы и своих родителей решил не трогать. Если в кармане будет одна или две монетки, не возьмёт. Сколько же он сможет набрать? Хватит на кино, на мороженое? Наконец, решился. Всё сделал тайком, быстро...
Теперь рисовались радостные перспективы попасть с одноклассниками в любимый кинотеатр «Север», смотрели очередную серию «Тарзана». После этого Пашу в классе зауважали, но смелости продолжить, если правильно назвать, наглое воровство, пусть и по мелочи в буквальном смысле слова, у него не хватило.

* * *
Поезд из Москвы мчал на север. По часам ночь, но летом чем севернее, тем светлее ночью. Рано утром проехали по мосту на другой берег широкой реки, ещё немного, поезд медленно подъехал к городскому вокзалу. Даже сравнивать нечего, такого в Пашином детстве точно не было. Широкий проспект, высокие деревья, новые пятиэтажки, красивые виды оставили хорошее впечатление, подняли настроение.
В этом городе Павел Сергеевич знал только один адрес. Его помогли найти местные жители, которые удивлённо смотрели на чудака, когда он говорил, что не был в этом городе тридцать лет. Оказалось, названия некоторых улиц за это время изменились. С трудом, но дом свой на своей улице нашёл. Он не просто уцелел, а похорошел, казался даже стройнее и выше, чем раньше, он красиво смотрелся на просторной зелёной лужайке. От сараев и следа не осталось, коммуналки перестроены в несколько отдельных, благоустроенных квартир, бывшая комната Пашиных родителей оказалась в квартире Соколовых. Встретился Паша со старенькой уже тётей Лизой, посидели за чаем на кухне. Лёнька закончил институт, стал инженером, но как раз в эти дни от предприятия его послали на сенокос.
– Хоч деньжат заработат. Да ничё Лёнька-то. Ирка у него ладная, ты помнишь, поди, с первого этажа. Живут ладно, ну и ладно. Трое детей у них, там ишо один вроде будет. Бедновато, на жизь хватает. Щас двое поболе, а младша нет-нет, да забежит бабку проведать-то. То пироги с картошей ей напеку, то шанежки. Помнишь мои угощения-то? В другой раз зайдёшь, я наготовлю. А ты-то как?
– У меня всё ладно, – пытаясь поддержать хозяйкин говор и не вдаваясь в подробности, Павел Сергеевич продолжил. – Семья, сын через год в институт будет поступать. А так я, в основном, по работе...
– Жена-то слушается?
Задумался Павел Сергеевич над ответом. Сказать коротко или «да», или «нет» будет неправда, а всё остальное надо объяснять:
– По-всякому бывает, – ещё подумал. – Да я и сам, тёть Лиза, не безгрешен.
– Ну, и ладно,.. – сказала тётя Лиза так, что ожидалось продолжение.
Она сделала шаг поближе к Паше, едва заметно прикоснулась к его голове, будто погладила, как в детстве, и перекрестила, приговаривая:
– Все мы не безгрешны. Беречь жену-то надо, ладно? – последний вопрос прозвучал, как напутствие.
Вот это слово «ладно» и стало ключевым в тёплых воспоминаниях. Оно как бы успокаивало, говорило: «Всё хорошо, ладно, пусть всегда так и будет».
От тёти Лизы Павел Сергеевич узнал, что Сергей Белов стал известным в городе юристом, а теперь Лёнька говорил, его «партработником выбрали». Информации мало, но Павел Сергеевич решил партийного работника искать через горком партии. И не ошибся. В старинном особняке пропускная система. После стандартных процедур дежурный милиционер снял телефонную трубку, назвал фамилию посетителя и предложил подождать.
Долго ждать не пришлось, из глубины коридора показался высокий, стройный, в чёрном костюме мужчина средних лет. Подходя ближе уверенным, быстрым шагом, он расплылся в улыбке и расставил руки для рукопожатия и объятий:
– Привет, Павел. Мне доложили, я даже не ожидал. Пойдём ко мне.
Привычным для него движением, чуть обхватив за пояс, он через приёмную провёл посетителя в свой кабинет. Павел Сергеевич успел прочитать вывеску: «Секретарь городского комитета КПСС Белов Сергей Михайлович».
Повспоминали мелкие давние эпизоды. Оказалось, что за хулиганство, за братовы обиды Сергей чаще просто грозил мальчишкам словами или кулаками, но руки-то не распускал. Расспросив Павла Сергеевича, что да как, Сергей Михайлович рассказал и о себе:
– Мама наша с Женькой дослужилась до председателя городского суда, теперь на пенсии. А с семьёй у меня не сложилось. Вроде всё было – и любовь, и достаток, дочь вырастили. Не знаю, как получилось? В общем, жена свободы захотела, развелись мы. Наверное, Паша, им не свобода, а наоборот, от мужика несвобода нужна. А я на самотёк пустил, своей карьерой занят был… Теперь она замужем за каким-то строителем, дети у них пошли, а я вот в поиске. Боюсь ошибиться.
Про Женьку Сергей не стал ничего рассказывать. Чувствовалось, что-то там не так:
– С ним бесполезно. Если хочешь повидаться, я адрес его дам.
Нашёлся Женька в другом конце города. Слесарь ЖЭК в запущенной донельзя комнатёнке был нетрезв и попивал во время обеденного перерыва пиво. Паша назвал себя, Женя проявил интерес на уровне протянутой другу детства начатой кружки пива:
– Буд-шь?
– Нет, спасибо. Женя, ты помнишь меня, моих родителей?
– Да, я слышал, говорили, отец тебе не родной.
Павел Сергеевич постоял, помолчал, подумал о бесполезности разговора и выдавил из себя:
– Ну, ладно, будь здоров, старина.
Молчит и Женька. Возникла театральная пауза. Больше говорить им, сорокалетним мужикам, было не о чем.
В городском ЗАГСе, получая копию свидетельства о рождении, Павел Сергеевич спросил у молоденькой, приветливой сотрудницы:
– Смотрите, год рождения у меня указан 1945, а свидетельство о рождении оформлено в 1948 году. Почему, можете объяснить?
Поискала сотрудница на полках и принесла бумаги:
– Тут, смотрите, актовая запись. Оказывается, «Свидетельство о рождении» выписано было после усыновления в 1948 году.
В здании вокзала в телефонном переговорном пункте Павел Сергеевич заказал междугородный звонок:
– Мама, мы уже в отпуске, скоро приедем.
Кто «мы», мама уточнять не стала:
– Приезжайте, мы с отцом ждём вас.
Уезжая вечером в Москву, Павел Сергеевич долго стоял в коридоре вагона, сидел у окошка в купе и вглядывался в контуры удаляющегося города, любовался северными пейзажами, завидовал рыбакам, которые всю светлую ночь терпеливо занимались своим любимым делом. Ещё и ещё раз он прокручивал кадры из детства… И такие разные людские судьбы. На чью же похожа его жизнь? Не на Женькину же. И не на Лёнькину, у него вон детишек сколько! На Сергееву? Похоже. Дело-то и у него к разводу идёт… Или нет? Всё-таки скоро двадцать лет, как со Светланой в браке, – юбилей! Двадцать пять называют серебряной свадьбой. Надо будет узнать, как двадцать лет называется? Подарок жене приготовить...

* * *
Вернувшись из детства домой, Павел Сергеевич застал жену в сборах: новые покупки, примерки, сумки, платья.
Сын спросил:
– Батя, когда мы в Крым поедем?
– Подожди, сына. Я сейчас.
Павел Сергеевич прошёл к себе в кабинет, убрал копию свидетельства о рождении в папку с документами. Сел в рабочее кресло, посмотрел на фото семейной пары. Его глаз не видно, но по сюжету понятно, что он смотрит, любуется ею. А она широко открытыми глазами, мечтательно смотрит не на него, а вверх, в небо. Туда, откуда сходят неземные, самые настоящие глубокие чувства. Павел Сергеевич взял со стола папку с черновиками и надписью «ДД» на обложке, убрал подальше на верхнюю полку. Вернулся в соседнюю комнату:
– Десятого и поедем. Все вместе, с мамой. Но сначала бабушку с дедом проведаем, потом в Крым.
Света приостановила сборы, замерла, смотрит на мужа, будто видит первый раз. Промелькнуло в её глазах то, что запечатлено на фото в кабинете мужа.
– Что с тобой, Света? Наши с сыном вещи собирай тоже. А путёвку твою я завтра сдам.

АКТРИСА

Предисловие

Эта история произошла со мной несколько лет тому назад. Именно тогда, жарким августовским днём, в мою жизнь ворвалась она – Актриса. Конечно, если быть совсем точным, произошло это вовсе не днём, а глубокой ночью. Да и сама наша встреча вовсе не была окутана изысканным флёром романтики, хотя в ней и присутствовал настоящий венок из цветов, перевязанный чёрной атласной лентой с какой-то предостерегающей своим напором надписью: «Вечно твоя!» Случившееся со мной той июньской ночью происходило отнюдь не на кладбище, как могло показаться интеллигентному поклоннику викторианских романов. На самом деле всё было куда приземлённее... Я выносил мусор…

* * *
В ту пору был я простым офисным работником. Тем самым, которого «люди с умным видом» презрительно называют планктоном. Человеком, перебирающим горы важных и ненужных бумаг; изредка пятнадцати-минутно чаёвничающим по расписанию да сосредоточенно созерцающим пасьянс. Вот и вся моя работа, которая занимала шесть дней недели. Иногда, чтобы хоть чуть-чуть развлечь себя и отвлечься от однообразия, я снабжал свой настольный кактус приставными глазками: то злыми, то хитрыми, а то и вовсе дурашливыми... Последний набор с разъехавшимися в разные стороны зрачками и рыжим веснушчатым носом мне особенно нравился: он как нельзя лучше походил на моего непосредственного и взбалмошного начальника, любезно снабжавшего меня такой всеми любимой дополнительной домашне-ночной работой…
В мире постоянного выполнения чужих планов, отсиживания рабочих часов в кабинете, единственный в неделе день принадлежал только мне – воскресенье. И оно полностью оправдывало своё название, вырывая меня из адового круга безысходности. Его я страстно желал и, уж дождавшись, никуда не выходил, оставаясь дома один на один с самим собой. С предвкушением расстилал любимый клетчатый плед на диване и погружался в свой собственный, принадлежащий только мне одному мир… Больше всего на свете я любил поспать и ничего не делать. Пожалуй, тогда для счастья мне больше ничего и не нужно было. Ни деньги, ни женщины, ни желанные всеми победы и свершения. Только сон. Самый желанный, безобидный и такой доступный наркотик – сон. Благовидно-пьянящий нектар моей души.
Сон стал моим спасением. Отдыхая в нём, я становился совершенно другим человеком: серый менеджер – кардинал скуки – исчезал, и на его месте появлялся совершенно другой человек. Настоящий. Оковы забитой реальности спадали и открывали миру меня: сильного, справедливого и сурового воина, охраняющего мир… Наверное, это смешно читать, но я и правда тогда себя таким ощущал. Мне часто снилось, как будто я мчусь на своём вороном и злом коне вперёд, в стан врага, достаю из-за спины свой длинный, острый меч и крушу всё и всех на своём пути.
И, благодаря такой упоительно-желанной смеси мужской харизмы и смелости, в своём мире я становился объектом неподдельного восхищения девушек. Там я мог подойти к любой из них, сказать пару ничего не значащих фраз, и она уезжала со мной туда, куда я хотел, и делала то, что мне нравилось.
Всё было прекрасно, и единственным минусом для меня стало то, что по воле человеческой природы я не мог оставаться в мире грёз вечно. Просыпаясь, я вновь оказывался в своей жалкой комнате с пожелтевшими от времени обоями, в мире, где жизнь медленно переползает от звонка понедельничного будильника до заветного субботнего.
Реальная жизнь была для меня в тягость, потому я и не любил бодрствовать…

* * *
Жизнь Актрисы, напротив, была полна сюрпризов для окружающих. Сегодня она была в огне сгорающей Жанной, а завтра – простой учительницей литературы, волею судьбы заброшенной в глухую тайну преступления. Ничего обычного и того, что называется «как у людей»…
Непосредственная и впечатлительная Актриса вносила цвет в серую жизнь людей. Она любила переодеваться в разные костюмы и украшать себя необычными аксессуарами, например усами… Но более всего она любила играть роли. Могла, например, нарядиться в римскую тогу и с мечом наперевес прошествовать на остановку, сесть в автобус и рассказывать пассажирам историю Юлия Цезаря и Брута «в лицах», со всеми подробностями, будто сама была свидетелем их взаимоотношений… И подобное происходило с ней постоянно: каждый день неугомонной артистки превращался в маленький спектакль.
Нелепая и, в общем-то, безобидная актриса периодически попадала и в разные забавные ситуации. Сам помню, как однажды она вышла из дому в платье из павлиньих перьев, с длинным шлейфом, который вместо дворника подметал тротуар. Ступая царственно, гордо и плавно, она до крайности напоминала павлина. Зрелище было по-настоящему удивительным: диковинное создание в центре беспокойного города-миллионика идёт среди толпы расступающихся и любующихся ею людей…
Внезапно из-за угла появилась маленькая бело-рыжая собачонка. Она постояла несколько секунд молча, оценивая окружающее пространство, и затем, заприметив Актрису, резко бросилась к ней навстречу. Злобно рыча и скаля зубы, псина вцепилась в кончик платья и начала тянуть его на себя. Актриса испуганно закричала и беспомощно оглянулась вокруг. За собачонкой из-за угла выскочила полноватая женщина на высоких, тонких каблуках, поспешно сматывающая поводок-рулетку и безостановочно пискляво кричащая:
– Жужа, фу! Фу, Жужа, брось эту гадость!
Собачонка всё не унималась и продолжала мучить платье. Актриса вертелась на месте и хлопала руками-крыльями, пытаясь отогнать её. Вокруг Актрисы, визжа и ругаясь, бегала хозяйка собаки – веселье продолжалось: люди смеялись и снимали происходящее на камеру.
Наконец, устав, две женщины начали тянуть в разные стороны каждая своё имущество: кто собаку, а кто платье. Игра в канат привела к закономерному результату: нитки, не выдержав нагрузки, беспомощно затрещали, и шлейф платья с громким хрустом оторвался. Дама с собачкой и Актриса кубарем свалились вниз в разные стороны. Довольная Жужа, победоносно хрюкнув, подбежала к своей хозяйке, держа в зубах отвоеванный шлейф павлиньего платья.
– Вы напугали мою собаку! – обвиняла женщина. – Я ни за что платить не буду! – она резко встала с асфальта и, подхватив Жужу на руки, стремительно удалилась с места военных действий, буркнув на прощание парочку неласковых слов поверженной и расстроенной Актрисе, которая сидела на тротуаре. Она окинула окружающих людей каким-то затравленным взглядом: никто не спешил ей помочь подняться. Девушка поджала под себя ободранное колено и, вздохнув, встала на ноги.
– Вы ничего не понимаете в искусстве! – бросила она толпе и, прихрамывая, пошла домой. Перья дождиком рассыпались за ней всполохами изумрудно-зелёных искр. А люди вокруг громко смеялись и прятали в карманы свои телефоны.
Потом ещё долго по центральной улице города дворники гоняли диковинные павлиньи пёрышки.
Чёрствый мир вокруг Актрису не принимал. Людям в большинстве своём она была понятна не более, чем далёкая от землян инопланетянка, чудом материализовавшаяся в центре глухой сибирской деревни. В своих странных одеяниях, экзотических париках и нелогичных действиях Актриса отпугивала обычных людей. Как выяснилось позже в одном из наших разговоров, даже родственники активно чурались своей эксцентричной соплеменницы. И это было вполне оправданно – сумасшедшие ведь никому не нравятся. Так она и жила…

* * *
Наступило время моего отпуска. В последние рабочие дни я жил его предвкушением, как и большинство людей на Земле. Чувствовал, что наконец-то по-настоящему отдохну, проведу время с пользой: может быть, даже начну заниматься спортом. Более того, я стал ощущать приближение чего-то необычного, что наконец-то изменит мою жизнь. Не знаю, с чем это было связано, но я знал: что-то должно произойти.
Тем не менее, время своё я проводил как обычно, по привычке. Каждый день вставал часов в одиннадцать, завтракал, думал о том, чем сегодня буду заниматься. Иногда даже строил какие-то планы. Например, пойти погулять по городу, выбраться наконец-то в кино или театр. Может быть, даже сходить в ночной клуб – впервые в жизни узнать о том, каково это танцевать и веселиться всю ночь до утра…
Мысли мои прерывал стук соседки наверху – Актрисы. Не знаю, чем она там занималась, но в последние три дня эти звуки не давали мне покоя. Я и так не мог сам заснуть, а тут она мне постоянно мешалась. Невидимая соседка меня страшно раздражала и злила. И я ненадолго забывал о своих перипетиях.
Потом я возвращался на круги своя, забывал об Актрисе, и в голове моей возникали совсем другие мысли – зачем мне всё это? Кому я нужен? Идти мне всё равно не с кем, а легко заводить знакомства я не умею. Проще посидеть дома и заняться чем-нибудь своим: что-нибудь порисовать, посидеть в интернете, почитать. Минут через пятнадцать я удостоверялся в том, что абсолютно ни на что не способен, и жизнь моя ужасно бестолкова. Зачем я живу? Просто чтобы жить, дышать и быть никому не нужным и пустым человеком. И вообще, я так страшно устал. Мне нужно отдохнуть. Посплю немного и наконец-то сделаю хоть что-нибудь хорошее, стоящее и нужное.
Уснуть сам я уже не мог, поэтому выпивал сонное лекарство и, спустя минут 20, проваливался в эйфорию безмятежности. С каждым разом засыпать мне становилось всё тяжелее – снотворное постепенно перестало оказывать на меня свой эффект. Я знал, что привык к нему и мне вновь придётся искать какое-нибудь волшебное средство для сна. Ещё более сильное.
Как взрослый и достаточно сообразительный человек, я понимал, что постепенно убиваю себя. И это было страшно. Я ведь чувствовал, что делаю что-то неправильное, но не знал, как выйти из этого круга. Как разорвать цепь зависимости от сна и лекарства. В короткие периоды бодрствования мне хотелось что-то изменить в своей жизни, сделать какой-то шаг, который хоть как-то меня оживит. А ещё это ожидание чуда, которое не давало мне покоя. Мозгами-то я понимал, что чудес не бывает, и мир – это закономерный процесс причинно-следственного характера. Но так хотелось просто чего-то необыкновенного, другого, но не во сне, а в реальности…
Время шло, но ничего не изменялось. Каждый день – побег из реальности, и мой давний наркотик – сон. Прошла уже половина моего отпуска, а я всё не находил себе места. Короткие вспышки бодрствования прерывали моё вязкое состояние бездействия, ненадолго приводя меня к грустным выводам о самом себе: «Ничтожество, тряпка, пустой человек!» Так думал я, но ничего не спешил изменить…

* * *
Однажды я проснулся около трёх часов ночи. Снотворное или мой организм, что-то из них меня подвело и заставило резко пробудиться. Голова моя была подобна чугунному ковшу, и так же, как и он, гудела от малейшего усилия.
Я встал и решил выйти из квартиры – вспомнить свою давно забытую привычку к курению, а заодно и вынести мусор. Нашёл в сумке пачку сигарет, зажигалку, захватил с собой мусорное ведро и решительно направился на лестничную площадку.
Наверху послышалось тихое постукивание. Такое смутно знакомое, но я никак не мог понять, где я его уже слышал. Постукивание деликатно приближалось, и я впервые с пробудившимся интересом стал напряжённо ожидать, что будет дальше. Напряжение нарастало, я чувствовал, что сейчас случится нечто необыкновенное. Мир вокруг замер, и маленькие секунды времени стали длиннее часов. Воздух загудел, и от этого сердце забилось нарастающей тревогой и сладостью ожидаемого чуда. Я боялся разочароваться и проснуться, но также я понимал, что всё, что со мной происходит, – настоящее и реальное.
На лестнице появилась невнятная фигура, которая медленно приближалась ко мне. Она постепенно вырастала из тени и обретала свою реальную форму. Фигура медленно покачивалась и не спеша спускалась ко мне. Выглянувший из-за тучи лунный свет озарил её. И я понял, что мир раз и навсегда для меня изменился. Передо мной стоял конь. Настоящий, живой конь из плоти и крови. Он не спеша обнюхал меня и лениво двинулся дальше, понукаемый всадницей – Актрисой.
Я молча наблюдал за тем, как странная пара исчезла в темноте неосвещённой лестницы. Ущипнув себя за руку, я понял, что не сплю, и всё, что я вижу, – реально. Неожиданно для себя я осознал, что забыл о том, что значит дышать. Шумно выдохнув, я резко вдохнул и уловил ещё теплый аромат конского пота. Здесь действительно был конь. И здесь была Актриса.
Внизу хлопнула подъездная дверь. Я выглянул в окно, напряжённо ожидая появления странной пары. Спустя пару минут на газон перед нашим домом выехала всадница на тёмном, вороном коне. Лунный свет таинственными бликами освещал Актрису, и я увидел, что она не одета. Единственное, что скрывало её наготу, – длиннющие светлые волосы, каскадом кудрей спадающие по плечам и струящиеся по бокам коня. Всадница и конь кружили по газону, гарцуя и вытанцовывая лишь им известные па. Волшебство продолжалось…
Прошло около получаса. Всадница резко направила коня в сторону нашего дома, и дверь внизу ожидаемо всхрипнула. Я услышал уже знакомый стук копыт по лестнице и теперь ждал её появления.
– Хорошая погода! Верно? – крикнул я первое попавшееся, что пришло мне в голову.
Актриса медленно проехала около меня, даже не взглянув в мою сторону.
– Ты не должен смотреть на меня, смерд, ибо я леди Годива! – тихо донеслось сверху. – И таковы правила игры, – добавила она вновь после минутного молчания.
Видение растаяло. Всё вернулось на круги своя. Я остался один и медленно стал подниматься на свой этаж. Бредя в темноте, я запнулся о нечто, лежащее на полу. Автоматически подняв это, я дошёл до своей квартиры и уже в прихожей разглядел этот предмет. Это был траурный венок, перевязанный чёрной лентой с бронзовыми словами, так витиевато написанными, что сразу прочитать их было почти невозможно. «Вечно твоя!» – после минутного усилия расшифровал я.
– Забавно, – произнёс я в пустоту и пошёл спать.
За окном светало.

* * *
На следующий день я впервые за несколько лет легко и быстро проснулся. Голова моя была необыкновенно ясна и легка. Сначала я решил, что всё, произошедшее ночью, было лишь удивительным сном. Но нет, рядом со мной на полу лежал тот самый венок. Я улыбнулся ему, как улыбаются родному ребёнку в счастливую семейную минутку.
Умываясь перед зеркалом, я заметил, что причёска моя давно обросла. Я схватил первые попавшиеся под руку ножницы и судорожно начал стричься: отрезал патлатый хвост, подровнял чёлку, кривоватыми пучками остриг всё остальное и, глянув в зеркало, насмешливо понял, что ген парикмахера мне явно не достался. Потом, махнув на всё рукой, я достал с полки машинку для бритья и разом избавился от всей растительности на голове. В результате моих трудов из зеркала на меня смотрело яйцеголовое существо с улыбкой до ушей.
Подбежав к холодильнику, я обнаружил, что он пуст. И это не удивительно, ведь я уже целую неделю не выбирался из дому, изредка перебиваясь только покупными консервами из своих запасов. «Всё к чёрту!» – подумал я и побежал в магазин за продуктами. На душе у меня было так легко и свободно, что казалось – за моими плечами распахнулись крылья.
Купив необходимое, я прибежал домой, быстро перекусил и стал собираться в путь: я хотел отдать Актрисе её венок. Натягивая футболку, я услышал тихий стук стекла на балконе. Обернувшись, я увидел, что за окном висит некий свёрток, перевязанный пёстрой лентой. Я подбежал к окну, открыл его и взял свёрток, оказавшийся пергаментным свитком.
На его серовато-бежевой поверхности заковыристым почерком было написано: «Её высочество – Великая Повелительница Нила, хозяйка земли египетской, Царица Клеопатра ждёт Вас в своём дворце в 13:00. Просьба не опаздывать!»
И дальше мелким текстом серебристая приписка: «Иначе на Вас обрушится казнь египетская в виде потопа. Обещаю!»
Я усмехнулся, схватил с дивана свой плед пятнистой окраски, вытряхнул из металлической вазы стеклянную колбу с сахаром и надел оставшийся в руках обод на голову.
«Ну, хорош!» – подумал я, взял в руки венок и пошёл наверх, к своей странной соседке.

* * *
Дверь в квартиру Актрисы была гостеприимно открыта. Я легонько толкнул её, и она проскрипела для меня своё учтивое приветствие. Тусклая полоска света веером распахнулась на каменном полу, вовлекая меня в полутёмный коридор. Я сделал свой шаг вперёд и почувствовал перед собой нечто, мешающее мне идти дальше.
Нащупав на стене выключатель, я щёлкнул им. Пространство вокруг озарилось светом и проявило мою преграду – огромную паутину, красными нитями которой был испещрён портал коридора. Прикоснувшись к ней, я задумчиво улыбнулся: «И не лень было столько плести? И ради кого? А главное, зачем?..»
Загадок становилось всё больше. По центру рукодельной сети висела записка, прикреплённая к кончику нитки: «Дёрни за верёвочку! Дверь и откроется!» Я последовал совету, и паутина начала медленно, но верно таять под моими руками. Нить распускалась и постепенно приоткрывала отверстие, в которое я смог протиснуться.
– Э, нет! Распускай полностью, иначе не сможешь пройти дальше, – раздался голос откуда-то сверху. Я запрокинул голову и увидел вертолёт, паривший в коридоре. Заприметив меня, он досадливо фыркнул и улетел куда-то в сторону.
Повиновавшись приказу, я распустил сеть и на самом последнем узелке обнаружил маленький ржавый ключ, замок к которому мне ещё предстояло найти. К моему удивлению, он не подошел ни к одной из трёх дверей, расположившихся передо мной. Оглянувшись вокруг, я усмехнулся, поняв, что мне придётся перепробовать ещё целую уйму всяких шкатулочек, ящичков и чемоданов, любезно приготовленных Актрисой.
Наконец нужный замок был найден. Внутри красной матовой шкатулки на бархатной подушечке лежал круглый медальон. «Viva Vita!» – гласила надпись, выгравированная сбоку.
Дверь за моей спиной скрипнула:
– Ты прошёл проверку на нескучного человека, – отчеканивая каждое слово, произнесла Актриса. – А это мой тебе подарок. На память, как говорится…
Отзвеневшие слова повесили в воздухе неловкую паузу. Оба мы не знали, что ещё сказать друг другу. Актриса повела худенькими плечами, ёжась от сквозняка, и задала самый обычный человеческий вопрос:
– Может, чай? С яблочным вареньем, – и через короткую паузу продолжила, – а потом я познакомлю тебя с конём!
Мы улыбнулись друг другу и отправились на кухню...

* * *
Пока хозяйка дома суетилась на кухне, я огляделся вокруг. Квартира Актрисы оказалась фантастическим смешением всего и всех: стилей, эпох, идей и людей. Диковинные веера соседствовали со старыми комсомольскими плакатами, рыцарские доспехи с телескопом, стог сена с разноцветными париками, очками, платьями и многим-многим другим.
Большая комната представляла собой просторный зал с царским троном под балдахином. В его изголовье расположился гербовый щит, воинственная дева с которого грозно глядела на меня, понукая присмиревшего медведя. Я подошёл к трону и прикоснулся к его жаркому, алому бархату, вдыхая аромат сказочного средневековья. Позади меня послышался знакомый стук копыт – любопытный конь решил проверить, кто вторгся на его территорию. Он подошёл ко мне близко-близко, и я смог прочитать его имя, выгравированное на псевдобронзовой табличке.
– Стало быть, ты – Титус VIII. Приятно познакомиться! – я сделал изящный, церемонный поклон, и конь ответил мне тем же, а затем, выжидательно на меня посмотрев, как бы намекнул, что аудиенция окончена.
– Всё-всё, уже ухожу, – под довольное фырчание большого соседа я направился искать Актрису и обещанный чай. В этот раз меня тянула за собой не таинственная Тезеева нить, а вполне земной аромат свежезаваренного жасминового напитка и ещё чего-то печёно-жареного. Поиск мой увенчался успехом, и, пройдя пару метров по небольшому полукруглому коридорчику, я вошёл в залитую ярким солнечным светом кухню.
Комната эта была невелика, но очень вместительна, так как у дальней стены примостилась вполне себе реальная русская печь, из недр которой доносился потрясающе вкусный запах свежеиспечённых пирожков. Подойдя поближе, я прикоснулся к глиняным бокам великанши и отметил, что она всё же не настоящая, а искусно сделанная имитация.
Звучно дзынькнувший таймер отвлёк меня от размышлений. Актриса, прибежавшая на звук, ловко открыла массивную заслонку и вытащила из спрятанной под ней современной духовки стайку маленьких юрких пирожков, стройными рядами выстроившихся на листе.
– Печь почти настоящая, – обратилась ко мне Актриса. – Не умеет разве что только перемещаться в пространстве, как в сказке про Емелю, но это уже мелочи. Я и без этого как-нибудь… – Актриса слегка задумалась и после мимолётной паузы стала придумывать варианты своего времяпрепровождения, слегка манерно акая и ускоряя произношение – протяну, просижу, пробегу, пропою, простою…
Каждое её слово сопровождалось кивком головы в разные стороны и церемонным взмахом руки:
– Пролечу, про-о-о… Э… В общем, – маленькая пауза повисла в воздухе, – проживу! Но ты давай уже усаживайся, а то чай стынет.
– Можно я только корону с себя сниму?
– Валяй!
Как только я занял почётное место во главе стола, хозяйка русской печки сразу же подала на стол чай, разлитый в два изящных длинных бокалах. Меня было уже ничем не удивить, ведь с некоторых пор я оказался в мире, где совершенно естественным было то, что в соседней маленькой комнате, справа от кухни, примостился конь.
– Остатки былой роскоши, – таинственно улыбнулась Актриса, подставляя поближе ко мне сахарницу с шарообразным рафинадом.
Чаепитие во славу нашего знакомства началось.

* * *
Последующие несколько часов мы провели вместе, болтая и общаясь на самые разные темы: о быте, девушках, музыке, книгах и многом другом. Актриса показала мне свой дом: коллекцию шариковых ручек, настольный камин в кабинете, усыпанный звёздами потолок в ванной комнате, телескоп на балконе, недействующий шоколадный фонтан и сотни других, казалось бы, несовместимых вещей. Вместе мы примеряли венецианские маски и строили друг другу смешные рожи в потрёпанном кривом зеркале.
Время в компании Актрисы пролетело незаметно, и домой я ушёл глубоко за полночь. Уже сидя дома на своём диване, я понял, что многое узнал об Актрисе, её жизни, прихотях, логике мышления. Я мог в мельчайших подробностях вспомнить то, как она поворачивает голову, когда смеётся, как хмурит бровь, когда вспоминает о чём-то, как подражает голосам других людей, играя свои роли. Но единственное, чего я не мог вспомнить, – её имя. Она мне его так и не сказала, и на мой простой вопрос: «Почему?» – довольно холодно заметила:
– Это не имеет значения. Я могу быть кем угодно: Мадонной, дьяволицей, куртизанкой или везде-нос-сующей старухой. Любой. И ты будешь воспринимать меня именно так, как я того хочу. Узнав же моё настоящее имя, ты перестанешь мне верить и, как все, начнёшь воспринимать меня именно как Машу из пятого подъезда, продавщицу Свету из Ашана или какую-нибудь чью-то подружку или знакомую. Имя не имеет значение. Его придумывают Другие люди, ещё не зная человека, его чувств, желаний, идей. И, благодаря Им, Их боязни выделиться из массы, ходят по Земле Их дети – триста тысяч одинаковых Вань, Мань и Тань, которые хотели бы быть Светозарами или Древомудрами, а вынуждены сотнями оглядываться на своё имя, услышанное в толпе…
Уж кем Актриса не была – так это точно сумасшедшей.

* * *
Две последующие недели моей жизни незаметно пролетели. Я забыл о снотворном и просто наслаждался своим существованием. Каждый мой день и каждая ночь была наполнена жизнью и свободой. Я учился у Актрисы лицедейству и непосредственности.
Признаюсь, сначала мне было страшно: впервые в жизни я стал действовать открыто и не по правилам. Я одевался не как все, жил не как все. Я начал думать не как все. Это было странно, но чрезвычайно привлекательно.
Иногда мы с Актрисой, наряженные самым чудным образом, выходили в город веселить публику. Мы становились Клеопатрой и Марком Антонием, раздающими прохожим на улицах одуванчики; одевались цыганами, гадая людям на лепестках ромашек; пели песни в метро и автобусах. Фантазия наша была безгранична, а люди в большинстве своём приветливы. Я перестал бояться общаться, и жизнь стала бурлить в моих жилах. И это ощущение мне нравилось.
Две прошедшие недели сблизили меня с Актрисой. Мы стали понимать друг друга, как никто другой на свете, и она стала для меня единственным человеком, которому я мог доверять. Общаясь с ней, я сделал для себя два важных вывода. Первый – несмотря на внешнюю лёгкомысленность и странность, Актриса была очень дельным человеком. Единожды взяв на себя обязательство помочь другому человеку, она несла на себе этот крест безропотно и немногословно. У неё был ряд знакомых, которым она помогала: старушка-гардеробщица, для которой Актриса готовила и в чьей квартире убиралась; девочка-сирота из детдома, с которой она беседовала через забор и угощала вкусностями; пара бездомных собак, которые в определённое время выходили встречать свою благодетельницу с обедом. Актриса упоминала ещё пару ворон, которые жили на нашей улице, но с ними мне познакомиться не удалось – едва заметив меня, они с дикой скоростью разлетались по сторонам. То ли они всегда так делали просто по велению вороньего Бога, и вероятная дружба с Актрисой тут была ни при чём, то ли я им был не симпатичен…
Ещё, как я заметил, Актриса часто размышляла о жизни и о людях:
– Больше всего на свете я не люблю людей, у которых вместо зрачков нарисованы доллары, – как-то изрекла она мне, – такие люди во всём видят только наживу: как побольше заработать, как найти выгоду, как надурить кого-нибудь. Они даже спутников жизни выбирают по этому же принципу – с кем удобнее и легче. Такие люди – мёртвые, и от них дурно пахнет.
В другой раз Актриса убеждала меня, что лучше просто взять и умереть, чем жить без любви. И не важно к кому или чему твоя любовь: к дереву, Богу, Отечеству или человеку. Если любишь, значит, у тебя есть смысл жизни.
В третий – она излагала мне свою точку зрения относительно того, как человек стал разумным.
– Исключительно из-за резинки для волос! Или ленты какой-нибудь. Ну как ты не понимаешь! Представь: вот жили на свете древние обезьяны и у них вдруг стали расти на головах волосы. Они в глаза лезут и лезут – мешаются. И тут до одной обезьяны вдруг дошло: а что, если оторвать лиану и завязать ей волосы? Вот и первое орудие труда!
Несмотря на целую кучу тараканов в её голове, порой странные и путаные измышления и костюмы, вывод номер два напрашивается сам собой – я влюбился в Актрису по уши!

* * *
Внезапно всё изменилось. Актриса пропала. Я ждал её и искал везде, в тех местах, где она любила бывать: в парке у озера, в церкви, мечети, даже на кладбище. Но её нигде не было… Она пропала, испарилась, растаяла, как туман, слетевший с реки.
Отпуск мой давно закончился, и я, побоявшись пропустить её возвращение, решительно бросил свою работу: просто перестал на неё ходить, отвечать на телефонные звонки, читать сообщения и электронные письма. Судорожно вслушивался в звуки, которые не спешили доноситься из её квартиры.
Однажды ночью, спустя две недели от нашей последней встречи, я услышал невнятный звук, донесшийся сверху, – тихое поскрипывание пола. Этот шорох раздался в абсолютной тишине и взбудоражил мой воспалённый ожиданием и бессонницей мозг.
Я вслушался ещё раз, но он не повторялся. Я судорожно вспоминал его, как он прозвучал? Был ли на самом деле или я придумал его, чтобы дать себе хоть какую-то надежду? Вдруг не был? Ах, вот бы он повторился…
– Только бы это было правдой, и она вернулась…
Я резко вскочил на ноги и, накинув на себя первые попавшиеся под руку вещи, пулей выскочил из квартиры, как ребёнок, вприпрыжку взбегая по ступеням. Позвонил в дверь, но никто не ответил. Деликатно постучал, но ничего не изменилось… Ответа не последовало. Я решительно забарабанил в дверь ногами, попутно крича, сам не понимая слов и своих мыслей: «Открой! Не бросай меня, ты так нужна мне! Я схожу с ума, я наложу на себя руки!..»
Я кричал что-то ещё и впервые в жизни не мог остановиться. Я кричал и чувствовал себя пассажиром тонущего корабля, который оказался перед запертой дверью на нижней палубе, чьи ноги уже поглощала безжалостная и холодная вода. Я кричал и чувствовал, как жизнь постепенно уплывает из меня в моём же крике…
И меня услышали. Соседи… И вызвали полицию, любезно предупредив меня об этом… Я не стал ждать дальнейшего развития ситуации и бросился вниз, в свою крепость-квартиру, попутно обдумывая неясную до конца мысль. Я чувствовал небывалый доселе кураж и эйфорию от собственной решимости.
Влетев в квартиру и переворошив её вверх дном, я нашёл то, что искал, – верёвку: тонкую, длинную и достаточно крепкую, чтобы выдержать вес высокого мужчины. Я понимал, что это глупо, понимал, что делаю что-то опасное, странное, неизбежное. Оборвётся верёвка – потеряется жизнь. Всё просто и логично, и от того ещё более страшно.
Я привязал один конец верёвки к себе, второй – к поручню балкона. Принёс с кухни табурет, перекрестился по-старинке и залез на край балкона. «Боже, что я делаю? Я же убьюсь, не иначе как…» – промелькнуло в моей голове, но я отбросил эти мысли и подтянулся на руках вверх. Я полез, не чуя под собой земли. Потихоньку, переставляя ноги и подтягиваясь на руках, я приближался к своей цели. «Ещё немного, ещё чуть-чуть… Последний шаг – он трудный самый», – проговаривал я про себя. «Хорошо, что балкон у Актрисы не застеклённый… Что бы я тогда делал?» – мелькали мысли в моей голове.
Наконец-то я облегчённо вздохнул, наступая на твёрдый пол под ногами. Отвязал верёвку и через открытую дверь вошёл в тёмную комнату.
– Где ты? Я пришёл! – ответом мне было лишь молчание.
Постепенно приглядевшись к обстановке, я на ощупь двинулся вперёд. В углу комнаты, на полу, лежала, скорчившись, белая фигура, покрытая зыбкой дымкой ткани. Сердце моё горько сжалось в груди от озарившей меня догадки: «Только не это!» Я подбежал, сорвал с Актрисы саван и судорожно стал нащупывать ниточку пульса. Жива.
Я приподнял её голову и заглянул в молчаливо закрытые глаза. Парик остался лежать на полу. И тут я всё понял.
У моей леди Годивы совсем не было волос…

* * *
Внезапно в голове моей вдруг стало всё так ясно… Её периодическое отсутствие, утомлённый вид, порой совершенно невменяемое состояние, лицо с блуждающими глазами. Я понял и её особенное желание жить и узнавать новое. Пытаться почувствовать жизнь со всех сторон, прожить её взахлёб, с упоением погружаясь в каждое мгновение.
Она пыталась прожить свою жизнь за тот короткий, отмеренный ей Вселенной срок. Отрезок времени, настолько малый, что большинство людей за него совсем ничего не успевают.
С сакраментальной ясностью в голове моей сложилась вся картина её жизни, такой яркой и короткой. Жизни, разорванной напополам тяжёлой болезнью, которая, несмотря ни на что, не сломила её, не заставила сложить крылья и разбиться о скалы безвременья.
– Я просто устала бороться и хотела… умереть, – тихо и ясно сказала моя Актриса, – я ведь давно уже не живу, так чего тянуть?
– Глупости говоришь, – гаркнул я в ответ, – нужно жить, пока живётся!
Помолчав с минуту, я продолжил:
– Нельзя себя заранее хоронить. Мы придумаем что-нибудь, найдём выход… – я говорил и говорил, не останавливаясь, убеждая не только её, но и себя. Я понимал, что теряю самого дорогого для меня человека на Земле. Теряю не то чтобы на часы или дни – навсегда, на целую вечность.
Я обнимал её и прижимал к себе, как будто только это и сможет удержать её со мной рядом на Земле. Про себя я судорожно продумывал, что делать дальше? Как быть? Как спасти её и не потеряться самому?
Сквозь волну мыслей до меня донёсся еле слышный звук её голоса.
– Не оставляй меня! Я просто больше так не могу! – она затряслась и горько зашептала:
– Я ведь знаю, почему заболела, – одиночество свело меня с ума. Я всегда, с самого детства верила и знала, что в моей жизни появится тот, кого я полюблю больше жизни. Но ничего не происходило. Мимо меня проходили и не замечали – я была для всех незаметнее стенки. Все влюблялись друг в друга, встречались, а я всё одна и одна. Стоило мне хоть чуть-чуть начать чувствовать что-то к кому-то, как в мою жизнь сразу же врывалась правда жизни. Для этого я недостаточно хороша, для того – неправильная христианка, для третьего – просто неинтересна. Даже семьи нормальной не было: отец давно умер, а мать свалила в Майами. Меня попросту никто никогда не любил. А я этого так хотела!
Знаешь, как всё произошло? Однажды, почувствовав всю силу своего одиночества, я придумала для себя мир, в котором жил мой таинственный возлюбленный. Я рассказывала всем знакомым, какой он чудесный, как мы ходим на свидания, он рассказывает мне смешные истории и как мы вместе читаем Шерлока Холмса у камина. Я стала чувствовать себя любящей, влюблённой и такой счастливой!
Моя вымышленная любовная эпопея длилась два месяца. Но всему приходит конец. Мои знакомые припёрли меня к стенке и, по-видимому, догадались, что моя история – сказка. Чтобы оправдаться и не упасть в грязь лицом, я сказала, что он мне изменил. И вот тогда я и сама в это поверила. Сердце моё было разбито, и я поняла, что только смерть сможет избавить меня от страданий…
Придя домой, я включила Concerto Grosso №1 А. Шнитке и начала под него танцевать. Я танцевала и танцевала свою мелодию жизни, я рассказывала невидимому миру о том, что чувствовала, как боролась за любовь, как моё сердце разбилось от несчастной любви. Я чувствовала, что неведомые силы окружили меня со всех сторон и начали тянуть в свою тёмную сущность. Я убегала от них и пыталась спрятать своего возлюбленного, который, как мне казалось, был ни в чём не виноват, а просто его околдовали злые силы. Внезапно появился свет и дал мне надежду, что ещё не всё потеряно, и я его спасу, а затем я услышала, что в моего Любимого кто-то целится и стреляет. Я закрыла его своим телом от пуль. И тогда я умерла в том выдуманном мире и страшно заболела в этом.
Вот и вся моя история. Врачи сказали, что жить мне осталось пару месяцев и шансов у меня никаких нет – опухоль разрастается, несмотря на три курса химиотерапии.
– Я люблю тебя и знаю, что никогда не брошу, – прошептал я в её дрожащий затылок.
Мы обнялись, а в голове моей сложился странный план.

* * *
С тех пор прошло чуть больше года. Сейчас в России наступила дождливая осень, но это не повод грустить и убиваться. Ведь в деревеньке, в которой мы живём, всё так уютно и легко. С нами вместе в старом деревянном домике живут бабушка Соня, та самая гардеробщица, и Анечка, девочка из детдома. Ещё всегда вместе с нами рядом собаки – Белка и Стрелка, Титус и, вот, не поверите, – две вороны. Да-да. Я не знаю, как, но они всё поняли и просто полетели вслед за автобусом, который привёз нас в это Богом забытое место.
Тогда, после той памятной ночи, узнав подлинную историю актрисы, я понял, что она сможет сама себя исцелить. Ей нужно просто в это поверить и процесс обратится вспять. Как показало время, моя идея оказалась верна.
Не буду вдаваться в подробности, каким образом мне удалось разобраться со всеми бюрократическими проволочками… Не знаю, как, но моя задумка удалась, и теперь у нашей любимой Актрисы есть своя Семья, которая её любит, и Жизнь, которую она так ценит.
Я не знаю, сколько времени нам отпущено, и как долго мы будем вместе. Но знаю, что мы будем жить, а не существовать. Мы станем наслаждаться каждой минутой отпущенного нам времени!

ПРИКЛЮЧЕНИЯ МЕДВЕЖОНКА ОРЕШКА

Давайте начнём нашу сказку со знакомства с медвежонком. Итак, однажды на свет появился маленький, но очень любознательный и добрый медвежонок, и назвали его Орешек, потому что пока он не разгадает загадку, был настойчив, как самый крепкий орех. Маленький любопытный медвежонок, который изучает мир вокруг него.

Эпизод первый: Ночная прогулка

Однажды Орешек и его папа пошли ночью на улицу набрать дров для дома. Взгляд у Орешка был таким жалобным, ведь он очень сильно боялся темноты. Он видел вместо мудрого дуба страшного монстра, который своими когтями шатал в воздухе. Вместо берёзы рядом с мудрым дубом он видел ведьму с длинными волосами в колтунах. Травка около берёзки – это мертвецы, которые высасывают из земли матушки её жизненные силы. Орешек испугался и со всех ног убежал от папы и прибежал домой к матери. Задыхаясь от страха, он говорит матери:
– Мама, мамочка, там в лесу монстры, они пытались на меня напасть. Мама, спаси меня.
– Не волнуйся, сынок, монстров не существует, – ответила мама, погладила сына по голове, нежно улыбнулась и обняла его. – А теперь к столу, я приготовила пюре с котлетками, а бабушка испекла твои любимые блинчики с мёдом.
Они плотно покушали и легли спать. На следующее утро Орешек встал раньше всех и пошёл на улицу. Свежий воздух и вкусный запах малины. Появлялась первая роса, цветы только-только медленно начали распускать свои бутоны. Лес просыпался, запели соловьи. Наступил первый день лета. Орешек бросился к тем местам, где видел монстров. Оказалось, на месте монстра стоял могучий и большой дуб, а вместо его когтей – красивые развесистые ветки. Орешек посмотрел в ту сторону, где была ведьма с мертвецами, но там не было ведьмы, там была красавица берёза. Вместо страшных мертвецов была высокая травка с большими каплями росы. Орешек улыбнулся и понял, что бояться нечего. В тот же день он пошел один на улицу в темноту. Идёт и видит снова монстра на своём пути с когтями, Орешек достал фонарик и посветил на монстра, а там стоял могучий дуб. Рядом же он снова увидел ведьму с мертвецами, посветив на них, он увидел берёзку с травкой, которая под дуновением ветра шелестит. Орешек выдохнул, улыбнулся и с тех пор перестал бояться темноты.

Эпизод второй: Красота природы

Проснулся Орешек раньше всех, потянулся, улыбнулся и подумал: «Снаружи, наверное, холодно?» Он вытянул лапку и понял, что снаружи тепло и приятно. Тихонечко встав с кровати, он пошёл на улицу, где утром открываются необыкновенные чудеса. Пока все спят, природа оживает.
Роса с высокого дерева упала Орешку на нос: «Ой, мокро, что, идёт дождь?» Он поднял голову: «Нет, дождя нет». Он пошел на поляну, где обычно играет со своими друзьями. На поляне открывается удивительная и завораживающая картина. Там играет солнца луч, и танцуют бабочки, жужжат пчёлки, перелетая с цветка на цветок, под ногами у Орешка шелестит трава, а у красивого старого дуба живут опята, радом же стоит красавица берёзка, у неё так красиво переливаются серёжки с серебристого на золотой, в небе поют птицы, а на небе солнышко, как вкусный бабушкин блинчик. Орешек заволновался: «А вдруг птички съедят блинчик!!!» Он закрыл глаза и представил, как птички съели блинчик. Он ударил себя по голове и представил, как он летит к солнышку, кушает его, думая, что это бабушкин блинчик с мёдом, у него от такой картины потекли слюнки. В это время к нему подошла его подруга, лисичка Маша, и сказала:
– Орешек, ты чего тут стоишь?
– Посмотри наверх, Маша, – ответил Орешек.
– Ну и что, солнышко светит?
– Нет, Маша, это бабушкин блинчик с мёдом!!!

МУДРОСТЬ ПЕРВОЙ ЛЮБВИ

Иногда все наши чувства рассыпаются, и в этот момент ощущаешь, как песчинки твоего сердца скользят сквозь пальцы. Ты не можешь поймать, удержать, не можешь двигаться дальше. Кажется, вот-вот и следующий вздох наполнит каждую клеточку последними ниточками энергии, и на выдохе медленно расщепишься на множество осколков. Моя история может повторять сотни других, все мы переживали первую любовь. Кто-то с радостью, кто-то с горечью. Я же была готова ко всему, только не к этому.
Все началось в очень далеком детстве. Кто знал, что уже тогда наши пути переплелись. Маленькая девочка каталась на качелях, похожих на длинную лестницу. Можно было и кататься, и взбираться вверх. Каждый день после магазина мы с бабушкой шли через этот детский городок, и я всегда каталась на этих качелях. А однажды к этой девочке подошел маленький мальчик. Он был очень забавный. Его передние зубы немного выпирали и были похожи на зубки мышонка, а уши были большие и торчали. Он попросил покататься на качелях, но девочка не захотела уступать. История, которая вспоминается так обрывисто, навсегда осталась в его мыслях, как и эта самая первая встреча. После того дня я больше не видела этого мальчика.
Наступили школьные годы, и моя жизнь раскололась на два самых незабываемых параллельных периода: школьная жизнь, где были свои друзья, забавные развлечения, куча домашней работы, и совсем другая, жизнь на каникулах у бабушки, где тоже были свои друзья, но с ними мы много занимались портом, играли в мяч, катались на велосипедах, ходили в походы, были большими непоседами и хулиганами. Эти две жизни совсем не пересекались. Ведь в одной я была примерной школьницей, а в другой дерзкой хулиганкой. Но и в том, и в другом случае всегда старалась помогать тем, кто слабее, уверенно стоя на защите справедливости.
В компании был замечательный мальчик, я его совсем не знала, но ощущала, что мне он очень нравится. У него были зеленые глаза, задорная улыбка с двумя выпирающими, как у мышонка, зубами, немного лопоухие уши, он был активный, веселый, любил много шутить и озорничать. В том возрасте мы оба были против всяких чувств. Я считала, что влюбляться глупо, а он, что девчонки никогда не бывают верными. Мы много гуляли, всегда все делились своими переживаниями. И вот однажды он сказал, что влюбился в свою одноклассницу. Это была очень красивая девочка. Голубые глаза, точно небесная лазурь, белокурые волосы, заплетенные в косичку, светлая, мягко-розовая кожа, добрая улыбка, правильно воспитанная и верующая. Она всегда гуляла в летящих шифоновых платьях. У нее была большая семья: мама, папа и целых шесть братьев и сестер.
Я совсем была не похожа на эту девочку. Мои зеленые глаза больше походили на лесную чащу, волосы темно-коричневые, летом всегда частями выцветали до почти рыжих, кожа у меня смуглая, а летом солнышко одаряло меня загаром. Я никогда не ходила в платьях. Основной моей одеждой были шорты и майка. Мне нравилось много смеяться, шутить, могла и ударить, если ситуация напрашивалась. Правильное воспитание не мешало постоять за себя и за других. В семье я единственный ребенок, но избалована вниманием, подарками и прочими забавами не была. Да как-то и не выпрашивала.
Я понимала, что мне до этой чудесной девочки, как до луны. Грустно было, что мальчик, который понравился, предпочел другую, но не подала вида и решила помочь своему другу заполучить сердце этой девочки. Мы сидели на нашей скамейке зеленого цвета, друзья тоже активно участвовали в обсуждении. Вопрос касался первого свидания. Мы решали, где его провести, какими средствами обладает наш кавалер, как пригласить девочку правильных взглядов, чтобы так точно не отказалась.
Однако, когда он наконец перешел к действиям, это было где-то через пару дней от момента наших обсуждений, девочка отказала ему, объяснив, что он ей не нравится, они могут быть только друзьями. Я не знала, радоваться мне или переживать, но он перенес это все очень спокойно. Мы снова все веселились и гуляли. Беззаботная школьная жизнь. Разве может быть что-то важнее свежего воздуха и компании верных друзей для детей 11-13 лет.
Это было лето 2013 года. Снова каникулы, снова мысли об этом мальчике. Я решила, что мне не страшно и самой признаться ему в чувствах. Однако выбрала совсем неудачный день, но так захотело мое сердце. Он сидел на горке, казалось, будто это уже другой мальчик. Высокий, мышцы только начинали набирать мужскую силу, лицо немного вытянулось, но оставалось все таким же милым. Погода, как и его лицо, была хмурой и дождливой. Но я решила, что пора говорить. Собравшись с мыслями, подошла к нему и начала изливать все свои мыли и чувства. Он сидел неподвижно, то ли слушал, то ли нет. Но останавливаться уже было глупо, поэтому я только набирала обороты. Высказав все свои эмоции, в надежде посмотрела на него, но там было пусто. Как будто все эмоции стерли с его лица. Наверное, мальчику странно слышать признание в любви от девочки. Но он, собравшись с мыслями, сказал только то, что я выбрала неподходящий момент, и что ему не хочется об этом говорить. Грустно вздохнув, предложила покататься на качелях, на что мальчишка одобрительно кивнул. Мы сели на качели на цепочках, погода предупреждала, что начинается дождь, но нас это не пугало. Поднялся ветер, небо стало почти черным, на землю упали первые капли дождя, а мы все катались и уже дружно забыли о моем сольном выступлении, болтали обо всем, что лезло в голову. Дождик шел сильный, на детской площадке никого не было. Не поверите, в этот момент мимо прошел наш друг, который, завидев нас, сразу же подбежал. И началось настоящее веселье, ради которого мне пришлось уступить свое место товарищу. Под качелями образовались лужи, и они, задевая их ногами, обивали себя с ног до головы водой. Вдоволь навеселившись, промокнув до нитки, ребята, как обычно, проводили меня до дома.
Вечером мне пришло сообщение, в котором мальчик моей мечты признается мне в любви и готов попробовать первые в своей жизни отношения. Я была в шокирующем восторге, бегала по комнатам, бросалась игрушками, скакала, будто выиграла в лотерею. Бабушка долго не верила в то, что я ей говорю. Она считала, что мы еще маленькие для отношений. Может это и так, но разве можно запретить молодости любить, гореть, сжигать. Мы даже уже придумали друг другу ласковые названия. Почему-то тогда это было для него важно. Я назвала его «Пончик», а он меня «Ватрушка». Только после мы даже ни разу так друг к другу не обратились. 19.07.2013 – дата, которая навсегда впилась в мою жизнь.
Отношения – это всегда очень сложно, я не знала об этом, но всегда была готова на общение, нежели на обвинение. Первый год отношений 19.07.2014. Мы оба забыли об этом празднике. Забавно, но наш общий друг напомнил мне о нем. Он так много говорил, что о таком забывать нельзя, что молодой человек неправ, нужно требовать подарок, как можно позволять такое отношение. Как же это несправедливо, забыли оба, а ругала я его просто потому, что мне напомнили раньше. В тот день он прокатался на велосипеде с лучшим другом весь день, а когда вернулся во двор, там уже поджидала недовольная я. Разгорелся конфликт, было видно, что мальчик расстроен, но подарка не было, в итоге он протянул сто рублей. Выбросив эти деньги ему под ноги, я мысленно остановилась. В голове кружилось: «Что со мной?» Я в жизни себя так не вела. Тогда поняла, что не все наши друзья желают нам добра. Кому-то в забаву натравить людей друг на друга.
Это была наша первая ссора, но я пошла на переговоры, посчитав, что надо обозначить, будем мы отмечать эту дату или нет. Мне было странно, что я довольно легко пошла на перемирие, решив обсудить проблему. Это мало было похоже на поведение подростка.
Время шло. Окончив школу, поступила в медицинскую академию. Во время поступления мне пришлось пройти свои трудности, но они были позади, а я на пороге своей мечты. Моя мама только потом призналась, что всегда думала, что эти отношения всего лишь временные детские чувства, а в институте найдется достойный мальчик.
На первых курсах я с головой окунулась в новую жизнь. Позабылись некоторые старые друзья. Но однажды мы решили встретиться. Мой молодой человек предложил, что заберет нас всех на машине, и потом погуляем. Я села назад, туда же сел мальчишка, с которым мы не виделись много лет. Он долго болел, и наконец организм дал бой болезни. А спереди села симпатичная девчонка Настя. Это, наверное, единственное имя, которое я здесь назову, но которое ножом будет вырезано в моей памяти. Всю дорогу мы смеялись, вспоминали школьные годы, рассказывали о начавшейся жизни в институтах, однако все это время мои глаза наблюдали что-то неприятное по ощущениям. Настя каждый раз пыталась уловить момент, потрогать, погладить, придвинуться к моему молодому человеку. Никогда не была ревнивой, но осадок досады остался, он ведь даже не давал отпор. В конце вечера мой парень мне устроил настоящий разнос. Я не понимала, что произошло. Меня уличали в измене. Это было смешно, но молодой человек, послушав Настю, посчитал, что на заднем сиденье я и наш давний друг вели себя непристойно и подавали друг другу знаки симпатии.
– Кто тебя надоумил на это? – спрашивала я.
– Настя заметила, что ты к нему липла сильно. Она обратила внимание, – нервно отвечал он.
Я так и знала, что без ее проделок не обошлось. Это была ужасно долгая и неприятная беседа. Его бросало из стороны в сторону. Он то верил мне, то снова считал, что слова той девочки правда, зачем же ей обманывать. Однако мне нечего было скрывать, все были на виду друг у друга, и я тоже вставила свои недовольства по поводу поведения Насти. Конфликт решился, потому что оснований не было и поводов тоже, но это пламя начало полыхать. Настя исчезла из нашей компании, но это была лишь видимость. Недоверие друг к другу было изначально, но теперь оно медленно росло.
Что может быть страшнее больной мужской ревности? Этот поезд уже не остановить. А может он всегда несся, а я не видела? С каждым разом его ревность становилась все сильнее. Меня не отпускали к старому однокласснику на день рождения, за мной следили, мне запрещали общаться с мальчиками по учебе, по научной работе. В голове поселился страх, что вот сейчас ко мне подойдет поздороваться знакомый, а из угла выпрыгнет мой парень и изобьет его. Казалось, вот оно сумасшествие. Я любила его, превращаясь в затворницу. Мне было запрещено носить юбки до колена, любой вырез, который казался ему откровенным.
Первое расставание… Это был четвертый курс обучения, я стояла в библиотеке, получая новую литературу. Настроение было очень хорошим, начало учебного года, да еще встретилась с подругами, мы общались, смеялись, но тут звонок.
– Привет. Танюш, нам надо расстаться… – сказал он в трубку.
Я нервно сказала, что перезвоню, потому что не могла выяснять все в библиотеке. Мне приносили учебник за учебником согласно списку. Мои ноги подкашивались, сердце билось неумолимо быстро, все внутри дрожало. Хотелось быстрее позвонить ему, понять, что это какая-то ошибка. И вот, выйдя из библиотеки, я, не задумываясь ни о чем, умчалась ото всех подальше и позвонила. Какое разочарование – понять, что все услышала верно. Он сказал мне, что хочет уехать отсюда, хочет бизнесом заняться, думает, что не вытянет на маленькую зарплату совместную жизнь. Мне не удавалось понять, что это за дурацкая причина. Нам еще рано совместно жить, да и негде, но приговор объявлен.
Домой уже пришла только моя тень. Папа всегда чувствовал все мои переживания и сразу догадался, что что-то не так. Я в слезах все рассказала. На самом деле у меня самый лучший папа, такой поддержки я не ожидала, думая, что все просто будут рады, что избавились от этого парня. Но папа начал задорно шутить, бросая шуточки и в сторону уже моего бывшего молодого человека. Это было ужасно смешно. Жизнь снова окрасилась яркими красками.
На учебе было тяжело, шел цикл судебно-медицинской экспертизы, но мне не хотелось ничего учить, несмотря на поддержку родителей и подруг. Предмет был сложный, как и преподаватель, который не шел на компромиссы. Однако собравшись духом и хорошо подготовившись, я получила зачет автоматом.
Через пару дней мы снова сошлись, просто потому что я любила, а он принял свою ошибку, что слишком рано задумывается о таких серьезных вещах. Перед разговором мама дала мне корзиночку клубники, а папа задорно сказал: «Ты только не убей его». Все вернулось на свои места.
Настало следующее испытание – армия. Молодой человек не очень верил в то, что я его дождусь. Недоверие даже подвигло парня спросить это у моей бабушки, которая очень недовольно отреагировала на этот вопрос. Время шло медленно, однако пока шло ожидание, все силы были брошены на учебу, потому что мне сказали, что я могу закончить вуз с отличием. В какой-то момент мне пришло письмо от молодого человека, он служил в Калининграде, а там три с половиной листа нежных признаний и предложение руки и сердца. Я обомлела, побежала поделиться с мамой, но та не обрадовалась новости. Она строго сказала, что вначале учеба, потом все это. Мне было ужасно грустно, но стоило прислушаться. Молодого человека я дождалась, обнадежила его обещанием, что вначале мне нужно доучиться, а потом и свадьбу можно сыграть. Парень согласился и начал с головой уходить в построение бизнеса.
Институт я окончила с красным дипломом и пошла работать в государственные структуры по целевому направлению. Там я познакомилась с чудесными людьми, которые стали верными товарищами. Им были непонятны мои отношения, ребята часто отзывались о них не очень положительно. Однажды коллеги предложили в обед сходить в кафе, сменить обстановку и пообщаться. Нас было четверо: два мальчика и две девочки. Я поделилась с товарищами своими опасениями, что боюсь слежки от молодого человека, что он не доверяет, постоянно ревнует меня ко всем и каждому. Мне так не хотелось проблем с только что построенным коллективом. Ребята выразили свое недоумение, сказав, что это болезненные отношения, зачем нужен человек, который все запрещает и ревнует без повода, он же просто неуверенный в себе.
Второе расставание… Декабрь 2020 год. Мы с родителями готовились к Новому году. Молодой человек никогда не любил сидеть с моими родителями за праздничным столом, но я не сильно на этом зацикливалась. Каждый праздник он приходил на полчасика, дарил подарки, ждал меня, и мы отправлялись гулять. Перед Новым 2021 годом все было точно так же. Впрочем, парень решил встретить праздник с друзьями в съемном доме, попариться в сауне, поесть шашлыки, повеселиться. В новогодние праздники раздался звонок. Я радостно взяла трубку, ведь это мой молодой человек звонил, в ответ на мою радость только холодный голос.
– Привет. Танюш, нам надо расстаться… – сказал он в трубку.
– Опять? Но что случилось? – растерянно спросила я.
– Я так решил, все... – холодно ответил он.
– Но давай встретимся, поговорим, я не понимаю, что опять случилось, – в недоумении требовала я.
Мы встретились, шел сильный снег, он холодно начал мне говорить какую-то ерунду, что хочет сейчас уйти целиком в бизнес, что сейчас не сможет нас обеспечить, ему нужно встать на ноги. Ничего не понимая, так как ни на секунду не мешала ему строить бизнес, наоборот, помогала, подбадривала, делала какую-то работу, несмотря на загруженность, я просто спросила: «Ты полюбил другую?» Немного помолчав, он ответил, что да, и это та самая Настя. Расплакавшись, снова просила его подумать, ведь мы любим друг друга, почти десять лет отношений прошло. Сердце сжималось, казалось, что оно ныло, болело, голова кружилась, я еле стояла на ногах. Но приговор объявлен.
Дома я снова все рассказала родителям. Честно сказать, описать их недоумение было очень трудно. Проплакав в комнате пару дней, решила постричься, сделать мелирование волос, а на днях моя школьная подруга позвала сразу на два фильма в разные кинотеатры, чтобы мы отметили мой и ее дни рождения. Это был незабываемый день, сколько всего забавного произошло, столько шуток, веселья, казалось, что я так давно не развлекалась. В тот день, вернувшись домой, было принято решение, что третий раз расставание не прощу, приму как данность, не буду плакать. Я дала себе обещание.
Через время он снова объявился в компании лучшего друга, принес букет из сладких мишек, просил прощения за свою глупость. Я простила и снова приняла его.
На работе в это время поменялся полностью коллектив в отделе. Девочка ушла в декрет, одного мальчика перевели в Москву, другой уволился сам. На смену пришел молоденький парнишка, вышла девочка из декрета и пришла начальница отдела. Это стали мои самые дорогие сердцу люди. Время шло, а душа осознавала, что я не хочу делить быт со своим молодым человеком, что мне неприятны его прикосновения и поцелуи, казалось, любовь испарилась, но сердце мучилось от этих мыслей. Последней каплей стал его поступок, который отложился страшным отпечатком в моей жизни.
Его отношения с мамой нельзя назвать идеальными, но они уживались. В их семье случилось ужасное горе, серьезно заболела сестра мамы. Я ужасно сопереживала, болезнь уже не остановить, поздно начали лечение, но старалась помочь, чем могла. Он же не показывал своего беспокойства, только недовольство, что его мама из-за горя пристрастилась к алкоголю. В один из вечеров парень снова взбесился из-за этого, разбил бутылку и рукой сильно ударил маму. Я забилась в угол, вспоминая свое детство и деда, который тоже поднимал руку на бабушку. В этот момент внутри все перевернулось, пришло осознание, что не хочу совмещать свою жизнь с таким, как он. Молодой человек вернулся за мной, безразлично сказал: «Пошли от сюда». В тот день я осознала, что это конец, но сама не решалась сказать первой. Внутри был какой-то страх остаться одной, привязанность к этому человеку.
Немного прошло времени. Декабрь 2022 год. Шла обычная рабочая неделя, мы с коллегами тихо коротали деньки до Нового года. Перед праздником молодой человек зашел поздравить меня и мою семью. Он был мрачен, рассказал какую-то кошмарную историю, якобы он вместе с другом вляпались в чужие семейные разборки и чуть сами не пострадали. Я сильно разволновалась, предложила встретить праздник с нами, на что получила отказ. Ему хотелось встретить этот Новый год совсем одному. В праздники я больше времени проводила с подругами, мы гуляли, катались на лыжах и коньках. Выйдя на работу, казалось, прошло немного дней, и снова тревожный звонок, внезапный посреди дня. Это был он. Я взяла трубку.
– Привет. Тань, нам надо расстаться… – сказал он в трубку.
– Хорошо. Хоть скажи, в чем причина на этот раз? – сухо ответила я.
– Я полюбил другую, – холодно ответил он.
– Понятно. Ну пока, – сказала я и положила трубку.
Коллеги почувствовали напряжение, спросили: «Что случилось? Все нормально?» В ответ я лишь сухо ответила: «Мы расстались. Ничего не спрашивайте». Вечером начались откровения, парень не унимался, он не понимал, почему я так легко восприняла это, ему ведь было так тяжело это говорить. Он начал сознаваться, что в последний год отношений полюбил другую, что это страсть, горящая любовь, что они гуляли, встречались, что ему очень стыдно за это. Мне стало ужасно обидно, он безумно меня ревновал, даже к новому коллеге, постоянно пытался уличить в измене, а сам гулял с другой. Из-за него я во многом себе отказала, мама даже подшучивала, что скоро я облачусь в паранджу. Сердце не выдержало, и снова полились слезы, но уже совсем другие. Обида, гнев, разочарование заполонили разум.
На следующий день я все рассказала коллегам, которые были в ужасе от услышанного. Снова расплакавшись, ушла в соседний кабинет и заперлась на какое-то время. Работа совсем не шла. Казалось, что меня предали, предали мою верность, честность, а потом пришло осознание: «А почему «казалось»? Ведь так и есть». Я осталась одна, весь мир стал серым и мрачным, теперь уже ни поддержка родителей, ни беседы с подругами, ни коллеги, ни советы мудрых людей, ни работа, ни учеба в ординатуре не приносили радость. Почти десять лет отношений превратились в страшную сказку. Несколько недель я ходила, как призрак, но в один из дней сильно задержалась на работе и выплеснула эмоции в стихах. Когда произведение было готово, прочла его, слезы лились ручьем, а потом история закончилась. Я отпустила всю боль, все разочарование, я отпустила его.

Возврата нет,
Есть только путь на дно,
На сердце груз
И тяжелей всего,
Понять из-за чего?
Все так пошло в ничто.

Моментами заплачешь,
Вздохнешь так глубоко,
Что сердце замирает,
Потом в улыбке вспоминаешь,
Как сердце так легко
Все отпускает.
Наперекор всему.

И хочется забыться…
Отдаться слабым чувствам,
В печали с криком утопиться,
Чтобы не слышать сердца стук,
Как вдруг…
Ты снова вспоминаешь,
Как в этот раз, без сожаленья,
Приняв уже заранее решение,
И с гордостью, с улыбкой на лице,
Ты так устало смотришь в отраженье.

Печальным взглядом
Оглядев свои успехи,
С которыми в сравненье
Радость и веселье и рядом не встают.
Идешь в кровать,
Закрыв глаза, душа сквозь кучевые облака
Лучи надежды пробивает,
А ветер, снова тучи нагоняя,
Несет дожди, за счастьем двери закрывая,
«Печаль» – вот слово то,
что в сердце поселилось,
Решение по случаю судьбы,
Пусть все своим исполнит повеленьем,
А время, без доли сожаленья,
Пусть ярко и стремительно промчится
И растворится…

Когда-то даже эти строчки станут пылью,
Ну а пока они, как каждый вздох,
Лишь отзовутся в сердце слабым писком
И разорвут ненужные страницы жизни,
Увековечиваясь памятью годов.

Вспоминая только хорошее: как я готовила романтические ужины, как он украшал сияющими звездочками грузовик на Новый год, как тщательно выбирал подарки, во-зил меня в путешествия на Горе-море, в Городец, Саранск, Павлово, Калининград, Москву, как я писала ему стихи и делала подарки своими руками, как он приглашал меня в кафе, как мы гуляли, ходили на озеро с друзьями и палаткой, как записывали в детстве видеофильмы с сюжетом, катались на велосипедах целой оравой ребят, как он помогал и поддерживал. Это были замечательные чувства и отношения, несмотря на печальный финал, помню хорошие моменты, которых было много.
Первая любовь самая яркая и красивая, нужно и важно дорожить этим чувством. Не важно, как она закончилась или продолжилась, это опыт, который делает сильнее и мудрее. Как и многие после расставания, я думала, что теперь навсегда останусь одна, никто не полюбит меня, задавалась вопросом: «А полюбит ли мое сердце?» Поверьте мне, в какой-то момент жизнь расставляет все на свои места, показывая, где любовь, а где привязанность. Сердце поймет, что не любит, именно в этот момент надо быть сильными и не бояться потерять, потому что, привязавшись, потерять будет куда больнее. Важно уметь отпускать и прощать, уметь справляться с любыми трудностями. Жизнь не заканчивается на одном человеке, а иногда и преподносит сюрпризы. И если хочешь любить и быть любимым, то обязательно найдется тот человек, который сделает твою жизнь яркой и насыщенной. Я вот в жизни не верила, что на сайте знакомств можно кого-то найти, презирала и не доверяла. Однако подумала, а чего бы не похулиганить над парнями, которые крутят головы наивным девушкам. А оказалось, как себя преподнесешь, такие люди и потянутся. Я познакомилась и пообщалась с некоторыми хорошими мальчишками, кому-то подарила заряд энергии и замотивировала на позитивный лад. И невероятным образом судьба свела меня с любовью всей моей жизни.
Однажды подруга показала мне своего коллегу, а я попросила скинуть мне ссылку, думала, вот похулиганю. Но за работой совсем забылось. А потом именно этот парень отметил меня на сайте знакомств, я подумала: «Где-то я его видела?», а вспомнив, решила: «Ну, значит судьба!» И правда – это была судьба… Но счастье любит тишину, поэтому дальше читатель может только додумать продолжение этой невероятной истории.
Среди наших многоэтажек, среди улочек и дорог, среди пробок, очередей и толп людей, среди невзгод и печалей, обмана и предательства живет самое светлое и нежное чувство – любовь, которое надо ценить, верить и стремиться. От любви к себе, другим, природе, мелочам жизни внутри человека расцветает сила, энергия, доброта, мудрость. Важно ценить тот опыт, что дала первая любовь, даже если он был отрицательным, нужно вынести все ошибки свои и его и среди этих мелочей увидеть крупицы знаний, принять их и двигаться дальше, не забывая, что любовь живет в каждом из нас, а счастье обязательно настигнет, важно только верить, делать добро, исполнять свои мечты, добиваться своих целей, потому что все начинается только с тебя самого.

ИЩИТЕ КОШКУ, ГОСПОДА

Самое банальное, что при описании кота могут сказать люди, так это что у них девять жизней. Поразительно, что только эта информация первой всплывает в воспоминаниях, если приложить хоть какое-то усилие и подумать о котах. И только потом уже будет сказано что-нибудь о мягких лапках, о хвосте, подушечках, когтях и выгибании спины.
Хотя сами люди, если им задать вопрос, знакомы ли они с кем-то, в первую же очередь скажут, что у кого-то такие-то волосы, вспомнят рост и обязательно уточнят, где работает или чем занимается.
Так почему же о нас, о котах, всегда говорят только «Девять жизней»?
Да-да, вы правильно поняли. Я – кот. До крайности возмущенный описанием себя и своих собратьев.
Расскажу-ка я вам свою историю.
Все дело в том, что живу я вот уже эту самую девятую жизнь и не понаслышке знаю, как тяжела вся эта уличная доля хвостатых.
Среди людей бытует мнение, что это не они заводят котов, а мы сами выбираем себе хозяев. Сколько шуток, сколько анекдотов на тему того, как мы их воспитываем, как мы требуем определенного места в доме, как мы капризничаем из-за условий содержания и как мы избирательны в еде. Так вот, могу вам искренне признаться, что все это придумки и небылицы. Единственное, чего хотят коты, впрочем, как и все любые другие на земле живущие существа, так это банальной… любви.
Мы ищем любовь в общем смысле этого слова. А вы не знали? Да-да! Проявления ведь любви бывают разные. Покормили рыбкой того, кто три дня мерз на помойке без единой надежды на искорку жизни – чистая любовь. Погладили прохожие, когда ты зализывал ободранный в драке хвост, – исцеляющая любовь. А разрешили в дом зайти и погреться у батареи – так это же … Думаю, вы поняли мою мысль.
Однако не чужды нам и признательность, ласка и душевная теплота. Именно поэтому мы мурлычем на одеяле того, кто пустил нас в свою жизнь, поэтому мы выгибаем спину и тремся о ноги того, чья рука касается нас с нежностью, и именно поэтому добытую в честной схватке мышку мы кладем на порог ценных и важных для нас людей.
И совершенно не чужда нам влюбленность. Вы не ослышались, именно она! Говорят о «щенячьей радости» и молчат о кошачьей влюбленности, ну и где тут справедливость? Ведь у нас же тоже есть эти самые «бабочки в животе», щемит сердце и пропадает аппетит, сон при мысли о том, что наши избранники могут быть с кем-то другим.
Поверьте мне, у меня очень большой опыт. Девять жизней, как ни крути, – дело серьезное.
Вообще, девять жизней – это прекрасно, не так ли? Гуляешь сам по себе по миру и по свету, смотришь, видишь, чувствуешь, испытываешь, переживаешь… Да, бывает сложно. Но ведь на то она и жизнь? Как иначе найти счастье-то, без сложностей?
Только вот есть одно «но». Самое противное «но» на свете, так я вам скажу. Девять жизней имеют свойство заканчиваться, и в этом нет никакой разницы, кот ты или человек. И самое-самое противное «но» – это то, что заканчиваются они не только у тебя.
Все имеет свой конец, кроме любви.
Итак…
Однажды познакомился я с одной прекрасной кошечкой. Красивая, белая, пушистая, ну точно ангел! Глазища голубые, яркие, большущие! Мурчит, как арфа.
Как всегда в этой жизни бывает, я встретил ее случайно и влюбился с первого взгляда. Она сидела на крыше и смотрела на закат, и шерстка ее золотилась в лучах солнца. Красота. Нет, вы не понимаете – красота! Все в ней было идеально, чистое совершенство. Исключительная чистота и само воплощение нежности.
Сейчас вы наверняка скажете, что идеального не существует. Соглашусь, был один маленький нюанс.
Носик. Точнее, пятнышко на носу. На идеальном беленьком носике было у нее крошечное черное пятнышко в виде лепестка цветка. Какая же она была хорошенькая с этим пятнышком! И как она им гордилась. А я гордился ею. Она была моей, вся жизнь была моей, крыша была моей, и лучи, и солнце, все-все-все…
Только вот ее жизнь ей больше не принадлежала, поскольку встретились мы, когда я был на первом этапе, а она уже на девятом.
Сейчас наверняка каждый из вас вспомнит еще одну кошачью особенность – мы всегда уходим тихо.
Люди часто говорят «кот пропал!», но те, кто живут с нашим братом в тандеме, в нужный момент добавляют:
«…Он ушел».
Так и она ушла… С той самой крыши, где я однажды ее повстречал.
У кошек долгая память. Это собаки могут забыть грусть, обиду, трагедию, но мы – никогда. Однако у нас и опыта переживания больше. Так что первое, чему я научился по молодости – переживать, переносить, перекраивать воспоминания с неприятных на приятные и просто жить дальше. Ведь вы помните, девять – это ого-го! Это не шутки.
Но я продолжал ее искать. Где-то я узнал, что есть такая штука, как перерождение. У меня затаилась надежда, а вдруг мой белый ангел сейчас где-то рядом?
Нет, никакой одержимости. Но я стал присматриваться к миру повнимательнее. Хвостик, ушки, усики, носик… Пока не находил. Ну, ничего! Живем.
В этом году зима выдалась суровая. Январь, середина сезона, а метет не переставая! Сугробы я очень не люблю, но больше всего мне не нравится лед. Лапы не просто мерзнут, а примерзают. И приходится отдирать их силой. Потом хочется сесть где-нибудь в укромном месте, зализать раны, да нельзя… Ведь подушечки тут же сразу покроются новой корочкой льда.
Противная эта штука, лед, честное слово!
А еще противно, что он намертво сковывает еду. Вот угостили тебя рыбкой, бегиииии… Потому что через секунду будет у тебя уже не рыбка в животе, а камень, примерзший к земле.
Так что был я голоден уже третий день как. Коты, конечно, гуляют сами по себе, где хотят, принадлежат себе, но вот зима, безусловно, вносит свои коррективы в нашу иногда мало радостную жизнь. Я спал на картонке, поджав хвост и спрятав в него свой сухой и от этого почти не обледенелый носик. Мне виделась моя Белая Кошечка с пятнышком в виде лепестка цветка, и трогала она меня своей лапкой, как бы шепча: «Вставай, Мурзик, пошли домой…»
Так, нет, подождите… А точно ли это сон? Кажется, меня куда-то несут… Что ж, жизнь, удивляй меня. Вот уже девять этапов пройдено, и я еще ни разу не пожалел, что родился в этом мире котом.
Положили меня у батареи, но мне все равно потребовалось немного больше обычного времени, чтобы отогреться и смочь разомкнуть отяжелевшие веки.
Я осмотрелся. Кажется, сейчас утро? Квартира, в которой я оказался, была миленькая, чистая и уютная, хотя и вовсе не большая. Передо мной поставили блюдце, а это значит, что хозяев сейчас нет дома.
Я поел и принялся осматриваться.
Меня не первый раз берут в дом. Мир не без добрых людей, и я частенько попадал, что называется, в хорошие руки. Так что я научился быть благодарным: никогда ничего не портил, не царапался, старался быть мудрым и спокойным, вовремя мурчать и вовремя прятаться, если вдруг приходили дети погостить. Кстати, детей я люблю, вы не подумайте! Только «своих», тех, к кому можно прийти ночью на подушку или запрыгнуть на колени во время исполнения домашнего задания. Да, иногда я очень даже успешно залечивал разбитые юные сердца, мурча на ушко и облизывая соленые от слез щечки. Мне не слишком импонировали приглашенные дети, родственники, которые знать не знают, что за хвост дергать нельзя, и все эти «дай поглажу» вообще не про кошачьих. Но за девять моих жизней я адаптировался и в целом совсем не переживал, когда меня брали к себе.
Интересно, какой он – мой новый хозяин?
Я пробежал глазами по книжному шкафу, столику с вазочкой с цветами… О! Широкий подоконник! Прекрасно.
Сейчас я больше люблю низкие подоконники: такие, когда окна большие, а внизу маленькая, но мощная батарея. Но в квартирах редко такие делают, но, впрочем, запрыгивать на те, что в старых домах, мне не составляет никакого труда. Что тут у нас?..
Двор был заснеженным и очень красивым. Я знал этот двор как все свои пять (это я для вас говорю, у нас-то их нет) пальцев. Вон качели, на которые весной приятно залезать сверху, а осенью – снизу, так можно и греться на солнышке, и прятаться от дождя. Вот гаражи, за ними мы регулярно устраиваем разборки в марте. Магазин, где меня подкармливают; кажется, отсюда я могу даже рассмотреть свое убежище с мерзлой картонкой… Что ж, не далеко я переехал. Интересно, а видел ли я живущего здесь человека раньше? Я знаю не всех, увы. Дом длинный, большой, хотя всего и пятиэтажный… Но всех не упомнишь. Я погрузился в свои размышления, потом лег клубком и стал смотреть на падающий снег. Мне снова привиделась моя Белая Кошечка, и я сладко задремал, едва касаясь хвостом холодного стекла окна.
Проснулся я от звука поворачивающего замка и понял, что пора мне познакомиться с моим спасителем. Кто же, кто?..
Я решил не идти первым, затаился за шторой неподвижный, распахнул глаза побольше. Если не заметит, то через пару минут начну мурчать… Я умею громко, как мотор, знаю, люди это любят.
Так, шаги…
О, так это девушка! Моя спасительница, моя хозяйка.
На вид ей было не много и не мало. Знаете, я вообще в земных годах мало понимаю. Но мне она показалась красивой. Волосы светлые, закручены в тугой пучок. В свете заходящего солнца они отливали золотистым. Одета в самую обычную курточку и штанишки. Интересно, кем она работает? Похожа как будто бы на учительницу. Я сразу вспомнил книги на полках и точно для себя решил, что она учительница.
Девушка походила взад-вперед по квартире, помыла руки, открыла-закрыла холодильник и, наконец, вспомнила обо мне.
– Мурзик? Ты где? Кис-кис… Ах, вот ты где, малыш!
Малышом я не был, но был рад этому прозвищу больше, чем «мурзику». Ничего, над именем мы еще поработаем… Кстати, а как бы мне выведать твое, моя прекрасная учительница?
Штора отодвинулась, и лицо человека, который спас мне девятую жизнь, оказалось прямо перед моей мордочкой. Она рассматривала меня, а я – ее. Что она могла увидеть? Широкие серые полосы, зеленые глазища, длинные усы – самый обычный набор любого стандартного дворового «мурзика». Но вот я увидел… Голубые глаза, высокий лоб с чуть нахмуренными от усталости бровями, тонкий ротик и… пятнышко в виде лепестка роз на небольшом и очень хорошеньком носике.
Я замурчал. От любви. От восторга. От нежности. От восторга снова. И снова от любви.
Мне не важно, как тебя называют в этом мире, я нашел тебя, моя дорогая Белая Кошка.
Прожили мы с моей прекрасной учительницей много лет. По ее меркам десять, а по моим – все сто.
Я любил ее каждую секунду.
Знаете, какой урок – бесценный! – может дать человеку любой кот? Цените жизнь, неважно, одна она у вас или в запасе целых девять. Цените ее, береги, живите, наслаждайтесь, но не забывайте, что самое главное в этом мире – не быть одному.
Ищите вашу кошку, чтобы, когда закончится последняя девятая ступенька небесной лестницы, вы могли оглянуться и напоследок потереться о чей-то носик с пятнышком в виде лепестка цветка.
Вот что называется – быть счастливым.

СДАЕТСЯ СТАРЕНЬКИЙ СТОЛ СО СТУЛЬЯМИ. НЕДОРОГО.

Владлена Олеговна жила скромно. Действительно ли это было так, никто не знал, но ей так казалось. В свои 65 с копеечками она не утратила боевой дух и была полна решимости ещё что-то совершить… Поступок, по меньшей мере. Её жизнь была полна ритуалов: ритуал чаепития, подрезания цветов или же подготовки к Новому году, ритуал приготовления солянки или даже уборки в доме. Все задачи она выполняла по чёткому плану, снабдив скучные будни интригующими других традициями. Она следовала модным тенденциям о размеренной жизни и умела смаковать момент без спешки. Стараясь занять себя достойными делами, Владлена Олеговна все время что-то создавала: то Деда Мороза старенького отреставрирует, то сядет писать роман, а то и починит абажур. Порой приготовит ароматный травяной чай, угостится конфитюром из ежевики и жизнь заиграет новыми красками. В это утро все было так, как и всегда: варенье ожидало ее в розеточке из тончайшего костяного фарфора, серебряная ложечка аккуратно почивала на миниатюрном блюдечке, а чай с ромашкой и облепихой настаивался в чайнике. Она неспешно скользила между диваном и столом, параллельно обсуждая сама с собой вчерашний день и подготавливая незатейливый завтрак, как вдруг крупные прозрачные капли дождя забарабанили в окно со страшной силой, будто стараясь беспардонно выбить его. Владлена Олеговна на мгновение замерла и уставилась в окно.
– Матерь Божья! Цветы! – закричала она и, забыв о межреберной невралгии, стремглав бросилась на веранду.
Ее маленький домик утопал в цветах разных мастей и размеров: альстромерии, лобулярии, дельфиниумы, нарциссы, пионы, гипсофилы, кларкии и, конечно же, мальвы! Столько красок, сколько было в ее саду, пожалуй, можно было сыскать лишь на полотнах Клода Моне.
Владлена Олеговна быстро оценила ситуацию зорким глазом и приступила к пляскам вокруг садового стола, стараясь как можно быстрее спрятать неокрепшие ростки под навес. Она пыхтела, приседала, постанывала от боли в ребрах, но старательно и быстро, вела работы по спасательной операции. Когда все цветы были заботливо спрятаны, она упала на деревянную лавку под навесом и заскулила от боли в спине. Капли пота и трясущиеся руки выдавали ее бессилие, но, уже спустя десять минут, ситуация изменилась: дыхание выровнялось, пот перестал стекать по вискам, а резкая боль в спине отступила, правда, ребра все ещё давали о себе знать. Владлена Олеговна удобнее устроилась на лавке и наблюдала, как дождь, словно тропическая буря, свирепствовал в ее саду. Капли разбивались о землю, перегоняя друг друга, проникали в грунт и превращались в лужи на дорожках. Это было завораживающее зрелище. В такие минуты всегда хотелось остановить мгновение и фотографировать глазами все происходящее. Так, словно завороженная, она просидела несколько минут и сказала сама себе:
– Конечно, сколько можно?! Стол! Мне нужен недорогой стол, где я смогла бы расположить рассаду и не наклоняться миллион раз, поднимая ее прямо с плитки. Сколько себе говорила, что пришло уже время выбрать что-то подходящее.
С этими словами она встала и направилась в дом. Быстро схватив свой любимый поднос, она поставила на него тарелочку с бутербродами и любимую чашку в горох, налила чай, взяла телефон и поспешила на веранду, где все еще шел дождь, пусть уже и не такой сильный. Следующие полчаса Владлена Олеговна провела, сидя на лавке и копаясь в телефоне, в поисках старенького столика, но, к сожалению, ничего достойного никак не попадалось ей на глаза. Один слишком мал, другой квадратный, а третий и вовсе уже отжил своё. В какой-то момент силы покинули её и именно тогда, как это бывает в жизни, ее взгляд зацепился за странное объявление… «Сдаётся старенький стол со стульями. Недорого.»
– Как странно! – хмыкнула она и нажала на объявление.
Все странное, порой глупое и даже бесполезное привлекало её посильнее полезного и нужного. Шепотом она прочитала: «Сдаю стол со стульями, подойдет и в доме, и в саду, аренда от трех часов. Пишите или звоните в любое время.»
На картинке красовался деревянный круглый столик среднего размера, слегка обшарпанный и явно очень старый. Вокруг него стояло два стула с удобной спинкой и неким подобием подлокотников. Стулья тоже были из дерева, весьма обветшалые и громоздкие, хотя и симпатичные в каком-то смысле.
Владлена Олеговна подняла бровь и даже хрюкнула.
– Ну что за бред?! Уже старые столы со стульями сдают! Хамство! Скоро воздух будут сдавать почасово. Беспредел!
С этими словами она быстро-быстро начала набирать текст в графе «Написать продавцу»:
«Добрый день, уважаемый! Заинтересовало Ваше объявление об аренде старого стола со стульями. Впервые встречаю столь необычное предложение. Ранее видела, как сдается мебель для проведения конференций или свадеб, но чтоб такое… Впервые!»
Нажала. Отправила. Зачем только?
Владлена Олеговна отхлебнула чай и взглянула на куст плетистой розы.
– Подрезать срочно!
Телефон завибрировал. На экране возникло сообщение:
«Добрый день, уважаемая! Я сдаю свой старый стол и два не менее старых стула. Ваше письмо меня тоже заинтересовало. Поэтому могу привезти Вам в любое время бесплатно. Аренда от трех часов, помните?»
Быстро прочитав сообщение, Владлена Олеговна возмутилась:
– Конечно, помню! От трех часов! Куда катится мир!
Ее пальцы мгновенно начали бегать по экрану в попытке написать ответ:
«Уважаемый! Память мне пока что не изменяет. Я помню, что Вы сдаете стол не менее чем на три часа. Но, простите, что за хамство? Сто рублей час без доставки!»
Ответ не заставил себя ждать:
«Для Вас будет сто рублей с доставкой!»
– Крохобор! – взвизгнула Владлена Олеговна и сделала еще глоток чая.
«Спасибо! У меня достойная старость, поэтому я могу взять Ваш стол в аренду по сто рублей без доставки! Доставку посчитайте отдельно!»
Нажала. Отправила. Замерла от негодования.
– Зачем мне этот стол? Чушь какая! Неважно! Из принципа. Не беднота я какая-то! Пусть знает. Может постоит три часа и потом пойму, что мне нужен такой же на постоянной основе. Куплю потом у нормального человека, – рассуждала вслух Владлена Олеговна.
«Пишите адрес. Еду. Учитывайте, что еще необходимо время на погрузку.»
– Какой мерзкий тип! – отодвинув тарелочку с бутербродами, громко сказала Владлена Олеговна.
«Хыщинский переулок, 11. Жду!»
Бросила телефон на лавку. Взяла секатор и занялась обрезкой розы.
Спустя час роза была похожа на пирамидальный тополь. За воротами притормозила машина.
– Эй, хозяйка! Стол и стулья приехали, – кто-то закричал с улицы.
Выбежала. Открыла калитку.
– Очень приятно. Здравствуйте! – сказал невысокого роста и «весьма» средней внешности дяденька. – Куда заносить?
– Туда, – махнула рукой.
Дядька взвалил стол на плечи и понёс в сад. Походка у него была торопливо-смешная, такой себе мужичок-с-ноготок на коротеньких ножках.
– За стульями, – крикнул он и резко скинул стол со своих плеч на чистую от дождя плитку посреди сада.
– Угу, – кивнула Владлена Олеговна.
– У Вас есть кошка? – удивленно сказал он и поставил стулья рядом со столом, указывая на миску с кормом у веранды.
– И не одна, – безразлично ответила Владлена Олеговна.
– А я вот тоже взял двух котов на содержание, – усмехнулся он.
– На содержание? – с интересом в голосе, уточнила она.
– Да-да! Так и сказал! Беру Вас на содержание, а вот в душу не лезьте. Не люблю я этого, – твердо, с характером, ответил дяденька.
– И как? Не лезут?
– Слава Богу, нет! Содержательно молчат! – бойко ответил он.
Юмор оценила. Сама юмористка.
– Николай Артемович! – громко представился он и протянул руку.
– Владлена Олеговна! – слегка смущаясь, ответила она и тоже протянула руку, – хотите чаю?
– Не откажусь, – как в армии, наотмашь, прогремел он.
Владлена Олеговна зашла в дом. Легким движением взяла с полки чашку и кружевную скатерть. Затем включила чайник и вышла на веранду. Поставила чашку на поднос, где с утра все еще томились бутерброды и недопитый чай.
– Хорошо у Вас тут! – бодро произнес он.
Владлена Олеговна улыбнулась и накинула скатерть, на видавший виды стол Николая Артемовича, перенесла поднос с чашками и бутербродами на стол.
– Дом моей бабушки! Чайник! Минуточку.
Вынесла чайник. Разлила по чашкам заварку и добавила кипяток.
– Пожалуйста, – произнесла она, пододвигая чашку к Николаю Артемовичу.
– Большое спасибо! Сколько у Вас цветов! Очень красиво! – восхитился он и тут же добавил. – Но не мое это. Ухода требуют.
– Всё требует ухода. Так, я Вам должна триста рублей. Пожалуйста, возьмите, – строго отчеканила она и положила на стол три купюры.
– Да-да. Доставку, как и обещал, бесплатно. На сколько часов берете? Определились?
– На три. Мне хватит. Сколько Вам лет? – вдруг спросила она.
– Шестьдесят семь, а что?
– Простое любопытство, – кивнула она.
– Вы вальс танцевать умеете? – внезапно поинтересовался он.
– Боже упаси! Не мое. Требует запоминания движений. Да и невралгия не в пользу вальсов, знаете ли. Возраст.
Он отпил чай. Она тоже прижалась губами к кромке чашки, но, кажется, не отпила, украдкой взглянув на него.
– Стоп! – громко сказал режиссер. Слушаем внимательно! Сейчас нам нужен такой план: они сидят спиной, стулья спинками смотрят на нас, они пьют чай и восхищаются её прекрасным садом. Их две фигуры, чуть изогнутые со спины, словно вопросительные знаки, символизируют непредсказуемость того, что будет дальше. Камера удаляется, звучит блюз. Это понятно? – он вопросительно смотрит на съемочную группу и добавляет:
– Мы должны снять этот фильм. Хочу успеть ко Дню рождения мамы. Она будет рада, что эта история продолжилась, пусть и в кино… – шепотом произнес он, закусив губу.
– Конечно, Всеволод Алексеевич, – кивнул оператор.
– Мотор!

КАПЕЛЬКА ЛЮБВИ

– Мир несовершенен, – заявил человек и стал мудрствовать на этот счет. Вроде у него все получалось, кроме одного – где же он сам в этом несовершенстве? Он представлял себя то пророком среди судорожно мечущейся толпы, то королем семи королевств, который укрощает стихии, и даже Князем Тьмы, карающим отступников. И этот последний образ особенно ему удавался в часы похмельного изнывания. Главным собутыльником, конечно же, был Гришка, который смиренно слушал его измышления о мировом дисбалансе. Ходики на стене громко тикали и шевелили стрелками, а его все не было.
Образы в мозгах то разлетались, как рой мелких мух, то складывались в узоры, как разноцветные брызги стекляшек в трубке калейдоскопа. И тут вдруг кто-то появился, но совсем не похожий на Гришку. У того жена хоть и была ведьмой, но с рогами он никогда не появлялся на людях. А этот был с рогами и со свиным рылом, чего даже после месячного запоя не случается. Явно этого кого-то прислала Гришкина жена вместо него самого. Она была способна организовать любую гадость. Гость подскочил к ходикам и загнул на них стрелки, после чего время, конечно, остановилось. И тут человек вдруг увидел, что у гостя хвост и копыта, но испугаться не успел. Тот поставил на стол сокровище, которого он так дожидался. Это была бутылка водки в блестящей «бескозырке». Какие уж тут страхи, когда перед тобой избавление от мировых проблем и гнета абстинентного синдрома. Это так научно выражалась его жена, которая вроде бы когда-то у него была. Он потянулся к избавлению, но не тут-то было, гость поймал его трясущуюся руку своей когтистой лапой и вонюче-скрипуче произнес:
– Плати.
А вот платить было нечем. Он смутно вспомнил, что срезал пуговицы со своего парадного мундира и во дворе проиграл в пристенок. Эти пуговицы были последним, что могло ему напомнить уже давно похороненную жизнь морского офицера. Те пуговицы были серебряными, что придавало особые триумфальность и шик выпускнику высшего военно-морского училища. Именно тогда, на выпускном балу, в грохоте литавр и серебряном тумане он и встретил свою любовь, которая решилась связать свою судьбу с судьбой офицера военного флота. Она была натурой романтичной и увлекающейся, хотя к тому времени уже оканчивала медицинский институт. Ей будущий муж представлялся адмиралом Колчаком, а себя она видела Анной Тимиревой. Их пронзительная любовь должна быть гимном светлому чувству, которое, как известно, сильнее смерти. Откуда тогда этой девочке было знать, что ее избранник будет умирать совсем другой смертью, нежели Колчак – верховный правитель России?
Он начал спиваться сразу, как только вступил в чин на боевом корабле. К тому времени его жена уже родила ему двух девочек-близняшек. Видимо, от большого счастья он и присел на «шило», которого в его подотчете было в избытке. Он стал пить каждый день и при этом болезненно и тяжело глобалил и загонял. Но все же семь лет держался моряк на плаву. Точкой невозврата стало первое сентября, когда они с женой повели близняшек на торжественную линейку в честь поступления в первый класс. Девочки тогда уговорили его надеть парадный мундир и даже кортик. И на линейке, млея от гордости за своего папу, они все время прижимались к нему огромными белыми бантами.

* * *
Коряво проговаривая каждое слово, это то ли порожденное, то ли сотворенное создание продолжало:
– Я знаком с людьми ровно столько, сколько люди знакомы с алкоголем, который умело стимулирует мистические свойства человеческой натуры. Так вот, я и есть твой стимулятор. И для тебя очень даже материальный и ощутимый. Называть меня можешь как угодно, но так как от меня неизменно воняет псиной, можешь считать, что я – черт.
Тут он закашлялся, взял в лапу бутылку водки, когтем снес жестяную «бескозырку» и глотнул прямо из горла, при этом обнаружив свой огромный кадык, который почему-то не оброс грязной щетиной и прямо светился. Владелец квадратных метров жадно облизнулся, что не ускользнуло от собеседника. Тот, оттопырив нижнюю губу, откровенно проболтался, что имеет громадный запас огненной воды и поведал, что это совсем не соседка прислала, как она думает, тут скорее бы это сделал запойный управдом, который метит на эти самые его квадратные метры. Черт обвел взглядом комнату и удовлетворенно хмыкнул, убедившись, что стрелки загнуты, ходики не ходят, и время встало. Дальше он сказал, что его никто не присылает, а он сам приходит по просьбе заявителя.
– Ты ведь меня сам просил явиться, когда орал на жену и угрожал ей кулаками, пытаясь выбить из нее признание в измене, которую сам и придумал, увидев в щелку, что ей открыли дверь и помогли выйти из машины скорой помощи, где она день за днем да сверхурочно пыталась зарабатывать. Разве не ты кричал: «Черт меня возьми?» Я все видел собственными глазами. А девочки в это время плакали в подушки, не понимая, во что превратился их папка.

* * *
Да, это когда он вдруг усомнился, что девочки его, а этим сомнением неизменно делился в компании, где пропивал остатки человеческого достоинства. При всем этом, конечно, приходилось оскорблять жену, некогда романтичную и до умопомрачения в него влюбленную. Эти разговоры уплывали дальше, грязным дождем проливаясь на ту чистую душу. Тогда боевой корабль стоял в ремонте, доступ к «шилу» сохранился, да и появился доступ тащить его оттуда. А уже когда после шестого вытрезвителя его судили офицерским судом чести, он призывал черта в свидетели своей моральной непорочности и верности присяге. Но его выкинули с флота, и не было ни одного сочувствующего, как, впрочем, не было и тех, кто пытался подтолкнуть его в эту зловонную яму. Он без посторонней помощи сполз на самое дно. Это когда уже схватился за нож и кинулся на жену, а девочки так кричали, что сбежались соседи. Жена не стала писать заявление, она все время плакала, пытаясь убеждать окружающих, что он хороший, вот только поддается дурному влиянию. Но сама, собрав узелок с тряпками, взяла девочек и ушла в никуда. А он остался на своих квадратных метрах, выданных ему как защитнику Родины в пожизненное владение.

* * *
Черт смачно рыгнул, отчего его волосатые уши захлопали, как крылья летучей мыши. Теперь он рассказывал, что давно уже собирался заехать по этому адресу, но его беспокоили серебряные пуговицы, которые теперь проиграны. Их продали попу-расстриге, он их расплавил и льет крестики на крещение младенцев. Дело не хлопотное, но прибыльное. Казалось, этими словами черт сам себя развеселил, еще раз глотнул из горла, но в этот момент принимающая сторона почувствовала не зависть, а какое-то противление. А черт начал про аферистку Зинку – местную достопримечательность, которая регулярно исполняла стриптиз в детской песочнице. Будучи дважды кодированной на пожертвования обитателей двух соседних домов, она, возможно, потому пила не только то, что горит, но и то, что тлеет. А у него она пыталась прижиться, за что раскрыла великую тайну политуры – жидкости, используемой в отделочных работах – как легкого и полезного питья. С Зинкой они дрались регулярно, но чаще она выходила победительницей, так как была более выносливая. Зато тот научил ее в голом виде и в кирзовых сапогах исполнять матросский танец «Яблочко». Получалось здорово.
– Последний раз ты ее видел, когда Зиночку болезную под лытки уводили с детской площадки. Она где-то все же проворовалась, и теперь ее намерены были отправить в женский оздоровительный лагерь.
И черт, упиваясь, что все про всех знает, продолжал.
– А был у тебя еще друг Афоня, который, хотя и имел одну засаленную рваную рубаху, всегда был при галстуке. Тот был, наверное, из интеллигентов или из бюрократов. Он-то тебя и приучил рассуждать о несовершенстве мира и о вас самих, как о жертвах этого несовершенства. Афоне уже давно в долг не давали, и он подъедался в рюмочной, допивая недопитое и доедая погрызенное. Вот ты же не знаешь о его судьбе? – спросил черт и вроде как подморгнул.
– А я знаю. Он из-за того, что мир несовершенен, поскользнулся на мокрой тряпке уборщицы, потянувшись за объедками, ударился головой об радиатор отопления и попал в труповозку. А дальше, будучи не совсем мертвым, был утилизирован. Порочная политическая система была любимой темой его демагогии.

* * *
Черт или не знал, или не хотел говорить, но Афанасий не был ни интеллигентом, ни бюрократом, он был диссидентом, который где-то на заводе выступил с речью, призывая к борьбе за права человека. Он не говорил, что их страна плохая или нужна революция против существующей власти. Он говорил лишь о том, что действующая система управления мешает эффективному развитию страны. Вот за это вольнодумство Афанасий и был помещен в соответствующее лечебное заведение, где его четыре года и продержали на том же самом «шиле», а потом при полной зависимости и без памяти выпустили в мир. А там он уже не мог ни поесть, ни поспать без спирта, ибо тот стал присутствовать в его обмене веществ. Его заразили алкоголизмом, и итог был прогнозируемый.
Черт еще глотнул из бутылки и пододвинул ее поближе к тому, к кому явился, но тот никак не проявил себя. Тогда черт глянул на ходики – вроде все осталось, как было. И он решил приступить к главному, зачем, собственно, и нарисовался. Надо было принудить этого некогда человека отказаться от тех, кто его любил. В первую очередь – от жены и близняшек, которым исполнилось по семнадцать лет и которые уже оканчивали школу. Черт точно знал, что за эти годы этот индивидуум о них ни разу не вспоминал. Это только бывшая жена безо всякой надежды собирала все слухи о нем, только ничего утешительного не узнавала. А девочки подросли и перестали о нем спрашивать, жалея маму, которая, оставаясь верной тому романтическому чувству, так и жила одна.

* * *
Но каким бы сильным это чувство ни было, она ведь не могла разделить его судьбу. Не из твердости характера, а из страха за деток. Вот она сегодня с ними на последнем звонке, ее дочки – отличницы – прижимаются к ее плечам огромными бантами. Они очень любят свою маму и гордятся ей. А любовь, она ведь всегда побеждает. У сестренок тайное желание – попасть на выпускной бал в военно-морское училище, и они уверены, что мама их отпустит и тайно перекрестит в дорогу. Ее самой неподъемной тяжестью была любовь, которая всю жизнь превратила в испытание. Но случись прожить заново, она бы ничего не хотела изменить, зная, что настоящая любовь – это самопожертвование, и в этом она видела свое счастье. Если бы этого не было, то не было бы двух прекрасных девочек, а они и есть их продолжение: и ее, и его.

* * *
Черту хотелось услышать, что та любовь будет проклята, а когда в человеческой душе не остается ни капли любви, она становится чертоподобной. И он решился перейти в атаку: встал во весь свой тщедушный рост, сутулый и рогатый, подвинул бутылку прямо к оппоненту, тот ее взял и, яростно замахнувшись, приложил прямо между рогов, но удара не услышал.
Мужчина проснулся от того, что кто-то в двери колотился, это, конечно же, был Гришка. Он где-то вымутил бутылку водки и сейчас тряс ей перед его носом. Гришка проявил себя достойно, притащив еще и сырок «Дружба». Он налил два стакана и разломил «Дружбу». Бывший офицер подошел к окну; напротив, на Доме пионеров, висел привычный лозунг-призыв, и это его почему-то успокоило. Солнышко пробивалось сквозь легкую утреннюю пелену, рождался новый день. Он протянул руку к стакану, но, глянув на ходики, замер: они не шли, время встало, когда на них загнули стрелки. А Гришке он сказал, что с этого часа он больше не пьет, просто так сказал, без пафоса, тот пожал плечами и выпил в два глотка содержимое стакана. Смотря на него, бывший офицер сказал больше сам для себя:
– Время, наверное, еще твое не пришло.

* * *
Ходики затикали, и черту от этого стало тошно. Он сидел при свечке в своей пещере, и между рогов у него зудело. Он, подхрюкивая, повторял вслух давно известное:
– «Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».
В. Гёте «Фауст».

ТАКАЯ ЛЮБОВЬ

Зина снова попала в ту квартиру у метро «Сокол» спустя лет десять с того дня, как ушла отсюда в последний раз. Узнавая и вспоминая, она разглядывала высоченные потолки с полосой лепнины, встроенные, а точнее, выдолбленные в стене шкафы и широченные подоконники под гигантскими окнами с видом на никогда не засыпающую Ленинградку – сталинский дом во всем его великолепии не украшал, но обрамлял одну из основных трасс столицы.
Тогда, десять лет назад, у Зины был шанс поселиться в этой квартире – она три года встречалась с одним из ее владельцев, Сашей – внуком чекиста, заслужившего эту жилплощадь.
С квартирой забавная история вышла. Когда старый чекист умер, квартира двум его детям досталась – Сашиному отцу и его сестре, Сашиной тетке. Отец в ней жить не стал, а подарил сыну. Да только к подарку в придачу Зининому мужчине досталась и необходимость делить квартиру с дочерью деда-чекиста, Сашиной теткой.
В результате тетя и племянник устроили своего рода коммуналку, отягощенную родственными связями – ссоры или полное игнорирование друг друга были чреваты порчей отношений с братом и отцом, ловко избежавшим конфликта, но и душевности между родственниками-соседями, совместных чаепитий на просторной коммунальной кухне, как в лирических отечественных фильмах, здесь никогда не проводилось – только вежливость и отеческий присмотр.
– Мне тетушка предлагала двушку в Бутово в обмен на эту комнату, – горделиво рассказывал Саша Зине, – но я отказался. Тут и район лучше, и метро рядом.
По поводу района не поспоришь – любой истинный москвич предпочтет Лениградку Бутову или Марьину.
Племянник «водил» сюда Зину раз в неделю, может, чуть реже, чаще всего поздним вечером, когда дверь в соседскую комнату уже была заперта, «водил» не слишком скрываясь, но и не представляя Зину родне. Торопливый завтрак сервировали тоже в комнате на зеленом сукне массивного письменного стола. Зине казалось, что тут легендарный дедушка должен был писать мемуары, иначе зачем же такая роскошь дома? Все эти встречи еще задолго до ковида происходили, в нулевых еще, про удаленку никто и не слыхивал.
Забирая чашки из кухонного буфета, Зина успевала бросить взгляд на тетушкины комнатные растения, расставленные у окна: несколько горшков скучных худосочных традесканций и «щучьих хвостов».
«С таким-то подоконником я бы развернулась – ух! – думала Зина. – Здесь можно не то что цветы, аквариумных рыб разводить. Или самой взгромоздиться с пледом, подушками и книжкой».
Зина тоже москвичка самая натуральная, как и внук чекиста Саша, но она со своим сыном жила в стандартной панельке в десяти минутах ходьбы от конечной станции той же ветки метро. Спатифиллумы, куст аглаонемы и прочие амариллисы приходилось расставлять на полки и шкафы: на пластиковом подоконнике шириной в ладонь в отопительный сезон листья свисают над батареей и обжигаются или прижимаются к холодному пластиковому «стеклу» и подмерзают.
И тогда, и теперь предложи кто-то Зине выбор между комнатой на «Соколе» со всем этим – подоконником, окном, лепниной, но зато и с общей ванной, кухней на две хозяйки, соседкой-родственницей, которая моментально доложит свекрови все подробности жизни «молодых», – или двухкомнатной квартирой где-то, по мнению родившейся в Москве Зины, на краю земли – она б не решила, что лучше.
Впрочем, Зине никто выбора не предлагал. Как и пожениться. Владелец половины квартиры и в вопросе брака склонялся к полумерам: отношения не прерывал, но и не развивал. Банальная история, длившаяся года три и закончившаяся без надрыва: сначала встречи стали реже, потом Зина, заметив в комнате чужие женские пустяки вроде новой чашки в мишках и зайчиках на розовом поле, довольно решительно отказалась приезжать впредь. Помнится, Саша еще звонил, звал выяснять отношения, но потом успокоился, отвлекся.
И вот, спустя десять лет, объявился, а Зина неожиданно согласилась и встретиться, и переночевать: Сашина жена укатила с ребенком на все лето, комната на «Соколе» опять была полностью в их распоряжении. За десять лет многое изменилось: нашлась шустрая девушка из далекого областного центра – не побоялась тетушки, тесноты и, главное, купила елочную гирлянду взамен перегоревшей. «Ты всегда ее критиковала!» – припомнил Саша, имея в виду, конечно, гирлянду, которая круглый год украшала комнату. Вот, после этой покупки Саша и решил на шустрой девушке жениться.
– Раз она меня так понимает и заботится, значит, любит, – сказал.
«Экая пошлость», – думала, слушая эту историю, Зина, тоже имея в виду, конечно, гирлянду. А вслух сказала:
– Да, она мне никогда не нравилась.
Они снова пили чай за письменным столом деда-чекиста. Саша жаловался, что втроем жить в комнате тесно, что теща его ни в грош не ставит, часто приезжает в гости и, оставаясь переночевать, нервы ему треплет знатно.
А Зина, рассматривая цветущие орхидеи, заполонившие ранее пустой подоконник комнаты, размышляла о том, что есть любовь. Может быть, она в этой заботе, вроде вовремя купленной гирлянды? Ну хотя бы для Саши. Зине казалось, что главное – взаимопонимание, независимость, а, оказывается, надо было гирлянду купить и въехать в коммуналку.
Когда-то давно Зина познакомилась с Земфирой. Земфира намного старше Зины, замужем сорок лет, в разговоре как-то бросила:
– Да я его никогда не любила! Он меня – да, а я так… Поняла, что он будет хорошим отцом, обо мне будет заботиться, поэтому и замуж вышла. А сама не любила никогда. Вообще не знаю, что такое любовь.
Зина тогда ей с большим апломбом сказала:
–Ты, наверное, подразумеваешь, что нет любви-страсти – люблю, жить без него не могу. Но такая вообще только в кино бывает, а на самом деле, то, что между вами, – это тоже любовь. Но такая… зрелая.
А сейчас не уверена, что права была. Забавно, кстати, что орхидеи перед глазами размышляющей Зины почти не отличались: одинаковые фиолетовые «пятаки» в малиновых крапинках. Только растения переживали разные стадии: одна свежая, будто только из магазина, другая, наоборот, почти совсем сухая палка без листьев и цветов, остальные – что-то между.
Будто бы их приносили сюда не все сразу, а периодически. Зина представляла эту супружескую жизнь, начавшуюся с пустячного подарка, как череду доставок: на восьмое марта цветочек, после ссоры, чтоб помириться, на день рождения… Сама бы Зина на месте Саши, наверное, покупала бы орхидеи после измен и преподносила их как бы без повода. Сегодня, например. Даже и банальные истории следует расцвечивать, правда же? Особенно, если такая любовь.

КАК ПРАВОСЛАВНЫЕ ТЕТЕНЬКИ ЗАМУЖ ЗАХОТЕЛИ

Жила была одна Православная тетенька. Да вы ее знаете, наверное. А если не знаете, расскажу: тетенька незамужняя, с дитенком, в меру суеверная, православная, когда-никогда а батюшке в том, что в храме редко бывает, – покается. В общем, современная такая. И энергичная. Всё-то у нее дела: и работа есть, и хозяйство, и хобби имеются. Путешествия, например, любит, прогулки всякие. Уедет, бывало, тетенька в какой-нибудь город по соседству, от работы и хозяйства подальше, ходит, любуется, думает: «Не поселиться ли здесь, в красивом спокойном месте?» Или в своем городе погулять пойдет, на дома чужие посмотрит – глядишь, и отдохнула. А если еще храм какой-нибудь по дороге встретит – в своем ли городе, или в чужом, – так и иконам поклониться зайдет, помолится.
И всё вроде у тетеньки хорошо. Грех жаловаться, как говорится. Спроси ее, хочет ли замуж, скажет: «Нет!» Сынок, мол, есть уже один, новых рожать поздно, а так-то зачем? Хотя, к слову сказать, до сих пор и с этим-то дитенком как-то без мужа обошлась.
А однажды узнала Православная тетенька, что в одном из храмов родного города каждую субботу молебен служат на обретение супруга. И вот что-то тут в душе у нее дрогнуло.
Первым делом она о своей Подружке подумала. Та-то, Подружка, тоже в разводе, активная, но и воцерковленная к тому ж. Она в свободное время в храме помогает. И вот Подружка-то замуж хотела. Ну, точнее, вслух это сказать могла, в отличие от тетеньки, которая что-то мямлила там.
Позвала Православная тетенька Подружку на молебен. А сама в уме прикинула и подумала, что вот в ближайшую же субботу и могла бы уже отправиться. Как-то среди ее хлопот утро субботы и вдруг свободно. А тут оказалось, что хоть Подружка энергичная и в делах, а тоже на этой неделе на выходной посвободнее как-то. Хоть твердо не обещала, но вроде не прочь.
Накануне тетеньку терзали сомнения: может, всё же лучше хозяйством заняться – полы дома не метены, продукты в холодильнике пропадают, работу можно поработать опять же… И даже думала, что, если Подружка не сможет, то оно и к лучшему. Или одной пойти?
Но Подружка смогла, как-то выкрутилась, и тетенька оставила все свои многочисленные дела. В субботу утром отправились тетенька с подружкой в храм. По дороге хихикали, по сторонам поглядывали: вдруг на молебен обретения супруга какой-нибудь интересный дяденька с товарищем идут тоже.
Пришли. Храм красивый, просторный. Пустой. Тетеньки – в лавку. «Не будет сегодня службы, Батюшка в другом храме служит». Поклонились иконам храма сего, порадовались Ксении Петербургской, Александру Невскому да и вышли на улицу. Тетенька в суеверие: «Не хочет, чтоб мы замуж повыходили, другие у Него планы на нас». А Воцерковленная Подружка, напротив, за милость посчитала: «Потрудиться надо, еще раз приехать». И что-то подсказывает, что ненадолго тетеньки визит свой отложили, вера в чудеса у некоторых тетенек едва ли не до смерти сохраняется. А православные и воцерковленные к тому ж на Бога уповают. Мол, помолятся они, и будет им по вере их. Но того не помнят, что еще и самим не плошать надо.

УЛЬТИМАТУМ

А вот еще одна тетенька, тоже современная, православная воцерковленная. Только постарше чуть, лет шестьдесят ей уже. Эта Взрослая тоже много добрых дел делала да в храме помогала: когда цветов принесет, когда приберет что-то, полы помоет. И был у Взрослой тетеньки муж. Ну, как муж – гражданский. Не то что не венчанный, а и без ЗАГСа даже. «Сожитель», – скажет кто-то. А тетенька мужем его звала, Милым даже иногда. Современная же. И немало вместе они прожили, лет десять. И всё это время каялась тетенька: «В блуде живу, не по-людски». Духовник у нее добрый был, с пониманием, до причастия даже раз допустил (первый и последний раз!), но и поругивал ее, пенял: не греши, мол. Прав был, чего уж там.
Стала Взрослая тетенька мужа своего невенчанного просить: «Пойдем, распишемся, стыдно так-то, в блуде живем».
А дяденька этот, сожитель ее, еще постарше был. И побогаче. Квартира у него своя, где они со Взрослой тетенькой, собственно, и жили. «Пойдем, – отвечает, – распишемся, раз настаиваешь. Только на квартиру мою не претендуй, я ее уже брату младшему пообещал». А младший брат мужа невенчанного не из тех, кто от наследства откажется, многодетный он был. Да и просто от имущества грех отказываться. Не исповедуемый, но всё же. «Не женись, брат!» – бывало, говорил брат дяденьки. Хотя, может, и не из-за квартиры вовсе, другие какие резоны у него были, не о нем сейчас речь.
Обидно было Взрослой тетеньке. «Чего – это не претендовать на квартиру? Или я тебе не жена?» – спрашивала.
Так и жили нерасписанные дальше.
А вот однажды Подружка Взрослой тетеньки решила ей помочь. Подружка молодая, Взрослой тетеньке в дочери вполне годится, хотя и сама уж тетенькой стала. И больше того, Молодая Подружка разведенная была, совсем недолго с мужем прожила. Но считала себя в семейном вопросе просвещенной, решила сосватать тетеньку, как большая. Предложила с дедушкой одним познакомить, который раньше к самой Молодой Подружке клинья подбивал, замуж вроде даже звал. Подружка хоть замуж и хотела в принципе, но с дедушкой поссорилась тогда, об их разнице в возрасте ему напомнила, сказала, что негоже ему такими молодухами, как она, во внучки ему годящимися, интересоваться.
А вот Взрослая Тетенька тому старому в самый раз, решила Подружка. Придумали тетеньки план. Как, мол, дедушка во Взрослую тетеньку влюбится и под венец позовет. И тогда она своему гражданскому мужу невенчанному гордо так скажет: «Вот какие хорошие дедушки на мне жениться хотят! Так что ты тоже либо женись, либо к дедушке уйду». По чести сказать, уходить Взрослая тетенька всё же не планировала, хотела своего дяденьку напугать только, чтоб он женился, а не над квартирой до самой смерти чах.
Чем закончилась эта история, нам неведомо, мы ее на стадии вот этого плана услышали. И ответов на многие вопросы никогда не узнаем. Например, с чего тетеньки решили, что дедушка вдруг перестанет молодухами интересоваться, а захочет на своей ровеснице жениться. Или вот еще вопросик: неужели во всей этой православной компании не нашлось ни одного грамотного в юридических вопросах человека, который бы рассказал жениху и невесте смысл фразы «добрачное имущество».
Но самое забавное, что обе тетеньки – и Взрослая, и Молодая подружка ее – полагают, что эта история о любви. Взрослая тетенька так любит своего гражданского мужа, так замуж за него хочет, что на его ультиматум свой готовит. Контракциями на санкции отвечать хочет. Да притом успех операции от чужого Дедушки зависит, на его желании жениться всё держится. И не пожалели старого – что с ним-то будет, если (вдруг!) он и правда влюбится и жениться захочет.
Воистину, мудрость не всегда приходит с возрастом, иногда старость приходит одна.

БЕРЕГ ЖИЗНИ ИЛИ РИСК НА КОТОРЫЙ НЕЛЬЗЯ НЕ ПОЙТИ

Часть 1. Крушение надежд

Меня разбудили собственные слёзы. Подумать только… Рыдала во сне, а проснулась с мокрым лицом наяву. Не знала, что такое бывает. Мне снилась вчерашняя встреча с Максом. Боже мой! Полгода вместе и вдруг… «Давай расстанемся друзьями», – были его последние слова. Ну почему мне всегда так не везёт? В груди пусто, словно кто-то вынес оттуда мебель и даже пыли не оставил. Будущего не видно. А прошлое – сплошная груда обломков…
После чашки горячего кофе жизнь немного повеселела. Надо ещё раз просмотреть ту статью о неудачах, что я прочла накануне. «В каждой неудаче таится скрытая возможность. Если у вас несчастье, попробуйте найти в этом что-то хорошее».
Легко сказать. Я перечитала эту фразу несколько раз, пытаясь поверить.
Что же тут может быть хорошего? Ах, да! Скоро у меня отпуск, и я смогу… начать новую жизнь! Новая жизнь началась с новой стрижки и неожиданно светлого тона волос, а теперь должна продолжиться путешествием. «Где тут у нас безвизовый въезд?» – я просматриваю туристический справочник. Вот, пожалуйста, «Кипр – край, похожий на рай». Чем не вариант?

Часть 2. Остров, где никто не спешит

Ничего прекраснее я не видела прежде. Мне приходилось бывать на морских побережьях, но это место отличалось от других. Оно было похоже на маленький ломтик нирваны. Всё вокруг выглядело нереально красивым, особенно по сравнению с дождливой октябрьской Москвой, и напоминало декорации компьютерной игры Far Cry. Яркий свет. Красная земля. Кристально-изумрудное море. Чета пеликанов с важным видом прогуливается по пляжу. Бассейн в виде гигантского спрута опоясывает своими щупальцами симпатичные таун-хаусы нашего отеля. Цветы самых причудливых форм и расцветок пестреют повсюду, превращая небольшой курортный городок в один благоухающий сад.
Облачившись в белое платье, я вышла прогуляться по Айа-Напе.
«Вот это да! – подумала я. – Греческие боги разгуливают по бренной земле, как простые смертные!»
Местные мужчины действительно отличались от привычного мне типажа: ухоженные, расслабленные, открытые. А какие у них улыбки! Я наслаждалась ленивой неторопливостью местной жизни.
Море, солнце, пальмы, пляж, смуглые красавцы – созерцание такого пейзажа явно шло на пользу. Бирюзовые волны, бронзовый загар, солёные брызги на лице, фраппе со льдом в пляжном баре… Хотелось забыть обо всём на свете и раствориться в этом нескончаемом празднике радости, жизни и красоты.

Часть 3. Снова живу

Наш экскурсионный автобус колесит по столице Кипра, Никосии. Пока наш гид рассказывает нам историю любви богини Афродиты и прекраснейшего из смертных Адониса, я смотрю на проплывающие за окном достопримечательности. Вот школа с колоннами, напоминающая древнегреческий храм. Вот Епископия, утопающая в каскадах жёлтых цветов. Дети, все в одинаковых джинсах и белых футболках, словно стайка черноголовых птичек, обсуждают что-то у подножия центральной библиотеки. Из динамика льётся жизнерадостная греческая музыка, и мне кажется, я вижу, как кудрявые девушки и юноши танцуют сиртаки в апельсиновой роще…
После экскурсии у нас есть два часа свободного времени, чтобы осмотреть пешеходную часть старого города – эдакий местный Арбат. Отделяюсь от своей группы и, как Алиса в стране чудес, брожу по узким улочкам народного квартала. Памятники классической архитектуры, храмы, зелёная линия, отделяющая северную часть острова.
Но не только эти достопримечательности стали предметом моего интереса…
Как же прекрасен ты был, юный Адонис, но держу пари, твои «потомки» ничуть не хуже!
ОНИ передвигались поодиночке, парами и небольшими группами. Они прогуливались по улицам, разговаривали друг с другом, пили кофе в уличных кафе, рассматривали витрины магазинов и проносились мимо в спортивных автомобилях. Загорелые, улыбчивые, с волосами цвета воронова крыла, чаще немного вьющимися. В их глазах я видела бирюзовое море или южную ночь, а в движениях – особую лёгкость и естественность. Мысль о курортном романе перестала казаться такой уж никчемной. Я ловила себя на мысли, что, вспоминая Макса, уже ничего не чувствую.
Отпуск удался. Всё вокруг радовало глаз: отель с бассейном-осьминогом, яркие цветы и пальмы, море, солнце, белый песок. Архитектура – причудливая смесь прошлого и будущего. Люди вокруг – свободные и счастливые. Все мои прежние заботы рассеялись, как туман, и я снова дышу легко.
До отъезда остаётся три дня. Я прогуливаюсь по магазинчикам и сувенирным лавкам в поисках подарков для друзей и коллег. На пути – супермаркет. Бабушка из моего отеля уверяла, что здесь продают отличное вино. Захожу и покупаю местные «Коммандарию» и «Белый мускат». Пока парень на кассе пробивает чек, я невольно рассматриваю его лицо. Ещё один представитель плеяды местных «Адонисов». Редкая смесь мужественности, благородства и одухотворённости. Протягивая сдачу, он поднимает на меня глаза… «Помогите!» – пронеслось в голове.
– У вас продаются музыкальные компакт-диски с греческой музыкой? – поинтересовалась я, чтобы не уходить.
– Нет, – ответил обладатель небесных черт и, немного подумав, добавил: – Но как раз сегодня вечером я еду на концерт греческой рок-группы в Никосию. Могу захватить вас с собой.

Часть 4. Непростое решение

О, да! О, нет! Я, конечно, понимаю, что этот парень – сплошные милота и очарование. Но всё это так неожиданно… И потом, я впервые одна в незнакомой стране… Нельзя быть такой блаженной, как говорит моя мама… В конце концов я обещаю подумать над его предложением, и мы договариваемся встретиться в 7:30 у моего отеля, где я и сообщу о своём окончательном решении.
Оставшиеся часы я ломала голову. Как быть? Ехать в другой город с незнакомцем, пусть и прекрасным, или внять голосу рассудка? Я понимала: если в 7:30 я не выйду из дверей отеля, эта история закончится, так и не начавшись. В голове всплыли слова Питера Друкера о том, что «есть риск, на который ты не можешь пойти, а есть риск, на который ты не можешь не пойти». И я позволила этой истории случиться.
В 19:30 у отеля остановилась сверкающая чёрная «Тойота», и мой кавалер распахнул передо мной дверцу. Он представил меня своему другу, который сидел за рулём. Машина сорвалась с места, и я в сопровождении двух загорелых красавцев отправилась навстречу новым впечатлениям. Друзья оказались лёгкими и весёлыми собеседниками, шутили, рассказывали истории, а иногда останавливались, чтобы сорвать пару мандаринов с ветки придорожного дерева. Жить в такой вечер было чудесно…

Часть 5. Берег жизни

Интересно, сколько тысяч лет этому амфитеатру? И разве не здорово, что до сих пор его используют по прямому назначению? Это был незабываемый вечер. Мы сидели на античных ступенях под открытым небом рядом с тысячами других людей. Музыка заиграла, и пространство словно покачнулось. Концерт превзошёл все ожидания. Задушевный голос солиста и убойное звучание группы «Pax Lax» покорили меня с первых нот. Это был ровно «мой» стиль: нечто среднее между «Кино» и «Металликой».
В особенно волнительные моменты мой новый приятель заглядывал мне в глаза, словно проверяя, разделяю ли я всеобщий восторг. Я не понимала ни слова из греческих песен, но музыка так точно ложилась на душу, что слова были не важны. Лучшие вещи пел весь зал и мой прекрасный незнакомец тоже. При этом он смотрел на меня так, что я изо всех сил старалась не растаять.
После концерта мы довольно долго шли к парковке. По дороге он спросил, понравились ли мне песни. Я честно ответила:
– Очень!
– А если бы ты понимала слова, они понравились бы тебе ещё больше!
Внезапно стало холодно. И тогда он снял с себя свитер и закутал меня в него, чтобы я не продрогла.
Когда мы подъезжали к Айа-Напе, было уже заполночь. Друзья предлагали заехать куда-то поужинать, но после всех этих приключений глаза у меня слипались, и я попросила высадить меня у отеля.
На следующий день с утра я уехала на экскурсию в горы Троодос. Горные монастыри, деревушки и пейзажи были великолепны, но мысли всё время ускользали куда-то вдаль. Из головы не выходил этот задумчивый парень с доброй улыбкой. Завтра утром у меня самолёт. И это ужасно. Но через несколько часов мужчина моей мечты будет ждать меня у отеля. И это ВОЛШЕБНО!
Вечером мы встретились и гуляли по окрестностям, слушали бузуки в греческом ресторане, катались на чёртовом колесе в городском парке аттракционов, а когда совсем стемнело, вышли к центральному пляжу.
Мы шли вдоль воды, держась за руки. Волны накатывали и тут же откатывались, оставляя холодную пену у щиколоток. Он иногда сжимал мою ладонь чуть сильнее, будто проверял, рядом ли я.
В этот момент мне было достаточно просто идти, слышать море и чувствовать его руку. Я ощущала, что нахожусь именно там, где должна быть.
Самолёт уже набрал высоту, а у меня перед глазами всё еще стояло его лицо.
Я перебираю в памяти наши встречи. Вспоминаю тот концерт в амфитеатре – как хорошо, что я всё-таки решилась туда поехать!
Как мы смеялись и дурачились, гуляя в обнимку по городу. Как ужинали в прибрежном ресторанчике, пили молодое вино и слушали греческие напевы.
Потом – поцелуй на самом верху колеса обозрения. Его признание у стен древнего монастыря. Ночной пляж и шелест волн под ногами.
Я сжимаю в руке круглый золотой медальончик с миниатюрной иконой Святого Георгия – талисман, который он снял с себя и повесил мне на шею на прощание…

Часть 6. Мечты сбываются

Неважно, сколько боли и разочарований у тебя было в жизни. В какой-то момент ты перестаёшь оглядываться назад, а жизнь просто начинает складываться. Появляется человек, рядом с которым ничего не нужно доказывать. Ты смотришь в его глаза и понимаешь, что нашла дом. Со мной произошло именно так. Тогда я почувствовала: всё самое важное в моей жизни ещё впереди.
Так и вышло. Спасибо тебе, Максим, что оставил меня тогда. Твой уход приблизил встречу с главным мужчиной моей жизни.
Сейчас красота окружает меня каждый день. Она больше не праздник, а фон. И, кажется, именно поэтому я счастлива.
Любуюсь в окно на цветущий сад – красота…
Свежие фрукты круглый год – красота…
Солнечные дни и бирюзовое море – красота…
Утром, едва проснусь, вот она – красота – бреется перед зеркалом и улыбается мне.
Вечером поправляю розовое одеяльце – ещё одна красота с длиннющими чёрными ресницами сладко сопит в своей маленькой кроватке…
Сладких снов тебе, малышка!

АИСТЁНОК

Ну, вот зачем я пошел на курсы немецкого языка?!
Надо отметить, что в благодатное советское время это были абсолютно правильные, я бы даже сказал, академические курсы. Не чета нонешним псевдонаучным лохотронам по вытягиванию денег из граждан, возжелавших приобщиться к иноземным культурным ценностям. На правильных курсах учиться надо было три семестра, каждый по полгода. После каждого семестра обязательные переводные экзамены. Преподаватели, конечно, были родом из СССР, но с опытом проживания в европейских странах.
Группа у нас собралась небольшая, человек около пятнадцати, не более. Нам достался носитель баварского диалекта – такого немецкого, где речь, как листья шуршат или дождь идёт по крышам. Мягкий такой немецкий, почти музыкальный. Дядечка был похож на молодого Жана Габена. Главное, у него были великолепные манеры и поразительный кругозор. А ещё он изящно и со вкусом одевался. Я долго с благодарностью помнил его имя, но чехарда событий как-то нечаянно замылила и это. Пусть будет Юрий.
И вот, под католическое рождество, в лучших бюргерских традициях, дабы мы прониклись немецким духом и погрузились в атмосферу языка, нам был объявлен праздник. За чаепитием и танцами нам следовало общаться исключительно на немецком, дабы преодолеть языковой барьер и отточить навыки устной речи, умение входить в разговор. А какое же чаепитие без тортов? А главное достоинство любого торта – его свежесть. По этой причине строго в день праздника меня попросили сходить за тортами в ближайшую кулинарию.
Погода была так себе, одному идти не хотелось, и я прикинулся шлангом – типа, ничего не понимаю я в тортах и нужен мне при покупке консультант из числа лиц женского пола, как потенциальный специалист пищевой индустрии. Юрий согласился, и выбор спутницы был оставлен за мной, естественно на добровольных началах. Бегло анализируя наличествующий женский контингент на предмет соотношения критериев возраст-качество, я нечаянно наткнулся взглядом на огромные голубые глазищи, которые смотрели на меня несколько с вызовом и надеждой. При том, что чудо это сияло на лице абсолютно серого воробышка, ничем не выделявшегося до этого и сидевшего чуть ли не за последней партой. Вот интересно, поймёте ли вы меня, если свои ощущения тогда я переведу как – плеснуло синевой? Обладательницу волшебного колера звали Катя. Как оказалось впоследствии, звать её было бесполезно – она сама приходила. Или не приходила, но исключительно на свой выбор…
Мы пошли за тортами, мы купили торты и, гордые выполненным поручением, принесли их к общему столу. Пустое. Главное в этой прогулке, что впервые в жизни я испытал к девушке нежность. Такую в детстве чувствуешь к птенцу, выпавшему из гнезда. Тому самому птенчику, которого аккуратно взяв в ковшик ладоней, ты сажаешь в картонку из-под обуви, заполненную ватой…
Она и похожа тогда была на птенчика. Тощая, голенастая, вся такая несуразная. И движения её тоже были птичьими, несколько дёрганными и неплавными. Желание уберечь – это, наверное, точный эквивалент того чувства. Это было ново, свежо и очень необычно. Тогда я уже знал и как выглядят влюблённость и страсть. Но это!..
Кстати, о чём мы говорили и говорили ли вовсе, я абсолютно не помню. А вот первое чувство к ней помню. Она так навсегда и осталась для меня птенцом – голенастым Аистёнком! И это чувство я пронёс к ней через всю жизнь.
В итоге – праздник удался. Торты оказались вкусными, наш всё ещё корявый немецкий почти не мешал общению, и ещё мы танцевали. Медленные танцы. Конечно, не каждый раз с Катей, чтобы не выдать окружающим нарождающуюся привязанность.
В такой момент она и призналась, что её мучает жуткая мигрень, и мы собрались сбежать. Официальная часть мероприятия была окончена, и ничто не мешало нашему плану.
Мягкий морозец на улице после теплого чая бодрил. Между тем Катю не оставляли головные боли. Почти по пути к метро был один храм, очень уютный и с мягкой, сразу обволакивающей душу аурой. Мне показалось, что атмосфера его умиротворяюще подействует на юную натуру и её головную боль.
Тем более так удачно сложилось, что совсем недавно я уже был в этом храме. С другой девушкой и по её инициативе. Моей старшей подруге и наставнице в тонком искусстве поцелуя снова не повезло в любви. Она комсомолка, активистка и тогда просто красавица за каким-то лешим поперлась из нашего Свиблово в этот храм 1905 года за моральной поддержкой. Прихватив попутно и меня в качестве верного Санчо Панса.
По сему я уже имел представление, куда Катю вёл, хотя и не говорил ей об этом. Как бы нечаянно оказавшись перед церковной папертью, я как бы и по случаю предложил ей зайти в церковь. На моё удивление, она, не ломаясь, согласилась. В храме, по-моему, вела себя правильно, стянула с головы шапку с огромным помпоном, только что не крестилась. Тоже была комсомолка.
В церкви царил полумрак, было тепло и веяло ароматом ладана. Огоньки свечей в многочисленных поставцах иллюминировали и создавали атмосферу праздника. Церковный хор негромко тянул какие-то не очень понятные, но умиротворяющие слова церковных же песнопений. Атмосфера царила благостная. Я очень надеялся, что Катина боль здесь её отпустит. Увы, легче малышке не стало. Я осторожно взял её ладонь в свою. Ладошка-крошка была нежной и трепетной. Выпускать её совершенно не хотелось.
Мы вышли на улицу, уже держась за руки. Второй раз в течение получаса морозный воздух коварно забрался под одежки. Даже мурашки побежали по коже. Катю же всё не отпускало, а ехать ей оказалось в Новогиреево, тмутаракань на другом конце Москвы. Честно сознавшись, что дома у меня сейчас никого нет, я галантно предложил ей наше Свиблово в качестве разумной альтернативы. Мол, и ехать ближе, и чаю горячего выпьем, а потом уже и до дому её провожу, как голова пройдёт. К моему удивлению, Катя согласилась.
Дорога в метро прошла под чарами моей новой знакомой. Удивительно, но ничьих лиц, кроме её, я тогда не видел.
Дома действительно никого не оказалось. Я сразу повёл Катю в свою комнату, где предложил её прилечь на софу. При этом включил не верхний свет, а приглушенный ночник. И забота, и надежда на романтику одновременно. Принёс с кухни бокал крепкого и сладкого чаю. Из аптечки таблетку анальгина. Девочка с благодарностью приняла и то, и другое.
Я держал её за нежную ладошку, а ощущал, как держу её душу. Это было настолько интимно, что, пожалуй, даже секс не мог бы сравниться с этим. Пока она отдыхала, прикрыв глаза, я развлекал её чтением длинных стихов наизусть, когда-то ранее специально заученных для таких моментов. Блок, Есенин, серебряный век русской поэзии. Мерный ритм, возвышенные образы – что ещё нужно, чтобы убаюкать внимание и заворожить сердце девушки? Однако я чувствовал, как завораживаюсь и сам. Стихотворные волны неминуемо влекли меня к Кате. Хотя, надо признать, что ничего эротического в её фигуре тогда не было, и даже грудки смотрелись только скромными бугорками под её водолазкой болотного цвета.
Неожиданно Катя села на софе:
– Мне уже полегче. Пора, наверное, ехать!
Однако вставать с софы девочка не спешила и руки не отнимала. Наступал момент истины:
– Можно я тебя поцелую?
Она, казалось, ничуть не удивилась, а как бы даже и наоборот, ждала этого. Закрыла глаза, и я услышал:
– Можно!
Нельзя сказать, что я был тогда сильно искушен в любви, но, однозначно, достаточно подкован. В учительницы мне достались натуры творческие, увлекающиеся, я бы даже сказал, способные на самоотречение. И я понимал, что форсировать события не следует. Не выпуская её ладони, свободной рукой я привлек её за гибкую талию к себе и нежно приник к девичьим устам. Осторожно, как ноги невесты в первую брачную ночь, раздвинул её губы кончиком своего языка и коснулся её горячего язычка. Господи, кажется, она пыталась вытолкать мой язык!
Я податливо уступил, однако тут же отвоевал, казалось, потерянные позиции и начал с её языком возвратно-поступательные движения, вынуждая её присоединиться к заданному ритму. Она старательно, как отличница на уроке, отвечала мне тем же. Постепенно мы ускорили взаимный ритм и глубину проникновений. Все действия Кати в тот момент походили на практический опыт естествоиспытательницы, ставящей эксперимент на себе в научных целях.
Для дальнейших манипуляций мне нужна была вторая рука. Я осторожно, боясь спугнуть мгновение, перенёс ладошку Кати на свой короткостриженый затылок и оставил её там. Девочка поняла меня правильно и взялась неискушенно гладить мои стриженные волосы. Касания её руки были очень ласковы и вызывали острое желание развить действие.
Боясь спугнуть момент, очень нежно я коснулся пальцами освободившейся руки её животика, а потом и погладил его всей ладонью. Катюша положила свою свободную ладошку поверх моей. Она то ли сдерживала мою руку, то ли прижимала её сильнее к своему одномоментно ставшему податливым телу.
По мере увеличения амплитуды наших языков смелее действовали и наши руки. Катя уже смело ерошила мне волосы по всей голове, а моя рука направилась к заветной цели своего рандеву. Почти невесомым движением моя ладонь поднялась выше по её животику, и кончики пальцев нечаянно коснулись милой выпуклости под тканью водолазки. Выпуклость эта неожиданно оказалась весьма себе упругой округлостью. Не веря своему счастью, я вернул ладонь на Катюшин живот, а потом снова поднялся к упругому холмику её груди, обнимая нежную округлость пальцами. Катюшина рука попыталась вернуть мою ладонь на свой живот, но я усилил нажим языка, и её рука сдалась.
Под ладонью я ощутил сразу набухший её сосочек и нежно зажал его между пальцами. Сосочек затвердел и увеличился в размерах, а Катюша часто задышала. Те же манипуляции я проделал и со вторым восхитительно упругим холмиком. И здесь сосочек немедленно отозвался сладким набуханием. Всё моё естество победно пело.
Я оторвался от сладких девичьих губ и нежно поцеловал её в шейку. Нежно пощекотал ароматную кожу языком. Её запах свежести я помнил потом всю жизнь. Катя склонила ко мне голову и замерла. Тут я наконец вспомнил уроки моих очаровательных наставниц и сообразил, что женщины любят ушами. Маленькое ушко моей юной возлюбленной пылало огнём, и требовалось что-то срочно в него сказать. Банальным Котёнком звать её не хотелось, тем более что этим именем я недавно называл совсем другую женщину. И тут я вспомнил навеянные ассоциации с птенчиком:
– Аистёнок…
Катюша протяжно застонала.
Хотелось ещё чего-то необычного. Только для неё и меня. Катюша, Катенька – всё это уже где-то и с кем-то было, что-то такое я уже когда-то и где-то читал.
– Котя…
Девочка на моём плече всхлипнула. Всепоглощающее ощущение нежности захватило и уже никогда не отпускало меня.
После мы ещё некоторое время продолжали наши экзерсисы. И, наверное, могли достичь гораздо большего, но было жаль разорвать то ощущение нежности, единения и общей ауры, что накрывала нас. Совсем не хотелось грубого физического контакта, тривиального соития, что убило бы и опошлило волшебную красоту момента. Время замедлило свой бег, а потом и вовсе как будто бы остановилось. Если есть на свете такие вещи, как катарсис и сатори , то это были именно они. И поверьте, что лежат они вовсе не в плоскости духовного просветления, а именно в плоскости духовного единения. Наверное, в эти мгновения с нами был Бог… А кто же захочет променять Его на какой-то там секс?
Наконец Котя вспомнила:
– Мне, наверное, пора домой? Мама будет волноваться.
Мы, пошатываясь, встали. Поцеловались ещё раз. Не ограничивая ни наши языки, ни наши руки. Как если бы впереди ждала разлука в тысячу лет.
Дороги до её дома я тоже не запомнил. Запомнил, что вокруг всё было очень-очень светло, хотя на улице стоял промозглый декабрьский вечер. Возможно, это аура любви сияла вокруг нас. В её подъезде мы лифтом поднялись на последний этаж и снова целовались около лестницы, что вела на крышу. Возможно, нам действительно хотелось туда, где выше, к Богу? Жаль только, что на люке на крышу висел огромный ржавый амбарный замок. Тут я уже дал волю воображению. Шепча на ушко возлюбленной и придуманные недавно, и совсем банальные слова нежности, расстегнул ей дубленку и подняв вверх водолазку, добрался жадными руками до её маленьких соблазнительных грудок. Как сейчас помню её кипенно белый кружевной лифчик. Который детской простотой форм выгодно отличался от виденного прежде у моих бескорыстных подружек. Его-то я и поднял вверх, выпустив наружу восхитительные округлости, которые беззастенчиво то мял, то ласкал, ориентируясь на дыхание Катюши. Грудь её упруго отвечала на мои ласки, иногда настолько твердея, что напоминала полуяблочки, идеально вливавшиеся в мою ладонь.
Наша идиллия была бесцеремонно прервана голосом бдительной Катиной мамы, что, открыв дверь квартиры тремя этажами ниже, выкликала её имя в пропасть подъезда.
Моя Котя сразу отрезвела. Оторвалась от меня и принялась лихорадочно приводить в порядок свою одежду. Её пылающие щеки и уши вполне могли запалить весь дом. Нежно поцеловав меня распухшими губами, уже мой Аистёнок упорхнул вниз по лестнице.
Эти нацелованные предательские губы безмолвно скажут всё тревожной Катиной маме и в этот раз, и позже, и многократно. Они навсегда станут причиной не прекращающихся маминых претензий и объектом её постоянной критики…
… Котин образ навсегда запечатлён у меня в обаятельной белой вязаной шапочке с огроменным таким помпоном. Это нечаянная ошибка её бабушки уже через пару лет станет трендом девчонок всей Москвы. Котенька даже снится мне только с этой шапочкой.
Зима начала 1986 года. Очень хочется посреди зимы порадовать мою девочку чем-то неожиданным. По-настоящему летним. Шашлыки!
Это сейчас на каждый уикэнд вы можете позволить себе запечь мясо на углях. Проблем нет. Замаринованный шашлык в любом супермаркете на выбор, мешки с углями, мангалы любых видов – там же. Если охота повозиться, весь процесс маринования можно взять в свои руки. Все ингредиенты в торговых точках налицо.
В наше же время даже приготовления к шашлыку вполне себе могли сойти за маленький подвиг. Пригласить на шашлыки, это как в ресторан. Только круче. В ресторане всё готовое, а здесь ко всему приложены твои руки.
Например, мясо. После Олимпиады-80 дефицит продуктов в стране стремительно нарастал. Хорошее свежее мясо приобреталось или по блату, или наудачу. Блата в торговле у нашей семьи не было. Оставалось надеяться на фортуну.
В поисках основного ингредиента я объездил пол-Москвы. Убил целый день, но мясо нашёл. Загодя предвкушаю, как порадуется моя девочка. Вечером звоню Коте. И тут удача на моей стороне – трубку снимает сама Катюша. Приглашаю на выходные к себе. Истинную цель визита замалчиваю. Готовлю сюрприз.
Снимаю с полки кулинарную книгу. Нахожу рецепт. Выбираю самый простой, исходя из наличия составляющих: соль, чёрный перец, лук. Долго режу мясо на правильные порционные куски.
За мной внимательно наблюдает Кичуля. Делюсь с ней своей добычей. В разумных пределах. Наша домашняя Белоснежка – её чёрный чепрак густо «пробит» серебристыми волосками – разлакомилась и требовательно говорит: «Гав!»
– Кичи, всё завтра, завтра. Вот приедет Катя, и пойдем вместе гулять на шашлыки! – честно обещаю я.
Слово «гулять» наша девочка знает, а «шашлыки» слышит впервые. Но сочетание знакомого «гулять» и аппетитные ароматы сырого мяса как-то складываются у неё в голове. Кичи спокойненько укладывается и, положив голову на передние лапы, внимательно наблюдает за мной умными тёмно-карими глазами.
Начинаю резать репчатый лук кольцами. Регулярно подставляю лезвие ножа под струю холодной воды из крана. Подсказка из той же книги. Действительно, глаза почти не щиплет.
Выкладываю всё слоями в большую эмалированную кастрюлю. Слой мяса, слой лука. Обильно солю и перчу. Когда всё уложено, начинаю прожимать руками. Лук должен отдать свой сок. Вся процедура занимает часа полтора. Убираю кастрюлю вниз холодильника. Устали не чувствую вообще. Только надежду: «Вот же обрадуется Котя!»
Утро начинается хозяйственными хлопотами. С антресолей вытягиваю связку шампуров. Батюшка в лучшие свои времена наделал на работе из первосортной нержавеющей стали. Металл упругий, а кончики никогда не теряют свою остроту.
Начинаю томительно ждать Котю…
Моя краса ненаглядная приезжает к двум часам. Опоздала ровно на час. Наверное, опять сидела в метро, поглядывая на табло электронных часов над тоннелем. Как же девочке неприлично приходить на свидание вовремя!
Предлагаю с дороги чаю. Котенька не отказывается, и мы гоняем чаёк с конфетами. Нарочно делаю вид, что никуда не тороплюсь. Наконец, её любопытство пересиливает.
– Ты такой весь загадочный… – Катюша поглядывает на меня испытующе.
Как фокусник из шляпы кролика, достаю из холодильника кастрюлю готового шашлыка. Снимаю крышку. По кухне растекается феерический аромат. Молчком ухожу в комнату и возвращаюсь уже с шампурами.
– Мы идём на шашлыки?! – два и два Котенька складывает элементарно.
– Вот именно! – распирает меня от гордости.
Моя хозяйственная девочка запускает пальчики в кастрюлю и разборчиво перебирает содержимое.
– Крупновато порезал. Не пропекутся, – не удерживается Катюша от критического замечания.
…Возле моего дома пойма Яузы. Летом там всё заболочено, а зимой раздолье для собачников и лыжников. Туда и идём, прихватив заждавшуюся Кичулю. Переходим железнодорожный мост. За ним река делает поворот и петлёй затягивает в объятия целый полуостров. Летом это вотчина московских огородников, а зимой девственно чистое снежное поле на фоне речной глади. Там тишина и никогда никого нет.
Вытаптываю будущий «мангал». Разламываю чей-то ветхий забор. Котя в это время старательно нанизывает мясо на шампуры. Кичи внимательно наблюдает за процессом. Запаливаем костерок. Попутно и греемся.
В какой-то момент мой взгляд выхватывает всю картину целиком. Текучая водная гладь. Падающий снег. Мальчик и девочка с собакой одни в целом мире. Первобытное безмолвие.
Меня окутывает щемящая тоска. Крепко сжимаю Котеньку в объятиях. Котя зарывается лицом у меня на груди. Кичуля, словно прочувствовав момент, жмётся к нашим ногам. Вечность раскрывает над нами свои объятия.
Мы и не целовались вовсе в тот день с Котей. И шашлык вышел полусырым и жёстким. Но щемящее сладкое чувство, охватившее меня в тот день от близости двух самых дорогих существ на земле, осталось со мной на всю жизнь.

ПЕСНЯ И МЕЧТА

Семидесятые годы прошлого столетия. Это было время появления и небывалой популярности вокально-инструментальных ансамблей. В нашем городе были свои ВИА, и один из них – «Прометей». В нём играли парни с музфака нашего пединститута и из других учебных заведений. А какие песни звучали в то время? Наполненные возвышенной идеализацией чувств: «Стоит мне тебя увидеть, о, как я счастлив!», «Сердце любит, но не скажет о любви своей». Мои ностальгические воспоминания, студентки второго курса пединститута, далёкие и волнующие, напоминают о самом прекрасном времени – молодости, студенчестве, о знакомствах и встречах, которые, может быть, не были судьбоносными, но оставили прекрасные романтические впечатления.
ВИА «Прометей» я впервые услышала на свадьбе нашей однокурсницы, она выходила замуж за курсанта военного училища. Вслед за свадебными церемониями приступили к пиршеству. После скудного студенческого рациона я наслаждалась разнообразием аппетитных блюд. Краем уха услышала, как музыканты настраивают инструменты. Наконец, зазвучала музыка, и удивительно приятный голос запел о любви.

Я хочу вам рассказать,
Как я любил когда-то…

В нем было столько грусти, столько сожаления об утраченной любви, что невольное восхищение заставило меня обернуться. Надо же, у молодого человека есть все данные, чтобы сводить с ума девчонок: высокий рост, привлекательная внешность, завораживающий голос и гитара. Но самое притягательное в его облике – голубые глаза, задумчиво-мечтательные, и их взгляд, устремленный вдаль, манит за собой в «прекрасное далеко». Удивительно, но эта песенная грусть соответствовала моему внутреннему состоянию. С этого момента владелец голубых глаз Олег Метлицкий, студент политехнического института, стал объектом моего «неровного дыхания».
В городе золотая осень. Светло. Солнечно. Волшебно. Но как встретить того, «по ком… вздыхать осуждена судьбою властной»? Его я не вижу и не знаю, где он. Так долго оставаться в неведении относительно предмета моей влюблённости я не могу. Чтобы утолить мой повышенный интерес к «персоне грата», мне приходится уговаривать мою подругу Галку быть союзницей в сборе информации. В качестве будущего осведомителя я наметила Колю, он живёт в нашем общежитии, учится на музыкальном факультете пединститута и играет в «Прометее» на саксофоне. В один прекрасный день мы караулим его в фойе общежития. Я дипломатично завожу разговор о том, где в ближайшем будущем будет играть ВИА «Прометей». На моё счастье, такое знаменательное событие состоится в ближайшую субботу. С Галкой мы заранее договорились, что об Олеге будет спрашивать она, и мой локоть втыкается ей в бок, мол, уже пора. Коля охотно делится с нами животрепещущими сведениями. Оказывается, у Олега нет отбоя от поклонниц. Когда ансамбль гастролировал по области во время зимних каникул, певца и гитариста в его составе уже не было. Зато от неистовых поклонниц на сцену летели записки: «Где вы потеряли Олега Метлицкого?»
– В одной деревне женили, – шутя отвечали музыканты, молодые, весёлые, остроумные.
Словоохотливость Коли понижает мои шансы пробиться сквозь густую толпу поклонниц.
– А где он сейчас? – робко спрашиваю я и получаю неопределённо-туманный ответ:
– Учится.
Коля, как джентльмен, проявил интерес к нашим особам:
– А вы откуда приехали?
Мы назвали свои населённые пункты, но, по-видимому, наше провинциальное происхождение его разочаровало, потому что он заметил:
– А я подумал, что вы из Братска, – и добавил: – В Братске живут самые красивые девчонки.
На этом лестном замечании относительно нашей внешности мы распрощались.
Суббота. Сегодняшний танцевальный вечер в институте меня притягивает, как магнит, – ведь там будет играть ВИА «Прометей». На вечере весело. Меня без конца приглашают танцевать, и чаще других – «Раскольников», так окрестили молодого человека мои остроумные подруги за его узкую, длинную, но реденькую бородку. Но мне хочется потанцевать и с другими молодыми людьми, и я стараюсь улизнуть от настойчивого кавалера. А что же певец с гитарой, объект моего «неровного дыхания»? К сожалению, я не вписываюсь в поле его зрения, хотя в свободное от выступления время он приглашает танцевать девушек, которые завлекающе крутятся около музыкантов. А может быть, это их подруги? Как бы мне хотелось быть одной из них! Ведь музыканты тоже студенты, молодые, симпатичные и задорные. И надо полагать, кое-кто из них нравится не только мне. Но робость и стеснительность не позволяют мне назойливо мелькать у них перед глазами. Но вот вечер подходит к концу, зал наполовину пустеет. Я сижу в самом дальнем углу зала, мимолётно обозреваю танцующих, но в основном взираю на объект своей платонической любви. А он поёт: «Лишь в твои глаза мне окунуться».
Интересно, чьи глаза он имеет в виду? Могут ли они принадлежать мне? Не знаю, вряд ли. Но, кажется, даже издали он разглядел мой не горящий, а пылающий влюблённостью взгляд. После исполнения песни он, ловко спрыгнув со сцены, направляется в мою сторону. «Неужели ко мне, верю и не верю». Олегу приходится пересечь весь большой зал по диагонали, чтобы остановиться передо мной. Так изысканно и галантно меня еще никто не приглашал танцевать: низко поклонившись, он протягивает мне руку. Желая убедиться, что вся эта учтивость относится ко мне, я, скосив глаза, смотрю по сторонам – соперниц рядом нет. Я подаю ему руку и окунаюсь в обольстительное танго. Затихает музыка, и молодой человек провожает меня до места, где я до этого сидела. В знак благодарности он прикасается губами к моей руке, запечатлевая на ней легкий поцелуй. С такой обходительностью я сталкиваюсь впервые, и эти знаки внимания усиливают мои чувства. Я наивно радуюсь тому, что хоть на несколько минут очутилась в его объятиях. Очарованная, полная самых возвышенных чувств, я сочиняю стихи, которые заканчиваются словами:

Говорю я снова, повторяю снова:
«Для меня ты песня и мечта».

Я узнаю домашний адрес Олега и по почте отправляю конверт со стихами, правда, подписываюсь псевдонимом. О чем потом сожалею. Молодой человек стал часто бывать в нашем общежитии у своих друзей-музыкантов. Но он всё же как-то вычислил меня. Мы случайно встретились на лестнице, а неожиданность знакомства и растерянность помешали мне признаться, что именно я – автор поэтического послания. В этот день я собралась идти к однокласснице в соседнее общежитие, а если быть точной: хотелось попасться ему на глаза, так как каждое воскресенье он проводил у своих друзей. Только стала спускаться с третьего этажа, как навстречу мне поднимается он.
– Здравствуйте! – приветствие относилось явно ко мне – на лестнице в этот момент никого не было.
– Вы что, со всеми так здороваетесь? – спросила я.
– Нет, только с вами, – уточнил он.
– Надо же, какое предпочтение! – не без иронии пробормотала я.
Мы стоим и смотрим друг на друга. Я в растерянности и не знаю, что делать. Логичным в этой ситуации было бы продолжить спуск по лестнице. Но в это время девушка с тазиком постиранного белья проходит мимо. И молодому человеку ничего не остаётся, как посторониться, при этом положив руку на перила и загородив проход мне. У меня безвыходное положение, да и ноги как будто приросли к ступенькам, а он, пользуясь сложившейся ситуацией, беззастенчиво заявляет:
– Давайте я вас поцелую, и вы не пожалеете об этом.
– Надо же, какое заманчивое предложение! – деланно восхищаюсь, а затем, справившись со смущением, спрашиваю: – К чему такая самоуверенность?
– А вам что, не нравится? – в его вопросе сквозит ирония.
Внушаю себе, что надо быть хладнокровной. Но как не потерять самообладание в присутствии того, чей голос заставляет тебя трепетать и к тому же обещает неземной поцелуй. Переборов робость, я невнятно бормочу:
– Я на седьмом небе от предлагаемого вами счастья, – и, немного подумав и не зная, что более умного сказать, требую: – Пропустите меня.
Молодой человек немного отстраняется, как бы освобождая проход, но тут же заявляет:
– Пойдёмте к вам.
Вот ещё не хватало, чтоб он влюбился в симпатичных девчонок из моей комнаты, и я предлагаю погулять. Осенние сумерки тихи и безмятежны. Мы проходим мимо соседнего общежития, а неугомонные его обитатели приготовили сюрприз: на нас обрушивается с четвертого этажа водяной дождь. Мой остроумный попутчик удивлённо восклицает:
– Как вы щедры!
– Брызги шампанского, – добавляю я.
Мы смеёмся и отряхиваемся от задевших нас капель воды.
Восхитительные свидания были редкими, так как парни по вечерам подрабатывали. Приглашение приходить на вечера в другие учебные заведения, где они играли, меня не привлекало. Вскоре его забрали в армию с третьего курса химфака. Так закончилось эта недолгая история любви, наполнившая существование радостью, праздничностью, влюблённостью и оставив светлые воспоминания.

ДЫХАНИЕ

Вода всегда была для Вени самым честным веществом: она не умеет притворяться воздухом, не изображает из себя смысл, не строит из пузырьков философию. Она просто принимает форму того, что ее держит. В отличие от людей.
В тот вечер ванна была наполнена до края, как будто сама квартира решила утопить себя изнутри, чтобы не слушать собственные стены. Веня опустился в воду осторожно, будто входил в чужую память, где можно поскользнуться на чужой мысли.
Он заранее снял с запястья часы: время, лишенное наблюдателя, становится не столько минутами, сколько вязким зверьком, который бродит по комнате и нюхает углы. На кафеле лежала полотенцевая белизна, похожая на страницы, которые не успели испачкать правдой. С потолка свисала лампочка, тусклая, как мораль в коммунальной кухне.
Он глубоко вдохнул, так глубоко, что легкие слегка обиделись. Потом еще раз. И еще. И вдруг понял, что вдохи могут быть последними не потому, что их мало, а потому, что их слишком много, и каждый следующий кажется излишней роскошью, нежной кражей у будущего.
Веня погрузился.
Под водой мир утратил слова. Остались только формы и звук, пропущенный через жидкую линзу. Вода всегда проводит звук так, как совесть проводит чужую боль: без фильтра, сразу в сердце, но с непонятной задержкой. И вот, когда его мысли начали растворяться, как сахар в чайной ложке, и тело стало тяжелым и спокойным, как будто наконец согласилось с решением головы, он услышал снизу – не сразу словами, а сначала ритмом – удары.
Не в дверь. Не по батарее. По чему-то мягкому.
И вслед за этим – сдавленный женский звук, который нельзя было назвать ни криком, ни плачем. Скорее, попытка воздуха стать голосом и не справиться.
Сначала Веня решил, что это его собственное сердце. Но сердце не ругается матом.
Снизу шла ссора, такая плотная, что ее можно было резать ножом и подавать на тарелке. Мужской голос, широкий, как лестничный пролет, и женский, тонкий, как трещина в стекле. И снова – удар, после которого женский звук становился еще более водяным, словно ее тоже пытались утопить.
Веня лежал под водой, а вода лежала на нем. В какой-то момент ему показалось, что он уже не в ванной, а в стеклянном аквариуме на витрине, где выставляют человеческие решения: вот это «уйти», вот это «остаться», вот это «помочь», а вот это «не влезать». И в каждом – маленькая табличка с ценой.
Легкие болезненно напомнили о себе. Грудь дернулась, как если бы кто-то снизу дернул за веревку. Он вынырнул резко, разрывая поверхность, как будто рвал тонкую пленку между «еще» и «уже поздно».
Воздух вошел в него жадно, с шипением, как вино в стакан. Перед глазами поплыл кафель, лампочка стала двойной, и одна из лампочек, как ему показалось, усмехнулась.
– Нет, – сказал он вслух, хотя никого кроме воды и отражения не было. – Не сегодня.
Он выбрался из ванны, как будто лез из колодца. Ноги были чужими: они плохо понимали, что от них хотят. Руки дрожали, будто он только что держал в них не собственное тело, а чью-то судьбу.
Он накинул халат, не вытершись. Вода стекала по нему, как доказательство того, что он все еще существует. В прихожей он на секунду остановился у зеркала. Из зеркала смотрел молодой человек с мокрыми волосами и лицом, на котором усталость спорила с решимостью. Он был похож на героя, которого забыли дописать.
Снизу опять донеслось – уже через воздух, грубо и отчетливо:
– Ты вообще понимаешь, кому ты обязана?!
– Пожалуйста…
– Я сказал: молчи!
Слова были такими, что их хотелось мыть.
Веня схватил ключи и выбежал на лестницу.
Лестница пахла старым супом и чужими оправданиями. На площадке между этажами стояли два велосипеда, один из которых давно не ездил: у него был спущен воздух, и это показалось Вене знакомым. Он спустился на этаж ниже и остановился у двери, из-за которой лилась ссора.
Дверь была обычной, коричневой, с глазком. Такая дверь никогда не признается, что она слышит.
Веня позвонил.
Тишина.
Потом – быстрые шаги, и дверь распахнулась. На пороге стоял мужчина: широкоплечий, с лицом, на котором природа пробовала лепить человека, но остановилась на версии «хозяин гаража». Глаза у него были почти веселые, как у тех, кто уверен, что мир принадлежит им по праву кулака.
– Ты кто? – спросил он, будто Веня пришел не из соседней квартиры, а из другой реальности.
За его плечом, в полумраке коридора, Веня увидел девушку. Ее звали Варя – он узнает это потом, но сейчас она была просто женским присутствием, сжатым в точку у стены. На щеке у нее проступало что-то красное, не то румянец, не то след. Глаза – огромные, как будто она давно не дышала.
– Я… – Веня почувствовал, как слова расползаются. – Я слышал… у вас… может, помощь нужна?
Мужчина улыбнулся шире. Улыбка была, как лезвие, которым режут хлеб.
– Помощь? – он тихо засмеялся. – Ты че, герой?
Он сделал шаг вперед, и Веня почувствовал запах алкоголя и чего-то еще, более крепкого, чем спирт: запах уверенности.
– Извините, – сказал Веня и посмотрел на Варю. – Вам… нормально?
Она открыла рот, но не сказала ничего. В этот момент Веня понял, что «нормально» – это слово для тех, кто может выбирать.
Мужчина резко обернулся к ней:
– Ты ему что, жаловаться будешь?
Варя вздрогнула. И Веня, сам не понимая как, сделал шаг в проем, как если бы вход в чужую квартиру был входом в чужую боль.
– Не надо так, – сказал он. Голос звучал неожиданно твердо, будто в нем наконец появилась опора. – Не трогайте ее.
Мужчина не ударил его сразу. Он будто наслаждался тем, что мир дает ему право решать, когда ударить.
– Слышь, мокрый, – сказал он и кивнул на Венины влажные волосы, – ты откуда выпал? Из ванны?
Слова были точными, как издевка. Веня почувствовал, что жизнь любит такие совпадения: она ставит тебе подножку собственными метафорами.
Дальше все произошло быстро и грязно. Мужчина схватил Веню за ворот халата и дернул, как собаку на поводке. Веня потерял равновесие, но успел упереться рукой в косяк.
– Отпусти, – сказал он хрипло.
Варя вдруг выдохнула, и этот выдох был громче любого крика.
– Оставь его… – сказала она, и в этом «оставь» было что-то такое, что на секунду остановило даже мужчину.
Веня не был бойцом. Он не умел красиво бить. Он умел только вмешиваться, как вмешиваются в чужой сон, когда человек начинает кричать. И в какой-то момент мужчина, оттолкнув Веню, повернулся к Варе, и тогда Веня – почти инстинктивно – схватил с тумбочки тяжелую вазу (цветов в ней не было, только пыль), и ударил ее об пол так, что звук разлетелся осколками.
– Хватит! – сказал он.
Треск стекла звучал, как граница.
Мужчина замер. Варя дрожала. Из соседней квартиры приоткрылась дверь, мелькнул глаз, потом исчез: страх всегда умеет притворяться занятостью.
– Ты… – мужчина медленно повернулся к Вене. – Ты мне это запомнишь.
Он произнес это почти ласково. Так говорят люди, которые не забывают.
Веня понял: спасение часто выглядит не как победа, а как начало войны.
В ту ночь Варя ушла. Не с Вениным геройством, не под фанфары, а быстро, с маленькой сумкой и курткой на плечах. Он просто стоял рядом, в подъезде, пока она спускалась, как человек, который боится, что, если он отвернется, ее снова вернут.
На улице было холодно. Варя стояла под фонарем, и свет делал ее лицо желтоватым, как старую фотографию. Она не плакала. Она была слишком уставшей, чтобы плакать.
– Спасибо, – сказала она, и слово «спасибо» прозвучало так, будто ей это слово должны были выдать по талону.
– Тебя как зовут? – спросил Веня.
– Варя.
Он сказал свое имя, но оно прозвучало неважно, как название улицы, по которой никто не ходит.
– Куда ты? – спросил он.
– Не знаю, – сказала Варя. – Главное – не туда.
Веня хотел предложить ей свою квартиру, свой диван, свою чайную коробку, свою заботу. Но почувствовал, что любая «помощь» от мужчины сейчас будет для нее еще одной клеткой, даже если клетка золотая и с книжками Набокова на полке.
– Возьми мой номер, – сказал он.
Она взяла. Но посмотрела так, будто номер был не цифрами, а тонкой ниткой, которая может задушить.
Когда она ушла, Веня понял, что тишина бывает тоже насилием: она давит без звука.
Дни после этого стали странным сериалом без рекламы, где каждая серия заканчивалась тревожной музыкой. Мужчина снизу, которого, как выяснилось, звали Артем (имя звучало слишком обычным для человека с таким чувством собственности), начал жить в Вениных коридорах, даже если физически оставался на своем этаже.
То он стоял на лестнице, как случайность с кулаками, то бросал фразы, как окурки:
– Слышишь, спасатель… – Гляди не утони.
Последнее было произнесено с такой усмешкой, будто Артем видел Веню в ванной, хотя это было невозможно. Или возможно, если в доме есть не только стены, но и слухи, которые текут, как вода, по трубам.
Веня же начал искать Варю. Не потому, что хотел быть рыцарем. Он не верил в рыцарей: у них слишком много железа и слишком мало воздуха. Он искал ее потому, что после той ночи его собственное дыхание стало зависеть от чужого.
Он ловил себя на том, что прислушивается к трубам. Что, проходя мимо ванной, невольно смотрит на воду, как на зеркало, в котором может появиться ее лицо. Что любое женское «пожалуйста» в магазине заставляет его дернуться.
Однажды он увидел Варю у ближайшего магазина. Она несла пакет с хлебом и молоком, будто жизнь пыталась выглядеть нормальной, надевая на себя бытовую маску.
– Варя! – позвал он.
Она обернулась. И в ее взгляде Веня увидел не радость и не благодарность, а усталое раздражение, как если бы он был напоминанием о том, что она хотела забыть.
– Веня, – сказала она. – Ты… зачем?
– Я хотел узнать, как ты. Где ты. Все ли…
– Все ли что? – перебила она. – Все ли я теперь правильно спасенная?
Он почувствовал, как краснеет. Он не ожидал агрессии, потому что в голове спасатель всегда получает аплодисменты. Но жизнь не аплодирует. Она только дышит.
– Я волновался, – сказал он.
– Волновался? – Варя усмехнулась безрадостно. – Ты не волновался. Ты… влез. И теперь продолжаешь влезать.
– Но он же…
– Он же что? – она шагнула ближе и понизила голос. – Ты думаешь, я не знаю, кто он? Думаешь, я не знаю, что он может?
Эти слова были не оправданием Артема. Они были приговором миру, где знание не дает силы.
– Я просто… – Веня запнулся. – Я не хочу, чтобы тебя били.
– Я тоже не хочу, – сказала Варя. – Но желания тут не главные.
Она взяла пакет крепче, как щит, и пошла прочь.
Веня остался стоять. И впервые понял: его «помощь» стала для нее еще одной формой контроля. Он не бил ее, нет. Но он требовал от нее быть правильной жертвой, которая обязана благодарить своего спасителя.
И это было почти так же душно, как Артемов кулак.
После этого он видел ее еще несколько раз. Каждый раз он пытался говорить аккуратнее, мягче, умнее, будто слова могли заменить воздух. Но каждый раз Варя становилась напряженнее. А иногда рядом возникал Артем, словно из трещины в пространстве, и тогда воздух вокруг становился кислым.
– Опять ты, – говорил Артем. – Любовь у вас?
Варя молчала. Веня пытался отвечать, но ответы тонули.
В какой-то момент Веня понял, что втянулся в чужую историю так, как тонут в воде: сначала кажется, что ты контролируешь плавание, потом обнаруживаешь, что все силы уходят на то, чтобы просто держать голову над поверхностью.
Он пытался разговаривать с соседями. Соседи смотрели на него так, будто он предлагает им подписаться на страховку от собственной совести.
– Не лезь, – говорили они. – Они помирятся, а тебе потом… Это семейное.
Слово «семейное» звучало, как заклинание, которым оправдывают все, что нельзя оправдать.
Веня ходил по квартире, как по декорации, где забыли снять сцену. Ванная снова стала центром мира. Он включал воду, слушал, как она льется, и думал: все это просто трубная музыка, саундтрек к тому, как люди тонут друг в друге.
Иногда ему казалось, что проблема не в Артеме, не в Варе и даже не в нем. Проблема в том, что дыхание, которое должно принадлежать каждому, в некоторых отношениях становится совместной собственностью. И один начинает решать, когда другому можно вдохнуть.
Однажды поздно вечером он услышал снизу не ссору, а тишину. Ту самую, после которой обычно следуют извинения, цветы, «я больше никогда», и снова – удар.
Веня спустился и стоял у двери, не решаясь звонить. Он представил, как Варя открывает и видит его. Представил, как Артем выходит из тени с улыбкой, которая пахнет болью. И вдруг понял: в его вмешательстве есть тайная выгода. Оно дает ему роль. А роль, даже трагическая, лучше, чем пустота.
Это было неприятное понимание. Оно пахло правдой.
Он поднялся обратно и сел на пол в прихожей. Дышать было тяжело, как будто кто-то положил на грудь мокрое полотенце.
Веня вспомнил, как лежал под водой в первый раз. Как тьма была мягкой. Как все становилось простым, когда ты перестаешь требовать от себя быть.
Он пошел в ванную, но не стал наполнять ее сразу. Сел на край и смотрел на пустую эмаль. Пустота тоже имеет форму: форму того, что могло быть наполнено.
Он хотел написать Варе сообщение. «Прости». «Я рядом». «Если что». Но каждое из этих «если» звучало, как веревка.
Тогда он сделал то, что казалось ему единственным честным: отпустить.
На следующий день он купил цветы. Не розы. Розы слишком похожи на оправдания. Он выбрал простые, почти беззащитные. Цветы, у которых нет претензий.
Под дверью Вари (он знал адрес: дом был один, а слухи быстры) он положил букет и конверт. В конверте была записка:
«Варя. Я понимаю, что мое твое «спасение» стало для тебя еще одним давлением. Прости. Я не умею правильно помогать. Я, кажется, вообще мало что умею. Я больше не буду приходить. Но если тебе когда-нибудь понадобится воздух, а вокруг будет только вода, знай: где-то рядом есть человек, который услышал тебя через трубы. И это было единственное настоящее в моей жизни.
Веня».
Он долго держал палец на звонке. Звонок был маленьким кругом судьбы. Нажать или не нажать.
Он нажал.
Сначала ничего. Потом шаги. Дверь приоткрылась на цепочку. Варя выглянула.
Она увидела цветы. Записку. Его.
– Зачем? – спросила она. Но голос уже был не раздраженный. Он был пустой, как стакан после воды.
– Чтобы уйти, – сказал Веня.
Он хотел добавить что-то умное, но умные слова в таких местах всегда звучат как реклама счастья.
Варя долго смотрела на него. Потом сказала тихо:
– Ты не понимаешь.
– Возможно, – сказал Веня. – Но я пытаюсь перестать понимать вместо тебя.
Он развернулся и пошел вверх. На лестнице он почувствовал, что каждый вдох дается все труднее. Как будто воздух в подъезде стал чужим.
И когда он вошел в квартиру, он понял: оставив Варю, он оставил и свою последнюю привязку к миру.
Ванна была полна снова.
Он сделал все спокойно. Без пафоса. Без записок миру. Мир и так завален бумажками.
Веня лег в воду, как в родной элемент. Вдохнул. И погрузился.
Под водой звуки становятся похожими на мысли: они приходят изнутри и уходят туда же. Он держал дыхание, чувствуя, как тело начинает спорить. Тело всегда спорит, даже когда душа уже подписала договор.
Время потеряло цифры. Стало просто давлением в груди. Он подумал, что в этом есть странная справедливость: жизнь сводится к одному простому действию, которое мы повторяем так часто, что перестаем замечать, что это и есть чудо. Вдох. Выдох. Вдох.
Не дышать оказалось не столько смертью, сколько отказом от привычки.
Прошло… сколько? Внутренние часы, которые он снял, теперь тикали где-то в голове, но тиканье было ватным. Он почувствовал, как перед глазами начинает светлеть, будто в темной комнате кто-то медленно включает лампу. Вода стала не водой, а густым светом. В ушах возникло странное пение, как если бы мир репетировал финальную тему.
И вдруг он ощутил резкое движение в ногах.
Не судорогу. Не собственный импульс. Чужое прикосновение, как если бы к его телу прикоснулась другая реальность.
Он дернулся, вынырнул, хватая воздух, и увидел: в ванную прямо в одежде садится Варя.
Куртка темнела, намокая. Волосы прилипли ко лбу. Глаза были огромные и странно ясные, как после долгого бега. Она будто ворвалась сюда не через дверь, а через ту самую трубу, по которой когда-то пришел ее звук.
– Ты что делаешь?! – прохрипел Веня.
Варя не ответила сразу. Она просто села рядом, вода поднялась к краю, как будто ванна тоже вздохнула. Потом она посмотрела на него так, будто видит не человека, а зеркало.
– Я пришла, – сказала она. – Потому что ты… оставил воздух.
– Как ты вошла?
– Дверь была открыта, – сказала она. И добавила после паузы: – У тебя всегда все открыто. Даже когда ты думаешь, что закрыл.
Веня хотел сказать что-то, но горло было занято дыханием. Он кашлянул, и этот кашель был как возвращение из другой страны.
Варя потянулась и взяла его руку. Пальцы у нее были ледяные. Но хватка была настоящая, без спасательских поз.
– Я не пришла спасать тебя, – сказала она тихо. – Я пришла… чтобы не спасать больше никого поодиночке.
Он посмотрел на нее и вдруг понял: она тоже здесь не только из-за него. Она здесь из-за себя. Она выбрала не тонуть в чужом дыхании. И не заставлять другого дышать за нее.
Снизу, сквозь воду и стены, донесся глухой звук. Может, шаги. Может, удар двери. Может, Артем. А может, просто дом снова шевельнулся, как большой организм.
Веня замер. Варя тоже.
И в этой паузе, где было слышно только их дыхание, он почувствовал, что воздух возвращается не как милость, а как договор: жить можно, если ты не делаешь из жизни ничью собственность – ни свою, ни чужую.
– Я боялась прийти, – сказала Варя. – Я боялась, что ты… уже ушел. И тогда я бы… осталась там.
– Там? – спросил Веня.
Она не уточнила. «Там» было везде, где тебе не дают дышать.
Веня вытер мокрое лицо рукой. Смешно: вода с него не сходила, но жест был человеческий, как подпись под новым решением.
– Ты могла не приходить, – сказал он.
– Ты тоже мог не… – она кивнула на воду. – Но вот мы оба здесь.
Она попыталась улыбнуться, но улыбка получилась слабой, как первая попытка вдоха после долгого молчания.
Веня вдруг вспомнил первую ночь: как услышал ее через воду. Как чужой звук стал его выбором. Теперь ее присутствие стало выбором для него, но иначе: не как спасение, а как совместное возвращение.
Он поднял пробку, и вода начала уходить, кружась воронкой, как мысли, которые наконец нашли выход. Воронка шумела, и этот шум был похож на длинный выдох дома.
– Пойдем, – сказала Варя.
– Куда?
Она посмотрела на него, на эту мокрую ванную, на лампочку, на кафель. И сказала просто:
– Дышать.
Они выбрались из ванны. Оба мокрые. Оба нелепые. Оба живые.
И воздух в ванной вдруг стал не просто воздухом, а чем-то вроде обещания, которое дается не словами, а самым простым действием на свете.
Вдох. Выдох. Вдох.

ЭВРИДИКА

Нельзя хотеть иметь все и сразу. И нельзя ради спокойствия жертвовать счастьем. Иначе расплачиваться придётся всем, в том числе и тем, ради чего ты платил.
Такова жизнь, таковы её реалии. За ошибку приходится платить. Иногда даже слишком дорого, ценой самого себя.
Ты прикидываешь шансы в будущем, смотря на настоящее. Ты не веришь в возможность своего счастья, поэтому ты выбираешь спокойствие. И ты ещё никогда так не ошибался.
Это были нынешние мысли Артёма Муравьёва. Он сейчас задумчиво смотрел в окно, ничего за ним не видя.
Человек всегда стремился к счастью и более лёгкой жизни. Увы, это не одно и то же. В случае Тёмы стремление к спокойствию обернулось ещё большими нервами. Скупой всегда платит дважды.
«Как жаль, что нам нельзя отмотать прошлое», – сокрушался молодой человек.
Тогда он бы точно был счастлив, ведь он выбрал бы то, что хотела его душа! А теперь остаётся только мучиться осознанием собственного выбора. Почему всё так?
«Принимая решения, мы должны принимать и все последствия своего решения. Вроде я всегда всё это знал, должен был знать. Но почему-то не учёл. Эх, каким я был дураком!» – думал Тёма, закрыв глаза. В скором времени он окажется дома, вновь предавалась страданиям. Бесполезным, надо сказать.
Незаметно для самого себя Тёма погрузился в воспоминания, оказываясь в прошлом.

* * *
Любой человек хоть раз в жизни задумывается о любви, а подростки об этом думают намного чаще, чем один раз. Парни, конечно, в меньшей степени, чем девушки, но всё равно эта сторона жизни не обходит их стороной.
В свои пятнадцать лет Тёма тоже мечтал о любви и романтике, а также о ратных подвигах, что совершит он ради любимой, прославится на весь мир, и будут они жить счастливо во славе и любви. Парню в своё время запал в душу миф об Орфее и Эвридике, и Тёма тоже однажды надеялся встретить ту девушку, ради которой он отправился бы в подземный мир.
И в восемнадцать лет он встретил ту, которую про себя называл «Эвридикой». Она училась в параллельном классе и имела репутацию странной девушки. Постоянно она была замкнута в себе и смотрела рассеянным взглядом, когда к ней обращались, то девушка просто терялась. Поэтому Тёма до определённого момента и не обращал на неё внимания. Но потом как-то увидел её на фоне рассвета и словно прозрел. Влюбился.
С тех пор Тёма стал думать, как ему обратить внимание на себя этой чудесной девушки с прекрасным именем Жанна. Самое элементарное, что ему казалось, – просто подойти познакомиться и пригласить на свидание.
Жанна удивлялась его словам, словно ей и в голову не приходило, что так бывает, что это реальность и что это нормально. Муравьёв терпеливо ждал её ответа, нервничая.
– Я не знаю, смогу ли, – был ответ девушки, смотрящей куда-то в сторону.
«Лжёт, – понял Тёма, – просто я ей не нравлюсь».
Конечно, как и всякий человек, он расстроился, и как многие влюблённые люди, Тёма решил добиться взаимности. Стал как бы нечаянно встречать Жанну, «случайно» затевал с нею разговоры, ища общую тему. Жанна вроде отвечала, вроде начинала оттаивать, и уже тёмные глаза её начинали загораться огоньком радости, когда она видела Тёму, как сам он неожиданно… передумал.
Как-то так совпало, что почти в один и тот же промежуток времени парню пришлось выслушать мнение и друзей, и родителей, и даже прочитать те высказывания, что были против его любви. Первыми были друзья.
– Тём, ты вообще в своём уме? – спрашивали они. – Зачем тебе эта ненормальная, когда полным-полно нормальных?!
– Ну… нравится она мне.
– Это сейчас, а потом что с ней делать будешь? Если у вас отношения сложатся? Такая ненормальная никуда тебя не отпустит, всех друзей распугает, чтоб ты слушал только одну её ненормальную, да и вообще… Все нормальные люди от тебя отвернутся, ты сам поймёшь, как много потерял, а от этой уже будет не отвертеться! Так что хорошо подумай, нужна тебе такая девушка или нет.
Тёма немного задумался над словами друзей, но потом тут же сказал, что это всё глупости, и его друзья, как только познакомятся с Жанной, сами всё поймут и изменят своё мнение.
Родители тоже заметили, в кого их сын влюбился.
– Дело, конечно, твоё, но уверен, что она тебя будет любить? – спрашивал папа Тёмы. – Знаешь, бывают такие девушки, хорошие, но любят они больше себя, чем мужчину… И весьма пренебрегают домашними обязанностями, а потом бросают мужа, «чтобы он их не стеснял». По мне, лучше девушки чуть менее самостоятельные, зато те, для кого семья окажется важнее личностных амбиций.
Тёма был немного шокирован таким поворотом. О семейной жизни в силу возраста он ещё не думал (да и странно думать было об этом школьнику, живущему за счёт родителей), но вот мысль, что Жанна не будет его по-настоящему любить, не радовала.
– Не совсем согласна с твоим отцом, – говорила мама Тёмы, – но всё же не думаю, что эта Жанна будет тебе хорошей женой. Не оценит тебя, уйдёт к другому, как ты не старайся. А ты, Тёма, заслуживаешь чистой любви и верной, хорошей жены, которая будет тебя любить до последнего.
Слова мамы заставили Тёму ещё больше задуматься.
А Интернет и вовсе заставил засомневаться в собственном выборе. Там очень много говорилось о том, как должна выглядеть любимая, что мужчина (или парень) должен чувствовать, а кто-то и вовсе был против любви и даже писали о вреде любви к женщине.
«Так что пускай они лучше нас любят, а мы ими будем пользоваться», – таким был конец длинного высказывания.
«И в самом деле, – подумал Тёма, – что меня ждёт с Жанной? Она меня потом разлюбит, друзей лишусь, да и остальные не поймут. Может, лучше найти другую девушку? Без странностей?»
И как-то так получилось, что в это время у парня появился новый друг. Точнее, подруга. Ира, одноклассница, тоже красивая, умная, но, в отличие от Жанны, разговорчивая и общительная, а значит – «не странная».
Дружба очень быстро превратилась сначала в парочку дружеских свиданий, а спустя несколько месяцев Тёма всем с гордостью представлял свою девушку Иру.
– Вот, молодец, нашёл нормальную девушку, а не стал связываться с этой Жанной! – говорили друзья. – Разве эту свою Жанну ты бы так нам смог представить?
– Нет, – качал головой Тёма.
Родители тоже благосклонно восприняли выбор сына.
– Верная, надёжная, а уж как тебя любит-то! Прям глаз отвести не сможет. С такой девушкой ты точно не пропадёшь. Вот только…
Впрочем, «вот только» мамы Тёмы растворилось, когда Ира стала спрашивать о рецепте и похвасталась победой в каком-то кулинарном конкурсе. Папа же только предостерёг, что рано жениться, пожалуй, не стоит. Ну просто рано, чисто из-за этого, не больше.
Все остальные знакомые и приятели тоже благосклонно приняли Иру. Казалось, беспокоиться и волноваться было не из-за чего.
* * *
«Так мы ищем Эвридику, но оказываемся неспособными спуститься за ней в царство Аида. Мы устаём находить Эвридику, или находим её и ищем в ней недостатки. Тогда мы убираем лишние слоги и получаем Эври. Every, каждую. Удобную, совершенно обычную, которая нравится остальным, потому что она ничем не выделяется и не отличается от других. И мы сами ничем не отличаемся от других».
Всё, как у большинства. Ненавистная работа, хорошая с виду девушка. Хорошо хоть до правильных друзей и правильных связей Тёма не дошёл, иначе совсем была бы жуть. Жизнь разумная, но жизнь без чувств. Мир денег и расчёта, который всегда показывают адом в разных книгах и фильмах, и почему-то это не мешает многим людям стремиться в этот ад.
Как Тёме, встретившего Эври вместо Эвридики.

* * *
Сначала Ира была приятной и общительной девушкой, и друзьям Артёма нравилось с ней общаться. Потом Ира как-то заметила, что Тёма уделяет ей меньше внимания, чем положено; а друзья – что им надоело, что Тёма постоянно таскает за собой свою девушку, и они, парни, не могут нормально расслабиться в мужской компании. Потом – почему так редко Тёма вспоминает своих друзей, а в дальнейшем начались высокопарные рассуждения, что пропал он, Тёма Муравьёв.
– Ну и не нужны они тебе, раз так отвернулись! – говорила по этому поводу Ира. – И хорошо, я за тебя волноваться не буду!
С родителями у Иры начались… ну, не то чтобы конфликты, но оказалось, что Муравьёвы ожидали от девушки сына немного другое поведение. Сама Ира сказала, что не стодолларовая купюра, чтобы всем нравится, так что…
Сам Тёма почувствовал, что оказался в сложной ситуации.
«И что мне теперь делать?» – спрашивал он себя.
С одной стороны, Ира, пожалуй, права, с другой… А вот с другой стороны Ира должна была стать правильной девушкой, всеми одобряемой и любимой, должна была быть принятой в обществе, а в итоге – ничего.
«Ни за Эвридикой не смог в царство Аида сходить, ни с Эври нормально жить», – корил себя Тёма.
Какой же из него после этого Орфей? Совсем никудышный. Тёма даже не знает, что теперь делать. Попробовать жить с чистого листа, с собственными взглядами и убеждениями, перестав мучить эту несчастную Иру, похоже, сильно влюблённую в него? Или попробовать всё же построить отношения с Ирой, девушка ведь не виновата, что нелюбима? И Эври совсем не заставляла с нею встречаться, это Орфей решил, что так будет лучше, потому что он слабовольный трус и дурак.
Тёма шёл по улице, как раз размышляя над этими вопросами, как встретил её. Эвридику. Жанну.
– Привет! – каких усилий стоило парню подойти к ней и поздороваться, он же предал её!
– Привет, – Жанна так мило улыбнулась, что у Тёмы сильнее забилось сердце. Как же он жалеет, что выбрал Эври, а не Эвридику! Но разве это можно теперь исправить?
– Как у тебя дела?
– Да хорошо всё. Учусь, ищу работу.
– А в личной жизни?
Жанна нахмурилась.
– Нормально.
Тёма понял, что нет. И всё же решился на то, на что, как он считал, должен был решиться давно.
– Давай я тебя провожу?

* * *
Много потом Тёме пришлось услышать от разгневанной Иры и о себе, и о своём поведении, и о многом другом. Муравьёв не перебивал, но и не вслушивался: понятное же дело, что Ире надо высказаться, она имеет на это полное право, но если слушать всё то, что кричит разгневанная девушка, то это же с ума можно сойти!
В конце Тёма просто за всё поблагодарил Иру, просить остаться друзьями и унижать её таким образом он не стал. Какая может быть дружба, если один любит, а второй просто делает вид, что всё в порядке?!
Ира ушла, а Орфей спустился в царство Аида искать свою Эвридику. И ведь нашёл и довёл её до дома целой и невредимой.
А ещё Тёма понял, что зря послушался тогда всех, ведь Жанна просто замечательная. Быстро нашла общий язык со всеми, и теперь у Тёмы счастье и покой во всех сферах жизни.
Недаром ведь говорят, что за счастье надо бороться. Приз и в самом деле того стоит.