ПАВЕЛ

Фрагмент романа «АНТИВАКСЕР»

Оттепель – время гармонии. Ощущение близкого счастья было подобно созвучности вечной музыки с природой, сквозило во всём, заявляя о себе тонкими ростками, сверкающими бенгальскими огнями, хрупкими вспышками салютин, которые подбирают мальчишки после очередного фейерверка, потоками струистых конфетти из детских хлопушек, переливами разноцветных стекляшек в калейдоскопах. Зазвучали новые сигнальные голоса, сначала невнятными, несмелыми аллюзиями, как весенние ручьи перед близким теплом, сопровождаемые намёками на уходящие в прошлое постыдные эпизоды, неподвластные разуму и логике.
Перемены сопровождались появлением возможности выбора музыкальных стилей, литературных произведений, импортного ширпотреба, продукции разных видов и иных аксессуаров – символов грядущей вседозволенности, а именно: переносных радиоприёмников с коротковолновым диапазоном, магнитофонов (пока что отечественных), немного громоздких кинокамер, даже Дома мод. К достижениям судьбоносного значения добавились успехи поскромнее, поприземлённее, пробивавшие себе дорогу под строгим оком отчаянно сопротивляющихся радетелей самости и чистоты нравов и рядов. В барах появились новые коктейли под манящими названиями «Привет» и «Шампань-Коблер», представлявшими собой смесь шампанского с ликером или водкой, стали доступны иностранные кинофильмы, правда нещадно критикуемые и даже заново монтируемые во избежание двусмысленности и ненужной откровенности. Иногда концовки безжалостно вырезались – для happy end здесь не место, только на фестивальных показах! На весь мир прогремел неожиданный Всемирный Фестиваль молодёжи и студентов, несколько скорректировавший демографическую ситуацию в стране, свою лепту внесли выставки, попасть на которые считалось делом престижным и для многих обязательным, иначе не о чем поговорить с коллегами в многочисленных курилках.
Глянцевые журналы «оттуда», напечатанные на толстенной и плохо горящей бумаге, считались большим дефицитом, альтернативный вариант – подписка на многотомную Жизнь замечательных людей, Библиотеку научной фантастики или Библиотеку Всемирной Литературы, а можно и на Джека Лондона, либо на Проспера Мериме, Густава Флобера или Ги Де Мопассана, Эмиля Золя, Оскара Уайлда и так далее, в общем всех, кто ничего не сказал или уже не может произнести несовместимого с отечественными идеалами и очернить светлое завтра. А если хотелось избежать чего-либо порочащего строй наверняка – пожалуйста, читаем отечественные журналы, среди которых «Дружба народов», «Звезда», «Наш современник», «Аврора», «Иностранная литература», «Новый мир», «Дальний Восток», «Юность», «Москва», «Север», на худой конец – «Работница» или «Крестьянка».
Общая радость не обошла стороной и семью Марии, фрагментарно и в иной ипостаси: местные власти переселили их в новую квартиру, которая по-прежнему числилась за другой семьёй и не имела телефона, но зато всегда можно набрать горячую воду из крана, не включая газовую колонку, вдоволь насидеться в жёлобе чугунной ванны эмалированной, выбросить мусор, не выходя из дома, а прямо на лестничной клетке, открыв люк на сероватой трубе со звучным названием – мусоропровод!
Чудеса, подумаете вы, так не бывает, и окажетесь неправы: состояние предыдущего дома резко ухудшилось, стена всё больше и больше отходила в сторону реки, куда во время войны, как вы помните, упала бомба, пошатнув ударной волной строение, что грозило его полным разрушением целиком и в одночасье вместе с жильцами. Так что принятое решение звучало однозначно: дом расселить, выделить семьям квартиры в быстро плодящихся пятиэтажках, строительство которых по замыслу творцов светлого будущего должно наконец-то решить нашу извечную жилищную проблему.
Но и теперь Павел не знал, кто он в новой ойкумене, как понимать происходящее вокруг, в каком спектре: в цветном, с преломленной неустойчивой цветностью или следовало искать новые идеалы. Смущал тот факт, что кое-что оставалось под запретом: думается, для того, чтобы не нарушать «благополучное небытие взрослых истуканов», как верно написал один из соотечественников, сам пребывавший, как и прежде, в пресловутом небытии благодаря неустанным заботам борцов за идею.
Зато поступить в ВУЗ многим удавалось играючи – многочисленные предрассудки прошлого и условности устранились почти самостоятельно, хотя на вступительных экзаменах некоторых «валили» без стеснения, главным образом иногородних, либо абитуриентов с явными физическими недостатками, то есть, по мнению экзаменаторов, ущербных. Особенно больно было наблюдать, как засыпали дополнительными вопросами на экзамене по истории слегка прихрамывавшего горбатящегося паренька, который едва не расплакался, понимая, к чему идёт дело. С Павлом обошлось – свой, вроде как москвич, его зачислят и даже пожелают удачи. Казалось бы изжитую сословность он ощутит несколько позже, после окончания института, когда столкнётся с самыми разнообразными проявлениями спесивой геральдической закрытости и признаками иных страстей, бушующих в кажущейся устойчивой социальной среде. Сложится атмосфера, в которой он будет находиться почти постоянно, по-прежнему ощущая себя чужим, а пока его не покидает тревожное ожидание какого-то нового подвоха, заранее подготовленного, и тот не заставит себя ждать.
Про вечно священные для того времени джинсы, предмет вожделения всякого сознательного юноши и не только, сегодня говорить странновато, тогда же обладание заветным предметом одежды свидетельствовало о принадлежности к элитарным слоям общества, возносило счастливчика на высшие ступени социальной лестницы – туда, где лозунг всеобщего равенства среди «своих» обретал реальное звучание. Каким образом он приобрёл сей фетиш, рассказывать долго и неинтересно, скажем только, что усилия пришлось приложить немалые, в том числе и финансовые, но итог – положительный: Павлу теперь все должны завидовать, пробовать материал на ощупь, обсуждать фактуру ткани, проверять наличие «ёлочки» – не подделка ли? Не-а, настоящие!
Покупку отмечали в ЦПКиО имени Горького, посидели (скорее, постояли, на дворе зима) душевно, у пушистой заснеженной лавочки, с безобидным матерком, закусывая дешёвую бормотуху нарубленными второпях бутербродами, быстро замерзавшими на ветру. Получилось хорошо, «великое стояние» долго потом воспоминалось, но, к сожалению, повторить не довелось – ни на свадьбах разных, ни в ресторанах статусных, ни в турпоездках зарубежных, где «всё включено». Видимо, ещё не «всё», упустили чего-то, сам никак не возьму в толк, что именно (это от автора).
В придачу к джинсам ему удалось обзавестись холщовой сумкой с длинными ручками и двумя трафаретными оттисками (называли такую tote bag, небрежно-залихватски щеголяя знанием английского). На одной стороне красовалось изображение американского доллара, на другой – флаг государства с вызывающей надписью «USA»!
Не очень заботясь о последствиях своей безалаберности, он, как обычно, закинул сумку с конспектами и толстенными пружинистыми тетрадями на привычное место в аудитории и отправился в институтскую курилку, где студенты обменивались последними сплетнями, распространявшимися из уст в уста, по принципу нетленного сарафанного радио. Вернувшись в аудиторию, Павел обнаружил, что сумка исчезла, её заменяла стопка тетрадей и учебников, вываленных на наклонный барьер, напоминавший удлинённый дирижёрский пульт, а сумой размахивал преподаватель научного коммунизма, грозно посверкивавший выпученными от постоянных попыток понять суть своего предмета глазами, что свидетельствовало о безнадёжности потуг вложить в умы бестолкового студенческого народа скрытые смыслы заоблачной ереси и суть постоянно вносимых в неё корректировок.
– Это что такое? – распинался преподаватель. – Где Вы это взяли?
– Образец доллара США, валютной единицы, там же ясно написано: The United States of America, One Hundred Dollars, изображён Джордж Вашингтон, первый президент США, годы жизни,.. – продолжить Павел не смог.
– Хватит, издеваетесь? – орал кликуша.
– Да нет, разве что-то не так, не соответствует, – ухмыльнулся наш бесстрашный герой.
– Чтобы такое больше не приносили, это – в последний раз, иначе вылетите из института!
– Что, сразу?
– Нет, сначала из комсомола, Вам понятно?
Перспектива более, чем реальная, идеологизация всех предметов считалась одним из основных принципов не только образовательного процесса, но и жизни страны, а псевдоучёный, изрядно надоевший институту своей безграничной принципиальностью, никак не давал повода для увольнения и расстаться с ним не удавалось – предмет он вёл важный, общественно значимый. Занятия походили на плохой спектакль, где каждый исполнял свою заученную роль, не смея перечить говоруну, хотя звучащая бессмыслица казалась настолько очевидной, что не требовала опровержения.
Павлу пришлось уступить. Уступать приходилось часто. Въедливый декан-экономист пытал на экзамене:
– И всё-таки, если поговорить о политэкономии, в чём отличие двух систем, где грань?
– Ну, некоторые черты капиталистического уклада сохраняются, но в целом наша система безусловно прогрессивнее, стабильнее, на будущее нацелена!
– Хм, это что за черты такие, черти, может, – с иезуитской ухмылкой донимал препод, – чётко скажите: чья это политэкономия – наша или их, капиталистов треклятых?
Ковыряет, зараза, и как бы от тебя отделаться поскорее – однокурсники заждались, уже разливают, а тут антимонии разводят. И Павел выдохнул:
– Капитализма, и всё тут!
Отвяжись, мол!
Препод усмехнулся понимающе, зачётку подписал, видимо, вошёл в положение. Все бы так.
Других инцидентов за всё время обучения не случилось. Ни в одну из компаний, регулярно устраивавших междусобойчики со всеми сопутствующими удовольствиями, он в качестве полноправного члена не входил, правда не очень любимое пиво всё-таки пригубливал вместе с двумя однокурсниками в полуподземной забегаловке со звучным названием «Бар Ладья» на Пушкинской, с интересом прислушиваясь к разговорам подвыпивших посетителей, нередко принимавшихся мутузить друг друга вследствие несовпадения взглядов на смысл жизни. Ходил просто так, за компанию, поддержать общение. Дым здесь вечно стоял столбом, чародеи кухонных дел постоянно что-то мешали, сливали, разбавляли, добавляли и так далее, причём не стеснялись производить данные операции на глазах у всех. (Выпить «пивка» в Москве тогда можно было в трёх местах, четвёртое он обнаружил уже потом, много позже, причём во всех обязательно скапливались непомерные очереди).
Недельная поездка с агитбригадой подоспела неожиданно, комсорга их курса вызвали в учебную часть и чётко озвучили:
– Надо! Зимние каникулы у вас будут ещё не раз, а нашим подшефным необходима творческая подпитка. Так что собирайте самых талантливых – и вперёд.
Куда надлежало отправляться будущей агитбригаде, проректор института, где учился Павел, не сказал, но ларчик, как вскоре выяснилось, открывался просто: в далёкое Подмосковье, где институтский администратор родился и вырос перед тем, как перебраться в Москву.
Таланты с грехом пополам наскребли, даже у одного энтузиаста нашлось банджо, которое неплохо сочеталось с гитарой и голосами двух девчонок, сразу изъявивших желание присоединиться к весёлой, как ожидалось, компании однокурсников. В группу единомышленников вошёл и Павел – хотелось проявить себя: глядишь, и однокурсники опомнятся, исправятся, и тогда всё сложится.
Выезжали ночью, в пургу, вот почему так поздно, никто объяснить не смог ни тогда, ни потом, приехали ближе к полуночи в какое-то далёкое поселение, где их сразу огорошили:
– Нас о вашем приезде предупредили всего час назад, так что не обессудьте, райских условий не ждите, чем богаты, как говорится.
Но их всё-таки расселили в сельской школе, положили прямо на маты в спортзале, гендерным различиям никто значения не придавал. Утром проснулись от весёлого гомона первоклашек, с удивлением взиравших на расположившихся вповалку самодеятельных артистов.
Вечером, после первого выступления (скажем откровенно, не очень удачного, сопровождавшегося смущёнными смешками деревенской молодёжи, зашоренной вакханалией пропагандистского пустословия и воспринимавшей излияния весельчаков-артистов на полном серьёзе), новоиспечённые агитработники крепко выпили и едва не переругались вдрызг. Но помирились быстро, консенсусу способствовали крепкие напитки, орали под гитару до часу ночи, потом дружно повалились на те же маты и заснули сном мертвецким.
– М-да, ну вы вчера и дали, ребята, выступать сможете сегодня? – поинтересовался утром местный парторг.
Смогли, причём даже неплохо – видимо, вечеринка пошла делу на пользу. Остальные перфомансы прошли на «ура», при отъезде провожавший представитель местной парторганизации огорошил снова:
– Слушайте, у меня к вам просьба: оставьте нам своих девчонок! Сами понимаете: пьянка, групповуха, погуляли вы неплохо, недолго и с комсомолом расстаться…
Агитпромовский ответ последовал мгновенно и жёстко: в солнечное сплетение. Больше тема нигде не возникала, ни потом, ни в поезде, ни в институте; правда банджо так и не нашлось – суетно было, потеряли, видимо, при отъезде.
Окончание института отмечали в пивном павильоне «Пльзень», располагавшемся в Парке Горького. Единственное преимущество – можно выйти на воздух с кружкой янтарного напитка и примоститься на соседней лавочке, чтобы потом зайти ещё раз с веским для очереди основанием: я повторить.
Тогда, после пятого «повтора», к временному коллективу неожиданно подсел интеллигентного вида товарищ, попросив разрешения присоединиться. Никто не возражал, беседу поддерживали из вежливости, благо новообретённый собеседник представился преподавателем литературы из МГУ. Всё происходило довольно буднично, пока гражданин вдруг не огорошил всех следующей информацией, подкрепив её цитатой из Пушкина:
– Ребята, а вы знаете, что Пушкин очень увлекался произведениями Жюль Верна, что подтверждается следующими строчками из его произведения: «Там, на неведомых дорожках, Следы невиданных зверей»!
Спутники Павла с трудом сдерживали смех, он же катался в буквальном смысле, от чего перехватывало дыхание. Новоиспечённые специалисты решили оставить его на время, чтобы самим отхохотаться втихомолку, ему же понадобилось минут десять, чтобы прийти в себя. «Преподаватель» смотрел на временно покинутого товарищами выпускника с неподдельным интересом.
– Я что-то не так сказал?
– Понимаете, в чём дело, – завёлся Павел, – когда Пушкин погиб на дуэли, Жюль Верну было всего лет девять от роду, так что при всём желании Александр Сергеевич с его произведениями ознакомиться не смог бы ввиду их отсутствия на тот период времени.
Преподаватель литературы заметно погрустнел, вскоре ушёл. На следующий день, когда пошли в институт за дипломами, всем уже было не до смеха, начиналась взрослая жизнь.
Иных воспоминаний, более значимых, о проведённом в стенах уважаемого вуза времени у него не осталось, как потом не старался.
Тем временем, начнёт крепнуть мода на трудовые династии – в это слово вольётся новое, не подверженное прежнему остракизму, похожему на намёк принадлежности к изжитой аристократии, значение. Газеты станут трубить о славных традициях, сложившихся в среде врачей, педагогов, хлеборобов, спортсменов, монтажников, архитекторов, учёных, литераторов, об ответственности и равноправии, о мужестве и цельности нового поколения, о героизме трудовых будней, разбавляя назидательные притчи неповторимыми жизненными историями. Однако цельной картины так и не получится, как не складывается изначально бракованный пазл, где не стыкуются несовместимые дольки-фрагменты. Некоторые посмеют усомниться в правдивости мантр, пытаясь найти подтверждение подлинности новообретённых постулатов, но сказать в открытую об очевидной несуразности и чрезмерности подобного подобострастия не смогут, не решатся.
Действительность превратится в шараду, подверженную бесконечным перестановкам в процессе самой игры, где предсказать результат проблематично, как в покер: вроде на руках выигрышная комбинация, хотя и не ройал флэш, но близко к тому, а партнёр блефует, всем своим видом показывая, что победа за ним, а ты – лузер, и предсказать результат невозможно.
Павел шёл своим путём, следуя наставлению институтской преподавательницы, неправдоподобно живой для своих лет старушенции, напутствовавшей неоперившихся питомцев на последнем курсе одним-единственным советом: всё время учитесь, не останавливайтесь, только тогда жизнь приобретает смысл.
А учиться следовало быстро – хозрасчётное научно-исследовательское объединение, куда его направили по распределению после окончания вуза, отличалось спецификой, которую даже сегодня себе сложно представить. Он считал, что все шарады завершатся с окончанием института и впереди – мощёная дорога в будущее, как вдруг…
Широко распропагандированная связка науки и производства приобрела на практике своеобразные черты, с которыми он столкнулся в первые дни пребывания в стенах учреждения, славившегося своими достижениями. Буквально в первый рабочий день ему поставили задачу, на решение которой, по его расчётам, потребуется минимум неделя, но результат ожидался уже утром следующего дня. Попытки объяснить нереальность подобного требования успеха не имели, и после бессонной ночи, проведённой за изучением необходимых материалов, он действительно смог выйти на некий результат, который оказался в области мнимых чисел. Утром, с видом победителя, положил расчёты на стол руководителя в ожидании реакции и был озадачен ответом:
– Всякая бумага должна вылежаться, – запихивая листочки с цифирью в ящик, заявил шеф. – Идите пока, на сегодня всё!
Вторую половину дня Павел провёл в курилке, ожидая новых указаний, но они так и не последовали. Прождав несколько часов, решил сам заглянуть к руководителю и обнаружил, что тот давно уехал.
– Он завтра вернётся, – объяснили коллеги, – у него проблемы с машиной, ремонтироваться поехал.
О судьбе стоящей перед отделом задачи, чрезвычайно срочной, как это преподносилось Павлу, учёный народец ничего не слышал, каждый занимался своим делом, явно не связанным с профилем объединения. Почувствовав очевидное замешательство новичка, кто-то из коллег, сочувственно покачивая головой, сказал:
– Видимо, молодой человек, у Вас заранее сложилось ложное представление о нашей деятельности. Не рекомендую мыслить стереотипами, их всё равно придётся ломать, а Вы, надеюсь, человек толерантный и судить строго не станете. Так вот, возможности здесь действительно хорошие, только Вам следует найти свою нишу, и тогда всё сложится, можете даже защититься. На шефа больших надежд не возлагайте, это я Вам по секрету говорю, главное – слушайте его и всегда соглашайтесь, понятно говорю?
– Не очень, – усмехнулся Павел. – Вы здесь чем занимаетесь: вижу, что-то паяете на столе, рядом даже аккумулятор затащили в кабинет. Здесь что, автомастерская? Я ночь не спал, где шеф, где моя работа, зачем тогда спешка, в конце концов, – не унимался Павел.
– Да Вы что, – рассмеялся собеседник. – Вот работал у нас товарищ, так он одну и ту же справку переписывал лет пять. Выяснилось, когда уволили по сокращению, да и старенький он, всё время засыпал на работе. Это бы ладно, но вот стал падать со стула и коллегам приходилось следить – не дай бог пропустишь момент, вовремя не поймаешь старичка, и получаем производственную травму, а это уже другой коленкор. Теперь о работе: главное – это концовка, резюмировать надо умеючи, здесь есть хитрости. Следите, чтобы статистика в тексте совпадала с табличными данными, на этом часто ловят. Ну, и кроме того: у нас тут гуляет пара универсальных заготовок, можно в любой документ вписать. Так что не тушуйся (коллега неожиданно перешёл на «ты»), работы немного, освоишься. И не опаздывай, проверки часто бывают, к девяти – здесь и как штык, потом делай, что хочешь.
Павел вздрогнул.
– Мне на собеседовании столько всего наговорили: и про замечательный коллектив, и возможности роста, и перспективные наработки. А получается, здесь отстойник, так?
– М-да, тяжело тебе будет с таким норовом. А жалко, ну ничего, скоро образумишься.
На этом разговор завершился, коллеги молчали, переваривая услышанное, никаких комментариев не последовало.
Павлу было невдомёк, что сложившаяся ситуация считалась вполне закономерной: все знали свойство руководителя мгновенно забывать сказанное им ранее, а также терять переданные материалы. Поэтому главная задача лиц подчинённых состояла в том, чтобы вручить документ в самый последний момент, в нужном месте и в нужное время, что представляло собой большое искусство. Папки придерживали до момента выезда шефа на очередную встречу в ЦК, дабы он не забыл их захватить с собой. Главное же происходило потом: как правило, вернувшись со Старой Площади, начальствующий оратор, откинувшись в кресле, долго рассказывал о состоявшейся беседе с одним из кураторов, расписывая свой талант повернуть разговор в выгодном для учреждения направлении. Какая стояла за этим всеобщая нервотрёпка, старались не вспоминать.
Последовавшие дни ненамного отличались от первых, в коридорах наблюдалось постоянное брожение людей с безучастными лицами, кто-то пробегал мимо Павла с бумагами, иногда возникал шеф, вечно раздражённый (отчёт Павла посмотрел через две недели, посетовал на показатели, попавшие в поле мнимых значений, но ситуация объективная, вины Павла здесь не найти), к вечеру в коридорах наступала тишина.
Иногда происходило нечто, напоминавшее приближение цунами. Начиналось с предгрозового затишья, тишина выглядела гнетуще, признаки грядущего катаклизма маячили повсюду, теснились в оконных проёмах, гнездились в ящиках столов, ворчали скрипом передвигаемой мебели, томились ноем дверных петель, дребезжали звоном передвигаемых кареток в машинописном бюро. Вакханалия антиблаговеста завершалась общим собранием, на котором прорабатывали кого-то из коллег за несвоевременно сданную работу, за опоздание, за недостаточно высокую общественную активность и крайне редко за аморальное поведение – этим вопросом почему-то интересовались в самую последнюю очередь. Поэтому очередное объявление у входа с почти апокалиптическим заголовком «Личное дело…» никого не удивило. Что за личное дело, Павлу рассказали в курилке.
Оказалось, некоторое время назад среди сотрудников распространяли лотерейные билеты, индивидуальное желание каждого участвовать в азартных играх наравне с государством не учитывалось, охват «личного состава» был стопроцентный и полностью соответствовал штатному расписанию. Каково же было изумление одной из сотрудниц, в одиночку воспитывавшей своего сына, когда после тиража выяснилось, что она выиграла «Волгу ГАЗ 24» – мечта всех автолюбителей и сознательных граждан того времени. Позже станет известно, что подобные выигрыши закладывались распространителями в обойму в обязательном порядке в соответствии со статусностью учреждений, чтобы поддерживать иллюзию соревновательности и беспристрастности организаторов. Единственное, чем не могли жонглировать геймеры-кукловоды – поимённым процессом распределения билетов среди страждущих, потому и происходили подобные осечки. Видимо, подобная игра ошибок не понравилась местному партийному руководителю, а отсюда и собрание.
Нина Осипова (так звали счастливицу), большая почитательница советского автопрома (к тому же других вариантов и не существовало), гонявшая в молодости на спортивных мотоциклах и участвовавшая во многих автокроссах, теперь сама была не рада свалившемуся на неё (не)счастью, на котором она гордо приезжала на работу под завистливые взгляды коллег. И всё бы ничего, но неожиданно ей предложили длительную загранкомандировку, итогом которой должен был стать тот самый рост благосостояния, отзвуки которого с утра до ночи доносились из всех динамиков. Вот здесь и возникла загвоздка: на общем собрании трудового коллектива – ритуал неизбежный – когда Нину уже поддержали сотрудники, собравшиеся утверждать выездную характеристику, хорошо понимавшие важность подобной поездки, ведущий собрание парторг вдруг бросил:
– А ещё недавно наша Нина стала обладательницей новой автомашины, как Вам такой расклад, товарищи?
В зале наступила гробовая тишина, потом раздался чей-то голос:
– За границу теперь захотела? Машину уже менять пора?
До конца так и осталось невыясненным, зачем понадобилось парторгу упоминание данного факта, но настроение коллег резко изменилось, зал зашумел, перешёптывания перешли в рокот, потом кто-то выкрикнул:
– Во как, она, значит, уедет, за неё нам здесь работать, а потом вернётся и на новом автомобиле начнёт рассекать?
Весь арсенал известных аргументов был использован на полную катушку, основным лейтмотивом выступлений коллег стало искреннее недоумение: как может ехать за рубеж специалист, перспективный, грамотный, где ожидаемый профессиональный рост, и кто останется работать здесь, в стране, если все захотят «туда»?
Нина никогда не думала, что от неё зависит будущее всего объединения, тем более что именно она является вершительницей его судеб, поэтому никаких контраргументов выдвигать не стала. Но и окончательного решения принято не было. Помогла реплика одного из коллег, насмешливо поинтересовавшегося, давно ли дошли научные мужи до такой логики и не стоило бы перепрофилировать уважаемое учреждение в лечебницу психиатрического профиля.
После собрания Нина решила зайти к секретарю парторганизации.
– Я Вас не понимаю, Вы же сами мне поставили условие, я его выполнила, в чём ещё дело?
О каком условии шла речь, мы догадок строить не станем, просто не знаем, хотя догадаться несложно.
– Ну, не я решаю, решает собрание. Поговорите с коллективом, подумайте, как Вам лучше построить теперь отношения с людьми.
Черта была подведена утром. Звонок из приёмной вышестоящей организации, где, как оказалось, Нина умудрилась заблаговременно подстраховаться, и где весьма удивились итогам собрания, решил всё. Когда Нина зашла за бумагами в пылавший багровыми тонами кабинет парторга, тот её встретил едва ли не с распростёртыми объятиями.
– Вот и славно, очень за Вас рад. Характеристику я уже подписал, в добрый путь.
– А вот ещё вчера Вы были иного мнения, – съязвила Нина. – Про коллектив что-то говорили, про какое-то собрание…
– Да я, понимаете, смотрел на Вас, а почему-то подумал, что это не Вы. Так что счастливо Вам, – резонёр быстро выпроваживал нежелательного посетителя, про планировавшиеся отношения ни слова. – Так что счастливо, конечно, надо ехать!
Итак, чудо свершилось, командировка состоялась, хотя, как все подозревали, в пробивании поездки поучаствовали и более солидные силы. Правда, дальнейших попыток вступить в контакт с Ниной партийный деятелем не делалось – видимо, нужный звонок прошёл по «вертушке», так называлась спецсвязь для высоких лиц. Когда же Павел с некоторой иронией поинтересовался, как можно «пробить» подобную командировку, был получен весьма простой и чёткий ответ: «Надо, чтобы Вам предложили». Самое интересное заключалось в том, что ему в дальнейшем пришлось не раз слышать эту чеканную формулировку, обладавшей убойной силой и враз отбивавшей охоту продолжать развивать тему загранпоездок.
Произошедшее с Ниной Павла не удивило, как и многое остальное. Наступила какая-то отрешённость, тупели чувства, восприятие становилось искажённым – мир зазеркалья. Вывернутая логика всегда удивляла своей неожиданностью, кричащей несостоятельностью. Среагировать на очередную бессмыслицу было трудно – она выглядела очевидной, на что и делалась ставка. Вскоре ему станет известна и подоплёка неожиданных трансформаций, весьма неоднозначная. Оказывается, парторг давно поглядывал на Нину, роман созревал постепенно и, как казалось, его заключительным этапом должна была стать организованная профкомом речная поездка на Валаам, четырёхдневная. Такие поездки были достаточно редкими, поэтому подобный шанс все постарались использовать по максимуму. Поехали и Нина с парторгом, последний – без семьи. Что произошло на теплоходе, рассказывали месяца три, всячески смакуя детали. Если не вдаваться в подробности, картина представала следующая: в первый же вечер Нина познакомилась в баре с непонятно каким образом оказавшимся на теплоходе швейцарцем, в каюте которого она и провела всё отведённое для водной экскурсии время. На шефа, проведшего тур в унылом созерцании бескрайних российских полей и красот знаменитого острова, было страшно смотреть. Был мрачен, даже немного поседел, однако своих попыток добиться благосклонности сотрудницы вверенного его заботам учреждения не оставил.
Дальнейшие попытки улавливать скрытые смыслы за обильными потоками славословия походили на молитвенное песнопение, на бесконечные изменения правил с сопутствующими перестановками фигур, как при выбросе фишек на игровое поле или во время раздачи костяшек домино, а также в прочих забавах, когда туз неожиданно превращался в валета или, хуже того, в шестёрку, а потом наоборот: белое в чёрное с тем же эффектом, а вот в смысле последовательности ничего не поймёшь. Когда-то в детстве он играл сам с собой, выдумывая свои правила и неизменно выигрывая. Похоже, аналогичным образом поступали одноклассники, его сверстники; так учили в школе преподаватели, каясь вечерами перед домашними за несуразицу, вкладываемую в сознание трепетной поросли – поколение будущих вершителей судеб страны. В той же манере громогласно, хорошо поставленными голосам вещали дикторы на радио и телевидении, рисуя образы-химеры, тем же занимались лекторы на собраниях, форумах, семинарах, позже превратившиеся в разудалых предпринимателей, продолживших отрабатывать заложенный алгоритм на панельных заседаниях, конференциях, во время деловых бесед и рабочих завтраков, сессий, дружеских ужинов и встреч, не говоря уже о неформальном общении, завершавшим «круглые столы», презентации, тусовки и прочие междусобойчики до бесконечности.
Кое с чем из описанного он вскоре столкнётся и сам. Пока же, несмотря на забрезжившие сдвиги, одним из важнейших признаков принадлежности к высшему обществу, к свету в старообрядческом понимании, по-прежнему считалось членство в партии, а для начала пути наверх – кандидатство в члены…

Полностью роман Владимира Дергачева «Антиваксер» можно прочитать по ссылке:
https://ridero.ru/books/antivakser_1

АИСТ, КОТОРЫЙ ОСТАЛСЯ

Я впервые заметил его в марте. Снег ещё держался, но деревья уже пытались пробудиться. Он сел на нашу крышу и так спокойно смотрел вниз, что мне сразу показалось — он чего-то ждёт. Обычно аисты прилетают к нам на неделю, пару дней поживут и улетают на юг. Этот же остался.
— Ты видел? — спросил я соседа Петра Ивановича, когда он проходил мимо.
— Видел, — он прищурился. — Да это, значит, глупец какой-то. Куда ему в нашем холоде?
— Он вроде не глупый. Он смотрит на нас.
— Смотрит, значит… ну, пусть смотрит, — усмехнулся сосед и пошёл дальше. Обернулся, еще раз посмотрел наверх, хмыкнул и ушел восвояси. Аист освоился быстро. Он сел на крышу, и казалось, что он полноправный член семьи. Мама не могла нарадоваться:
— Смотри, сынок, аист вернулся. Значит, весна.
— Он не улетает, мама.
— Может, заболел?
— Не похоже. Он ест нормально, просто остался.
Через неделю у нас родился ребёнок. Это был обычный весёлый хаос: кричала мама, сестра бегала с пустышкой, а аист стоял на крыше и наблюдал. Порой казалось, что он даже улыбается.
— Может, он ждёт кого-то? — сказала сестра, вытирая слёзы.
— Может, — ответил я.
— Ждёт нашего ребёнка. Соседи приходили смотреть на новоиспечённого аиста.
— Ну и дела! — воскликнула тётя Лида из соседнего двора. — Никогда не видела, чтобы аист тут жил.
— Он не улетает, — сказал я.
— Может, он влюбился? — хихикнула она.
Я молчал, потому что мне казалось, что всё это правда. Аист вел себя как старший брат. Когда мы выносили коляску, он садился рядом и смотрел. Иногда исчезал на пару дней, и мы начинали волноваться. Но всегда возвращался, будто следил, чтобы с ребёнком всё было в порядке. Лето шло своим чередом. Мама собирала ягоды, а аист стоял рядом и наблюдал. Он никогда не трогал еду, но, когда бабушка ставила ведро с молоком для коровы, он садился рядом и, казалось, тоже ждал чего-то.
— Ну что, старина, — сказала бабушка, — тебе молоко не нужно, а мы всё равно дадим.
Аист клюнул в воздух и посмотрел на неё. Бабушка засмеялась:
— Ах, хитрец ты, — и ушла по своим делам.
Соседи продолжали интересоваться:
— А он к вам в дом не залетает?
— Нет, — сказал я, — живёт с нами на крыше.
— А ночью куда? — спрашивал Петр Иванович.
— Спит, наверное, — отвечал я.
— Ну, значит, умный, — заключил он и ушёл, но потом ещё пару раз подходил посмотреть. Аист постепенно стал участвовать в бытовой жизни. Иногда он «помогал» нам с работой по дому, естественно, не осознанно. Когда мама мыла окна, он садился на подоконник и будто контролировал процесс: «Не торопись, правильно протри угол». Если я чинил забор, аист летал вокруг и клевал доски, которые плохо держались, — казалось, он проверял мою работу.
— Ты что, аист, умнее меня? — спрашивал я, но он только смотрел внимательно и слегка наклонял голову. Соседская бабушка, которая любила раздавать советы по любому поводу, однажды обвинила аиста в мелких шалостях:
— Да это он снова мою курицу напугал! — кричала она с улицы. — Посмотрите, как он ходит, как хозяин!
— Он просто ходит, — объясняла мама. — Он не причиняет вреда.
— Ходит? Ходит! А моя Маруся теперь не несётся! — бурчала бабушка, и мы все смеялись. Аист постепенно освоил огород. Он ходил между грядок, клевал землю возле моркови и свеклы, иногда садился на вёдра с компостом, будто проверяя, всё ли в порядке. Мы шутили: «Он думает, что мы плохо растим овощи, вот и контролирует». Однажды соседский кот, который любил гулять по нашему двору, решил «поздороваться» с птицей.
Аист подлетел, развернулся и как будто сказал: «Ты не пройдёшь». Кот отскочил и больше не подходил. Когда я развешивал бельё на верёвке, аист иногда садился на одну из прищепок, балансируя на ветру, будто проверял, правильно ли я развесил вещи. Мы шутили: «Он станет старшим инспектором по стирке». Иногда он забирался в амбар и выгонял мышей. Мы с сестрой смеялись: «Ну вот, теперь у нас появился охранник склада». Аист делал это так внимательно, будто проверял отчётность перед нами. Лето сменялось осенью. Соседи приходили, чтобы посмотреть на урожай, а аист ходил рядом и внимательно осматривал корзины с яблоками: «Вы выбрали правильные?» — казалось, спрашивал он.
— Ну что, старина, — сказала я однажды, — станешь огородником?
Он посмотрел на меня и клюнул землю, как бы соглашаясь. Ребёнок подрос и начал разговаривать. Аист был рядом, как строгий, но терпеливый учитель. Иногда он садился на коляску и «разговаривал» с малышом, наклоняя голову или клюв в воздух, словно проверяя правильность произнесённого слова.
— Смотри, мама, — сказал сын однажды, указывая на аиста, — он улыбается!
Мама покачала головой:
— Ты что, фантазируешь, малыш?
— Нет, правда! — настаивал ребёнок.
А я просто улыбался. Зима пришла внезапно. Аист стоял на крыше, обмахивая крыльями, но не улетал. Снег ложился на его перья, но он не шевелился. Сестра сказала:
— Он что, снег любит?
— Похоже, — ответил я.
Он стал частью семьи. Иногда я ставил стул под крышей, садился рядом с аистом и пил чай. Мы молчали, наблюдая за дорогой. Иногда на горизонте появлялись другие птицы, летящие на юг, а аист смотрел на них с любопытством, но не шевелился. Мы с ним постепенно находили особый язык. Он никогда не улетал. Мы поняли, что для него важнее оставаться рядом, наблюдать, участвовать в жизни семьи. Аист никогда не был героем, никогда не говорил, но стал частью нашей жизни. Он научил нас ценить простое: чай на крыльце, снег, первые шаги ребёнка, смех сестры, соседские прихоти, котов, бельё на верёвке, урожай, мышей в амбаре. Он научил нас наблюдать. И когда солнце садится, аист садится на крышу и смотрит на горизонт. Он не улетает. И мне кажется, что в его молчании больше мудрости, чем в любых разговорах. Вот такой аист. Он не улетел, но благодаря этому мы стали внимательнее, добрее, осторожнее. И, может быть, чуть счастливее.

ВАЛЬС

Нежданный телефонный звонок прозвучал в середине рабочего дня.
– Слушаю.
В ответ бодрый женский голос. Знакомый, когда-то…
– Привет!
– А-а… это ты? Сколько зим, сколько…
– Да ладно тебе. К чему вспоминать прошлое, – её голос нисколько не изменился, остался таким же тревожаще-бархатистым, скрывающим в себе какую-то загадку и ещё что-то такое, что волновало меня несколько лет назад. Но я сразу принял во внимание строгую, почти деловую интонацию, отвергающую всякие сантименты.
– Мне нужен партнёр. Скажи, ты готов выступить? Через две недели Всемирный день танца, и в Концертно-танцевальном зале будет выступление творческих коллективов города. Что ты молчишь?
– Я-то? М-м… да. В принципе да, готов. Что танцуем?
– Медленный вальс. Двумя парами. Но у нас в клубе новый руководитель и новая хореография танца. Надо будет тебе серьёзно поработать. Согласен?
– Что ж, исполним новую. Когда начинаем?
– Сегодня вечером, в нашем зале. Ещё вопросы есть?
– Да… слушай, а где все твои партнёры? Помнится, в них не было недостатка.
– Так обстоятельства сложились. Никто не виноват, а просто,.. так. Теперь я одна. Постой, ты что, всё ещё сердишься на меня за то, что было тогда? Зря. Ты же сам понимаешь: Виктор был сильнее тебя и опытнее и многому научил меня.
Потом Михаил – мы с ним смотрелись ну просто идеально! Особенно когда танцевали танго, а я надевала чёрное платье с блёстками и вырезом до бедра. Ах!
А Олег – ну, это просто… так. Я в нём ошиблась. Кстати, я всегда помнила о тебе. И вот видишь – сразу позвонила. Ну что, мир и дружба?
Итак, Ольга выбрала в очередные партнёры по бальным танцам меня. Хм, забавно! Когда-то ей это категорически не нравилось.
Нет, на эту женщину невозможно обижаться. Да и смысл? Постоянной, тем более такой опытной партнёрши у меня сейчас нет. На сцене, в концертах, я не участвую вот уже почти три года, с тех пор как мы расстались с Анной. У меня есть выбор: продолжать заниматься в группе начинающих, где партнёрши путают правую ногу с левой и пугаются слов «алемана» и «свивл» или стать партнёром опытной и красивой партнёрши, о которой я когда-то мечтал, и которую уже успел забыть в своих мечтаниях.
Кстати, укоренилось мнение, что мужчин в бальных танцах мало и у них огромный выбор девушек всех возрастов и величин. Это не совсем так. Конечно, есть партнёры умелые, отдавшие танцам многие годы. Они могут под музыку «повести» практически любую мало-мальски знающую движения партнёршу. Но всё же большинство партнёров-любителей не обладают такими способностями.
Обычным партнёрам, для которых бальные танцы уже стали частью образа жизни, но не хватает мастерства, проблемы с партнёршами не в диковину. Если твоя драгоценная половина или подруга не любит банального шарканья ногами по паркету и предпочитает более спокойный домашний отдых, то ты обречён на постоянную борьбу и преодоление всяческих препон. Твоё желание красиво танцевать вступит в сильнейший конфликт с твоими возможностями, с семьёй и работой, с дефицитом времени, с утратой некоторой части честно заработанных тобой денег, наконец. Твоя ответственность в изучении танцевальных движений столкнётся с твоими же комплексами, с болезненной реакцией на неудачи. Руководитель клуба или секции танцев не будет постоянно водить тебя за руку или ставить ногу, или поворачивать голову – у него десятки танцоров, а также грядущие выступления, балы к праздникам, отчёты перед вышестоящим руководством. Партнёрши, которые, несомненно, у тебя будут, то на сезон – два, а то на одно занятие, также преследуют свои цели. Им нужен опытный партнёр, который и поведёт, и подскажет, и возьмёт на себя ответственность. Если партнёр не обладает должным умением во всех десяти танцах бальной программы, а также в целом ряду танцев социальных, современных, исторических, народных – может испытывать значительный стресс от общения с требовательной партнёршей. Не умеешь – научись! А как, где, за какое время? Кто будет готовить в мастера партнёра возрастом за… 30?
Нерегулярные занятия, симпатии и антипатии в паре и в клубе, отсутствие стабильности ведут к сильному физическому и эмоциональному напряжению, что также не способствует повышению мастерства.
Для таких партнёров, к которым я отношу и себя, появление опытной, готовой к непростой работе партнёрши сродни маленькому чуду. А я? Что я – Ольга мне симпатична, сомнений в её квалификации никаких, она лучшая в клубе. К танцам, как и к своим успехам, она относится серьёзно. Придётся стараться соответствовать ей, показать, что я тоже немало чему научился за эти годы. Так что – никаких сомнений – у меня теперь есть новая партнёрша, и мы с ней будем танцевать вальс.
Две недели интенсивных вечерних после работы репетиций пролетели быстро. Наступила суббота, день концерта.
Утром, после скромного, но питательного завтрака, я принял ванну, тщательно побрился. После нескольких лёгких гимнастических упражнений в гостиной, между сервантом и диваном, по памяти прорепетировал движения танца. Кажется, всё помню. Лишь бы потом от волнения не перепутать порядок действий. Ну, ничего, музыка подскажет. Пора собираться на концерт.
В спортивную сумку складываю самое необходимое, приготовленное с вечера: в плотном мешочке танцевальные кожаные туфли на каблуке, бутылку негазированной воды, ложечку для обуви и ещё пару-тройку мелочей. Рубашку, жилет, галстук-бабочку и танцевальные брюки на вешалке упаковываю в мешок для одежды.
Казалось бы, ерунда, но эти простые обыденные действия хорошо успокаивают нервы, напрягающиеся сами собой. Спокойствие, только спокойствие! Делов-то: выйти на хорошо освещённую большую сцену и станцевать с красивой женщиной вальс. Да без проблем!
Я готов. Еду.
В вестибюле концертно-танцевального зала уже многолюдно, хотя до начала ещё много времени. Участники выступлений, взрослые и дети, их родственники и друзья, организаторы. А вот и наша руководительница – молодой хореограф Полина, нарядная и бледная.
– Ой, я так волнуюсь! Это ведь мой дебют с вами. Если бы я сама выступала и то, наверное, так не волновалась. Наши переодеваются в кабинете 13. Ой, тьфу-тьфу-тьфу! Идите туда, готовьтесь. Наше выступление по списку двадцатое. Затем не уходите – после концерта все участники выходят на сцену. Ой, а мне же ещё ведущую надо найти! Я побежала…
По пути в комнату для переодевания я заглянул мельком в зрительный зал. Все люстры уже сияют, зал пуст, лишь «колдуют» на своих местах звукооператор и осветитель, сцена закрыта плотным занавесом. Всё нормально, всё на месте. Пора и мне поспешить на финальную подготовку.
Моя партнёрша Оля уже готова. Какая она всё-таки эффектная женщина! Особенно в бальном платье: атласном, малиново-белом, с многослойной юбкой. Округлые плечи и загорелая шея открыты. Белокурые волосы уложены в красивую причёску. Артистка!
Она сразу же подлетела ко мне, обдав ароматом нежных духов:
– Привет! Скорее переодевайся, и ещё раз прогоним вальс на две пары. Ты как, ничего, не волнуешься? А у меня просто мурашки от переживания. Это наше первое выступление с тобой и сразу в таком зале!
Действительно, румянец на её лице виден даже сквозь макияж. Да и грудь дышит довольно выразительно. Она ещё красивее, когда наполнена эмоциями.
Странно, а я совершенно успокоился. Я стал абсолютно уверен в себе, в своей партнёрше. И в том, что сегодня концерт пройдёт просто замечательно!
Я улыбаюсь Оле, приветствую танцоров другой пары и иду за ширмочку для переодевания.
Концерт творческих коллективов шёл своим путём, выступающие сменяли друг друга. Настал и наш черёд.
– Через номер идут бальники, – объявила ведущая, идя со сцены.
– Ну, ни пуха! – сказала Полина. У девушки был такой вид, будто она сейчас заплачет. – Если ошибётесь – не страшно. Продолжайте танцевать, что бы ни случилось. Танец не должен остановиться. А я буду держать за вас кулаки, – и она действительно сжала свои тонкие пальцы.
Я усмехнулся: девочка! Волнуется за нас, как за маленьких, а у нас уже свои дети такие же или даже старше её. Легко касаюсь худенького плеча:
– Мы справимся, не переживай. Смотри внимательнее за ошибками – это не последнее наше выступление.
Вскоре мы уже стоим за кулисами по бокам сцены. Моя партнёрша на другой стороне в диагонали от меня. Вторая наша пара тоже стоит на своих местах.
Уходят со сцены выступавшие под 19-м номером и ведущая концерта объявляет наш танец. Звучат первые аккорды музыки.
Я начинаю движение с правой ноги и выхожу под свет софитов, под внимание сотен зрителей. И, повинуясь музыке, весь отдаюсь танцу и вижу только Олю, да ещё краем глаза другую пару, с которой надо соизмерять синхронность движений. Я не слышу даже своего дыхания, а лишь музыку, да мысленно отсчитываю такт: раз-два-три, раз-два-три!..
Вот моя партнёрша рядом, мы встретились на середине сцены. Её ладонь, её спина в моих руках. Теперь женское лицо и глаза ведут в танце, звучат во мне сильнее музыки. Мы вальсируем и живём на сцене. В короткие минуты выступления рассказываем зрителям новую историю вечной небывалой любви.
И зал, затаив дыхание, смотрит на нас!

ТУМАН

Ночью город неожиданно окутал туман. Ещё вчера все горожане радовались лёгкому морозцу, чистым тротуарам и улицам, не горячему, но зато яркому зимнему солнышку. И вдруг в ночь всё изменилось. Утром, когда уже должно было рассветать, солнечные лучи сначала попытались было, а затем совсем оставили попытки пробиться через покров тумана к холодной и сырой земле, поняв, что сегодня это дело безнадёжное. Туман был настолько плотный, что, сделав несколько шагов за ворота дома, я оказался отрезанным от всего мира, изумленного этим явлением природы. Только бледно-серые прерывистые линии соседних одноэтажных построек несмело показывали возможные направления движения. Остановившись, я пробовал ощутить себя в этом молочном облаке, не до конца ещё осознав, можно ли вообще передвигаться в нём. Вся жизнь города ослепла, а ослепнув, практически остановилась и затихла, смутно надеясь как-то пережить этот день. Все звуки растаяли, как будто растворились в тумане, заполнившем всё городское пространство. Исчез привычный шум работающих двигателей и шуршание шин по асфальту автомобилей, обычно круглые сутки снующих по улицам города. Не стало слышно человеческой речи, голосов птиц, исчезли в обычный день не замечаемые звуки, сопровождающие жизнь людей в современном городе. Тишина! Ни-че-го!
Я, очутившись в этой густой, непроницаемой завесе, почувствовал себя потерявшимся ребёнком, оторванным от отца, матери, от дома, брошенным на произвол судьбы. Наверное, так же чувствует себя человек, оказавшийся в воде после кораблекрушения, с надетым спасательным кругом или в шлюпке без весел, один, посреди океана, не понимающий, как это может происходить с ним, а если произошло, то почему и зачем. И как, и чем теперь это кончится? Животный страх охватывает его существо, проникает внутрь всех его органов. Леденеет от безысходности сердце, а душа сковывается цепкой рукой паники.
Аптека, в которую я направился, выйдя из дома, несмотря на предупреждение МЧС СМС-кой по телефону, находится в ста метрах от нашего дома, но, сделав полтора десятка шагов «на автомате» в её сторону, я стою и не понимаю, куда мне идти. Мало того, я не понимаю и как мне вернуться домой!
– Пашенька, Пашенька, дорогой, куда ты направился в такую погоду? Ничего же не видно, – я и так нахожусь в состоянии шока, а теперь, после услышанных слов, меня бросает в пот, и сердце моё переходит в режим уверенной тахикардии, пытаясь выпрыгнуть наружу и показать мне путь домой. Может, я сплю? Ничего себе сон! Это голос моей любимой жены, ушедшей на небеса во время пандемии ковида. Прошло уже пять лет, как её нет. Я обернулся в одну сторону, потом в другую – никого.
– Любаша, это ты? Я тебя не вижу.
– Это из-за тумана, милый.
– Я твой голос сразу узнал. Он до сих пор во мне звучит, не переставая. В любое мгновение жизни могу его вспомнить. А кроме голоса могу вспомнить многое: и твою улыбку, и твое прикосновение, твои жесты, твой взгляд, такие нежные и мягкие губы, чуть влажные и такие теплые и зовущие. Любочка, а я могу тебя увидеть? А за руку взять?
– Павлик, ты очень тепло сказал и про мою улыбку, и про прикосновения, взгляд, мои губы. Ты раньше так не говорил. Скажу сразу – мне очень приятно! Очень! А увидеть или взять меня за руку? Нет, дорогой, это невозможно. Ты не можешь увидеть меня из-за тумана, но слышать меня ты можешь благодаря ему, – я потихоньку успокаиваюсь, посылая непрерывно в уме благодарности Господу и туману за возможность разговаривать со своей Любочкой. Любовь к жене, жившая во мне все тридцать шесть лет жизни в счастливом браке, а потом пять лет после её смерти, никуда не девшаяся, по-домашнему свернувшаяся калачиком у меня в сердце, сразу поднимает головку, чтобы я ощутил на губах вкус Любиного поцелуя.
– Паш, я тебя поцеловала в губы. Ты чувствуешь?
– Конечно, чувствую. А ты помнишь мои поцелуи?
– Даже если бы я хотела забыть их, то не смогла бы. Я помню все твои поцелуи. Я сейчас так счастлива, что есть возможность с тобой разговаривать и тебя целовать!
– Я тоже счастлив от общения с тобой, от прикосновения твоих губ. Просто от того, что ты где-то рядом, хоть и невидимая мне, но близкая, раз я слышу твой голос и чувствую прикосновение твоих губ к моим! Но всё же, ты где?
– Я над тобой, солнце моё, – я посмотрел вверх и увидел совсем малюсенький лучик света, похожий на одну лампочку елочной гирлянды, пробившийся сквозь толщу туманного савана, окутавшего мир.
– Любаша, то, что я вижу вверху, – это твой свет?
– Мой, но он еле пробивается к тебе через это «молоко».
– Знаешь, дорогая, я не уйду отсюда, только прошу тебя, и ты не уходи, поговори со мной.
– Конечно, родной, я буду говорить с тобой. И я, и твои мама и папа, и мои родители, и моя сестричка родная Надя – они все рядом со мной, и каждый хочет тебе что-то сказать.
– Я не просто рад, я счастлив, что вы вместе, рядом, и сейчас я смогу с каждым из вас пообщаться или сразу со всеми.
– Почему у тебя слёзы текут из глаз?
– Я так часто думал о тебе и тосковал, что сейчас не могу справиться с ними. Они текут сами, от радости слышать тебя… Таких эмоций, как сейчас, у меня никогда не было. Это так внезапно… Я не ожидал…
– Вытри, пожалуйста, слёзы. Радость должна быть со счастливой улыбкой, а не со слезами.
– Ты, конечно, права. И тебе, и всем нашим родным я много должен был сказать, когда все были живы. Думал, что в жизни ещё наступит такой момент, когда удобно будет произнести все, что я чувствую к каждому из вас. Вот этот момент и наступил, благодаря туману. Но, к сожалению, вас давно нет рядом со мной! Это ужасно – то, что я слышу, и что я говорю, и что я думаю об этом. Но даже если вас нет сейчас рядом и всё, что со мной происходит, – плод моего разыгравшегося из-за тумана воображения, я всё равно скажу. Я очень любил мою мамочку и моего папу. С вас я брал пример отношения к работе, к семье, к детям. Вы всю свою жизнь проработали в известных проектных институтах. В том числе и с вашей помощью росли и вошли в строй такие электростанции, как Новочеркасская ГРЭС, Березовская ГРЭС и многие другие. Построены канатные дороги в Домбае и Терсколе. Вы были инженерами, и я стал инженером, окончившим тот же институт, что и ты, папа. К сожалению, ты ушёл от нас так рано – в пятьдесят три года! Я знаю, как ты тепло относился к моей жене. Каждый раз из командировки в Москву ты привозил ей подарки: пальто, обувь, брючный костюм, платье, выбранные со вкусом. Поэтому она и носила их очень долго. Спасибо тебе с мамой за всё, за то, что я получился именно такой, какой я есть! Спасибо!
Люба, ты знаешь, как я уважительно отношусь к твоему отцу, пережившему войну, 27 лет прослужившему в армии и ушедшему в отставку с должности командира танкового полка с погонами полковника. Я очень люблю и мою вторую маму – вас, Зоя Ивановна, за то, что в вашей семье вы с мужем вырастили трёх замечательных дочерей. Одна из них стала моей женой. Лучше тёщи, чем вы, я себе даже представить не могу. Часто вспоминаю и через годы продолжаю восторгаться вашими горячими беляшами с холодным молоком, пошитыми вашими руками платьями, костюмами, юбками, которыми гордились ваши дочери. А носили так, что все парни на них оглядывались, – такие они были красивые в замечательно сшитой красивой и модной одежде, да ещё и улыбчивые. Надежда, и тебе хочу признаться в любви, ведь ты Любина родная сестричка, родившаяся с ней в один день с разницей в полчаса. Ты и ушла из жизни одновременно со своей сестрой. Я знаю тебя как отзывчивую, добрую и умную. Такой ты осталась навсегда в моей памяти.
– Павел, – все заговорили разом, кроме Любаши, – огромное тебе спасибо за то, что ты следишь за нашими могилками, убираешь их, вовремя подкрашиваешь оградки, приносишь свежие цветочки. Мы все тебе благодарны. Мы знаем, что ты из всей нашей семьи остался на земле один мужчина, и на тебя оказалась возложена эта ноша, ты с радостью согласился и несёшь её – смотреть за местами нашего захоронения. Мы тебе все очень благодарны!
– Дорогие мои, да мне не в тягость, а в радость. Я прихожу к вам на могилки, разговариваю с вами, благодарю за Любочку, вас – Владимир Николаевич и Зоя Ивановна, – а своим папе и маме рассказываю свежие новости из нашей жизни. Я, кстати, ещё прихожу на могилку маминой мамы – бабушки Томы.
А тебе, Любочка, я редко говорил о своих чувствах, хотя должен был повторять это постоянно. Ведь говорят же, что женщины любят ушами. Я обязан был постоянно тебе твердить, что люблю тебя, что ты самая красивая, самая добрая, самая нежная, самая желанная, самая умная. Хотя мужчины говорят, что такие женские качества, как ум и красота, вместе у одной женщины встречаются редко. Однако в тебе ум и красота как переплелись в начале твоей жизни, так и остались навсегда.
– Ну, захвалил совсем. Остановись, дорогой мой. Мне тоже повезло, не буду скрывать. Догадайся, с кем?
– Так это совсем просто: тебе повезло с мужем, говорю без ложной скромности, – и смеюсь.
– Угадал. Дай я тебя поцелую!
– Пожалуйста. Сколько угодно! Любаша, а скажи, пожалуйста, разговор мой с вами может услышать, например, прохожий?
– Твой голос он услышит, а то, что говорим или отвечаем тебе мы, – нет.
– Значит, он точно подумает, что какой-то сумасшедший разговаривает с самим собой! – слышен общий смех всей собравшейся компании. – Я часто представляю себе, что мы с тобой идём по улице, взявшись за руки, и я кожей ощущаю присутствие любимого человека. В движениях твоих пальцев чувствую силу нашего союза, заключенного на небесах, а в тепле твоей ладошки чувствую твою любовь ко мне и радуюсь ей. Я всё время улыбаюсь твоему присутствию рядом и с удовольствием показываю, насколько я счастлив с тобой. Я с белой завистью смотрю на пары, идущие по улице, взявшись за руки, и провожаю их взглядом, представляя нас на их месте. Но я был почему-то всегда сдержан и редко говорил тебе приятные и добрые слова. Я не могу сказать сейчас, почему. Я не знаю. Но поверь, я очень изменился за время, что тебя нет рядом. Сам это замечаю за собой. Бог даёт мне один урок за другим, и я учу эти уроки и делаю выводы. И ещё я благодарен ему за науку добра, любви и прощения. Я ещё до конца не освоил эту науку. Но я умею и хочу быть прилежным учеником.
– Паша, ты сильно похудел после последнего раза, когда мы виделись в моей больничной палате. Ты стал такой стройный! Молодец! Ты начал заниматься спортом?
– Любаня, последние полгода я болел и потерял порядка двадцати килограммов, но говорить об этом не хочу. Мне слишком дорога каждая минута разговора с тобой и со всеми нашими.
– Подожди, ты стал такой стройный, что наверняка привлекаешь женщин, окружающих тебя. Я знаю, как ты умеешь разговаривать вроде с незнакомыми людьми, чаще с женщинами. Когда после нескольких твоих фраз они уже улыбаются тебе, как хорошему знакомому. Это твоё качество – умение разговаривать с людьми – мне очень нравится. Не надо оставаться одному на всю оставшуюся жизнь. Значительно лучше найти добрую женщину, хоть немного моложе себя, которая тебе будет нравиться и которая будет о тебе заботиться. Ни я, ни Надежда, ни твои и мои родители – мы все не против этого, а, наоборот, за. Так будет спокойнее и всем нам и лучше для тебя, – раздались голоса всех родителей и Надюшин в поддержку Любиных слов. – Единственное моё условие – пожалуйста, не забывай меня и всех нас! Вспоминай иногда о наших днях, ночах и годах совместной жизни. О времени, когда мы были рядом, когда могли протянуть руку и прикоснуться к любимому человеку, когда могли посмотреть и в глазах увидеть то, что не сказано. И молю, не забывай наших детей, наших внучек и внука.
– А как быть с правнучкой?
– Как? У нас уже есть правнучка?
– Ну да! Ей уже четыре месяца. Наша Оля вышла замуж и родила девочку в начале сентября.
– Хотела сказать про передачу от меня привета Оленьке, но понимаю, что говорить кому бы то ни было о нашем сегодняшнем разговоре со мной и со всеми лучше не надо. Думаю, никто тебе, пожалуй, не поверит.
– Любаша, хочу два слова сказать по поводу себя. Я не знаю, какой женщине захочется связывать себя с мужчиной моего возраста, какой бы тот ни был золотой, если у него за спиной гора лет, гора болезней. Конечно, я не сдаюсь. Я до сих пор работаю и не думаю останавливаться. Но мне кажется, что второй брак мне не светит. Да и тебя я не переставал и не перестаю любить. По всему дому развешаны твои фотографии, одну из которых я каждое утро целую, уходя на работу. Тебя, моя радость, я никогда не забуду, так же, как я не забуду всех наших родителей и твоих сестёр.
– Любаша, нам пора. Прощайтесь с Пашей, – голос Надежды.
– Любочка, когда мы сможем ещё встретиться и поговорить? – в моё сердце впивается игла от боли сейчас потерять любимую женщину ещё раз.
– Как Бог даст, милый! Не забывай меня, пожалуйста! Прощай!
– И нас не забывай! – нестройный хор голосов родителей.
– Обещаю вас всех не забывать! Любочка! Люба! Любаша! Прости меня!
– Паша, закрой глаза, я тебя поцелую на прощание…
Я открываю глаза. Надо мной хорошо узнаваемый потолок нашей с Любашей спальни. Что-то шуршит в комнате. А, это работает телевизор. Звук приглушен. Перевожу взгляд на экран ТВ: обычная сетка, когда каналы не работают. На электронных часах 02:16. По центру экрана – окошко с надписью: «Нет сигнала!» Вдруг появляется сигнал. Студия. Надпись: «Служба новостей». Привычное лицо и голос ведущей.
– Прошлой ночью несколько городов юга страны накрыл очень плотный туман. Представители Гидрометцентра сообщают, что такого сильного тумана не наблюдалось за всё время наблюдений. Поселения не смогли продолжать привычную жизнь в такой пелене, накрывшей их непроницаемым облаком. У нас в студии руководитель Гидрометцентра страны Виталий Вильчевский. Здравствуйте, Виталий Константинович! Туман продержался в городах 18 часов, а потом рассеялся. Как вы можете прокомментировать это явление природы?
– Здравствуйте, Юлия, здравствуйте, дорогие телезрители! Сам по себе туман не такое уж редкое явление погоды в зимний период времени в городах юга страны. С точки зрения физики, туман – это взвесь мельчайших капелек воды или кристаллов льда в приземном слое атмосферы. Проще говоря, туман – это облако, образовавшееся у земли или водной поверхности.
Туман формируется, когда воздух насыщается водяным паром до точки конденсации – момента, когда пар превращается в мельчайшие капли. Для этого необходимо сочетание двух ключевых факторов: высокая влажность – воздух должен содержать большое количество водяного пара; и охлаждение воздуха до точки росы – температуры, при которой пар начинает конденсироваться.
Когда тёплый влажный воздух охлаждается, он теряет способность удерживать столько влаги, и избыток водяного пара превращается в крошечные капли, образующие туман. Например, если тёплый влажный воздух смешивается с холодным сухим воздухом, это может привести к конденсации водяного пара и образованию тумана, как это произошло вчера. Туманы бывают нескольких типов, а вчерашний густой туман – это высокий радиационный туман до нескольких сотен метров в высоту. Он может накрывать большие территории как на суше, так и в море. Обычно он возникает зимой в условиях устойчивого антициклона, когда приземный воздух день за днём выхолаживается всё больше, таким образом, высокий радиационный туман может сохраняться несколько недель подряд. В нашем случае он продержался около 20 часов.
– Но здесь есть и ещё один нюанс. Вокруг Земли нет электронного слоя, удерживающего и накапливающего информацию, но существуют ионосфера и магнитосфера – области пространства вокруг планеты, которые влияют на распространение информации. Так вот, в городах, накрытых туманным блоком, замечено нашими приборами отклонение ионного и магнитного излучения. Мы ещё не проанализировали до конца произошедший феномен, но по первому, неподтвержденному анализу, получается, что часть ионосферы и магнитосферы вместе с туманом опустились на землю. А потом вместе с туманом и ушли. Мы не наблюдали ещё такого явления и не успели проанализировать информацию, поступающую с мест.
У меня большая просьба к нашим телезрителям: сообщите о нестандартных явлениях, событиях, ситуациях, свидетелями которых вы оказались в это время. Информацию от вас готовы принять ближайшие к вам филиалы Гидрометцентра.
– Да, вот еще, такая информация от астрономов, с которыми поддерживается плотный контакт. Астрономы смогли измерить невидимое энергетическое поле, окутывающее Землю. Это явление называется амбиполярным полем, и его открытие способно изменить подход к изучению и пониманию поведения и эволюции мира. Это поле является основополагающим элементом устройства Земли, и теперь, когда оно наконец-то измерено, мы можем начать задавать важные и интересные вопросы, волнующие всё человечество. Ну вот, пожалуй, и всё. Надеюсь, что накопленная и проанализированная в ближайшее время информация даст мне возможность более точно рассказать вам о происшедшем явлении природы.
– Спасибо большое, Виталий Константинович, за интересный рассказ. На этом экстренный выпуск новостей мы заканчиваем. Доброй ночи, друзья.
Экран погас.
Я закрыл глаза. В ушах стоял разговор с Любочкой и с нашими родителями. Я благодарен Богу за туман или за амбиполярное поле, за кусок ионосферы или обрывок магнитосферы, давшие мне возможность общения с давно ушедшими моими родными и любимыми людьми! А на своих губах я продолжал чувствовать прикосновение мягкого, нежного и теплого Любиного поцелуя, оставленного мне в подарок в конце нашего разговора.

МАЯК

Веронике было двадцать семь лет. Она жила в небольшом городке на Волге. Вероника не была замужем, предпочитала строить карьеру. Ее рыжие вьющиеся волосы, голубые глаза и обворожительная улыбка сводили парней с ума, но она была осторожна в выборе. Однажды обжегшись, она не торопилась в построении личной жизни.
В этот теплый субботний день она с подругами направилась купаться на речку. Было жарко и после окончания рабочей недели хотелось расслабиться. На речке был пирс, с которого обычно все ныряли. Так поступила и Вероника. Разбежавшись, она прыгнула головой вперед.
Когда Вероника вынырнула, она изумилась. Лил дождь. Вокруг сгущался туман. Пирс пропал, подружек тоже не было видно. Да и вокруг уже было совсем темно.
– Эй, – закричала Вероника. – Где все? Лиза? Маша?
В ответ тишина.
Берега не было видно совсем. Вероника запаниковала. Поплыла в одну сторону, остановилась, поплыла в другую, снова остановилась. Что делать – непонятно. Она вспомнила свои уроки плавания. В критической ситуации надо лечь на спину и успокоиться, подумать. Так она и поступила.
Пролежав так пару минут, Вероника снова огляделась. В этот раз она заметила тусклый свет. Это, наверное, был маяк, догадалась девушка и поплыла в его сторону. Плыть было довольно далеко, около километра, потому она поочередно плыла то на спине, то на животе.
И вот наконец она почувствовала землю под ногами. Выбравшись окончательно на песок, она завалилась на спину и стала смотреть в темное небо. Где-то мелькали звезды. Из-за туч показалась Луна. Буквально спустя несколько секунд она услышала крик.
– Сюда!!! Скорее! Беги сюда!
Вероника поднялась и огляделась. Возле входа в маяк стоял какой-то молодой парень, махал ей рукой и кричал.
– Скорее сюда. Там опасно!
Что? Опасно? Это шутка? Вероника огляделась по сторонам. Только сейчас она обратила внимание, где она находится. Береговая линия небольшая, метров 10–15. По всей линии песок. А далее… Далее густой высокий темный лес, который только своим видом наводил страх. И было видно, как этот лес шевелится. Он был живой. И страшно представить было, что произойдет с человеком, который войдет в этот лес.
Тут Вероника боковым зрением заметила еще какое-то движение от леса в ее сторону. Что-то приближалось, и это явно не сулило ничего хорошего.
– Беги сюда! Тут безопасно! – продолжал кричать парень.
Вероника побежала что есть сил. Нечто из леса продолжало за ней гнаться. Кроме того, такое же движение она заметила и впереди. Это были какие-то щупальца. Вероника даже на секунду представила, как они впиваются в ее ноги и утаскивают за собой в лес. Она ускорилась. До спасительного маяка оставалось всего двадцать метров. Он совсем рядом. Парень продолжал держать дверь открытой, опасливо поглядывая в сторону леса. «Только не закрывай дверь! Только не закрывай дверь!» – про себя повторяла Вероника. Пять метров. Звук приближающихся со всех сторон щупалец стоит в голове и слышится даже громче, чем собственное дыхание.
Вот уже дверь. Вероника вбегает в открытую дверь, парень ее захлопывает и тут же слышится, как щупальце врезается в нее.
– Они были совсем рядом, – говорит парень, – еще секунду, и они тебя догнали бы.
Вероника не отвечает. Она не может отдышаться. Мысли путаются. Она сидит на полу, облокотившись о стену, и смотрит на спасительную дверь. А вдруг они ее сломают?
– Не переживай. Тут ты в безопасности. Сюда они не заходят, – уловив страх Вероники, говорит ей парень.
– Кто они? – наконец, произносит девушка.
– Щупальца. Я не знаю, кто они и откуда берутся. Но они появляются каждый раз, когда выходишь из маяка, и утаскивают тебя в лес. Не думаю, что там происходит что-то хорошее.
– Ты видел, как они кого-то утаскивают?
– Да. До тебя тут приплывала женщина. Она оказалась менее сообразительной, и ее щупальца утащили.
– Что это вообще за место? Где мы?
– Я не знаю. Какая-то аномалия, может быть. Другое измерение. Я шел домой, переходил дорогу, а в следующую секунду бац, и я тут в воде. А ты как сюда попала?
– Я с подружками на речку пошла. Нырнула там, а вынырнула тут.
– Да, тебе еще повезло. Ты в воде была и в воде оказалась. А я домой шел с работы. В костюме. Так в нем и выплыл.
– Давно ты тут?
– Я не знаю. Тут нет понятия времени. Может быть, неделю. А может быть, год. Время тут не меняется, солнца нет. Так что дни не посчитаешь.
– Всегда этот мрак? Ужас!
– Да. Но ты привыкнешь.
В этот момент вверху маяка раздался какой-то звук.
– Что это?
– Кто-то появился. Быстрее наверх. Надо направить на него маяк, чтобы выплыл к нам.
Незнакомец и Вероника побежали наверх. Там, на последнем этаже, был выход на балкон, и на балконе был огромный прожектор. Парень подошел к нему и начал им крутить в стороны, пытаясь в темноте увидеть человека.
– Не бойся, можешь спокойно выходить. Тут ты тоже в безопасности. Маяк нас тут как-то защищает от этих щупалец.
Вероника вышла и стала всматриваться в темные воды.
– Вон. Смотри. Вон в той стороне человек. Видишь?
– Вижу, – сказал парень и направил на человека прожектор.
Человек на мгновение перестал махать рукам и застыл. Видимо тоже увидел маяк. А затем целенаправленно поплыл в его сторону.
– Плывет. Хорошо. Значит, есть шанс, что выберется, – вновь заговорил незнакомец. – Недавно тут появился тоже какой-то человек. Плыл-плыл, да не доплыл. Представляю, сколько там под водой трупов плавает.
Вероника поморщилась. Она точно не хотела думать об этом.
– Это дедушка, – разглядел незнакомец. – Это плохо. У стариков тут меньше шансов. Они соображают плохо, а потом и бегают плохо. Пошли вниз. Встречать его.
Вероника спустилась вслед за парнем. Он открыл дверь и стал всматриваться в темный пляж. Наконец, они увидели, как дедушка выплыл на берег. В отличие от Вероники, он не повалился обессиленный на песок, а продолжал стоять на ногах, оглядывая местность.
– Сюда! Беги сюда быстрее, – закричал парень. – Там опасно.
Дед стал больше оглядываться по сторонам.
– Быстрее. Не стой на месте. Сюда. В Маяк!
Наконец, дедушка побежал. Но делал это он очень медленно. Вероника уже видела, как со стороны леса направились щупальца наперерез бегущему старику. Остается метров сорок. Быстрее, дедушка, быстрее. Тридцать метров. Ох, он, наверное, не успеет. Быстрее. Двадцать метров. Десять метров. Он уже совсем рядом. Остается всего несколько метров. Незнакомец машинально делает два шага навстречу деду, чтобы быстрее подхватить его под руку, но как раз в этот момент из-за маяка появляется щупальца и хватает молодого человека. Вероника смотрит на него. Он всего в двух шагах. В его глазах читается непонимание и ужас. Как это могло произойти. В этот моменту щупальца дергается и утаскивает незнакомца за собой. Дедушка останавливается и с ужасом смотрит вслед парню. Этого мгновения хватает, чтобы щупальца добралась и до него. Щупальца роняет деда на землю и утаскивает в лес. Дед что-то кричит, но Вероника уже не слышит. Она захлопывает дверь и делает это очень вовремя. Раздается сразу три удара об эту дверь. Еще мгновение, и она бы направилась вслед за незнакомцем со стариком.
Медленно, очень медленно она съезжает по стене, не сводя глаз с двери. В горле ком. Ей хочется кричать, но, как назло, голос как будто пропал. Вероника начинает рыдать. Навзрыд. С улицы уже не доносятся звуки борьбы и крики незнакомцев. Все стихло. Вероника продолжает сидеть, боясь пошевелиться. Слезы никак не останавливаются. Чтобы как-то прийти в себя, Вероника начинает кричать и бить кулаком по полу. Звук своего голоса успокаивает ее. Она наконец берет в себя в руки.
Надо смириться. Теперь она одна. Она даже не спросила, как звали парня. Уже, наверное, и не узнает никогда. Надо собраться и понять, что делать дальше. Для этого надо понять, что тут есть. Вероника поднялась с пола и медленно побрела на верхний уровень. Круглая комната из камня. Пустая. Девушка вышла на балкон, где был прожектор. Стала всматриваться в даль. Это было бесполезно. Ничего не видно. Взяла прожектор и стала с его помощью высматривать. Ничего, кроме воды. Отсюда не сбежать. Непонятно даже, куда плыть. Даже периодически появляющаяся Луна не помогала. Обратную сторону с этого балкончика увидеть было сложно, так что лес остался вне поля ее зрения. Жаль, хотелось его рассмотреть лучше. Может там есть какие-то вещи, которые помогут понять, где она находится и что ей делать дальше.
Девушка вернулась в комнату. Села спиной к стене и задумалась. Начала вспоминать тот день, когда она нырнула в эту чертову реку. Знать бы, даже за километр к ней не подошла бы. С другой стороны, незнакомец вообще дорогу переходил. Да и ныряла она с этого пирса многократно ранее. Странно все это. Может, эта аномалия какая-то двигающаяся? Сегодня в речке, завтра на перекрестке. А может, она умерла? Нырнула и ударилась головой? Да нет. Бред какой-то. Сто раз же там ныряла. Да и ничего она не почувствовала. Ладно. Пусть будет аномалия.
Из раздумий ее вывел голос: «Доченька. Моя бедненькая. Как же так?» Это был голос мамы. Может, она в коме? В больнице. Может и так, но что ей это дает? Как прийти в себя – непонятно.
В этот момент снова раздался какой-то звук. «Кто-то в воде», – догадалась Вероника. Она подскочила, выбежала на балкончик и стала всматриваться. Ничего не видно. И Луны, как назло, нет. «Прожектор», – вспомнила она. Схватила его и стала крутить им во все стороны. Наконец, появилась Луна. Где-то вдалеке она заметила барахтающееся тело. Кажется, это ребенок. И он плохо плавает. Она светила на него, но он не приближался. «Он утонет», – подумала она и побежала вниз по ступенькам. Открыла настежь дверь и бросилась в воду.
– Я плыву, я плыву, – кричала она ребенку. – Я тебя вытащу. Подожди минуту.
Наконец, она доплыла до него. Ребенок уже выбился из сил. Еще несколько мгновений, и он бы утонул. Он с силой схватился за ее голову и стал топить ее, пытаясь влезть на нее. Она знала о таком поведении утопающих, а потому ударила его слегка по лицу.
– Успокойся. Уже все хорошо. Я не дам тебе утонуть. Держись за мои плечи, я вытащу нас.
Ребенок успокоился, но молчал. Сил говорить у него не было. Впрочем, сейчас и не нужно было ничего говорить. Потом, как они доберутся до безопасного места, тогда и поговорят. Подплывая к берегу, Вероника замерла, а потом произнесла.
– Послушай меня внимательно. Находиться на берегу очень опасно. Как только мы доберемся до берега, нужно, чтобы ты вскочил и побежал в сторону Маяка. Видишь дверь открытую? Нам нужно попасть туда. Я очень не хочу тебя пугать, но в лесу живут какие-то монстры, и они могут нас съесть. Единственное безопасное место – маяк. Ты меня хорошо понял?
Мальчик кивнул.
– Замечательно. Сейчас выплываем и сразу бежим.
Наконец, Вероника добралась до берега и, почувствовав под ногами землю, тут же скомандовала: «БЕГОМ!!!»
Они побежали. Она старалась бежать сзади и подгоняла ребенка. Она уже видит зашевелившийся лес и отделяющиеся щупальца. Дверь пока еще довольно далеко. Это скверно.
– Быстрее! Быстрее беги!
Мальчику было очень тяжело. Он выбился из сил еще в воде, а теперь снова бежать. Но, кажется, краем глаза он тоже видел оживший лес, и это придавало ему сил.
Дверь приближалась. Но приближались и щупальца. Надо ускориться.
– Быстрее! Быстрее!
И в этот момент ее нога предательски подвернулась, и она упала на песке. Она видела, как ребенок добежал до двери, развернулся и смотрел в ее сторону. Вероника понимала, что теперь уже ни при каких обстоятельствах ей не добраться до двери. Щупальца уже совсем рядом.
– Закрывай двери, – прокричала она. – Закрывай быстрее.
В эту секунду она почувствовала, что что-то происходит. Краем глаза она заметила, как ребенок закрыл за собой дверь, и в это же мгновение она… открыла глаза.
Вероника находилась в реанимации. Вокруг врачи с изумлением смотрели на нее. Рядом была мама. Увидев, как ее дочь пришла в себя, она зарыдала навзрыд:
– Дочка! Доченька! – и кинулась обнимать ее.
Но врачи отстранили мать.
– Подождите-подождите. Надо ее осмотреть. Как себя чувствуете?
Вероника посмотрела на доктора.
– Пока не понимаю.
– Вы знаете, где находитесь? И почему?
– Видимо, в больнице. Но не знаю, почему.
– Что последнее вы помните?
– Маяк. Ребенка.
– Какой маяк? Вы были на речке с подругами.
– А… да. Была суббота, мы решили искупаться. Я нырнула с пирса. И все. Дальше не помню.
– Вы ударились головой и впали в кому.
– Понятно.
– Посмотрите за пальцами. Так. Хорошо. Еще раз. Вас не тошнит? Голова не кружится? Хорошо. Отдыхайте. Мама, у вас две минуты, и потом дайте дочери отдохнуть. Ей очень нужен отдых.
Мама села на кровать все еще в слезах и взяла дочь за руку.
– Господи, мы уже попрощались с тобой. Врачи сказали, что твой мозг не работал и нет шансов на твое возвращение. Мы отключили тебя от аппарата, поддерживающего твою жизнь. Я уже попрощалась с тобой.
– Я тут, мама, все хорошо. Теперь будет все хорошо.
Мама еще раз обняла Веронику и ушла.
«Хорошо. Наверное, это все был сон. Я была в коме и мне все снилось, – Вероника выдохнула. – Хорошо. Значит, нет никакого мальчика, который один остался на Маяке. Это очень хорошо», – не успев додумать мысль, Вероника провалилась в сон.
Ее продержали в реанимации еще пару дней. Чувствовала она себя все лучше и лучше. И вот наконец ее решили переводить в обычную палату. За ней приехала медсестра с креслом-каталкой. Вероника перебралась с кровати в кресло, и медсестра повезла ее к выходу. В реанимации были пару человек после операций. Они стонали, кряхтели, шевелили ногами и руками. И еще был один ребенок, который лежал совсем тихо. Проезжая мимо него, Веронику словно ударило током. Это же он! Это он! Ребенок из Маяка! Вероника замахала руками.
– Подождите. Подождите. Я знаю этого мальчика. Что с ним?
– Он в коме. Он упал с лошади на соревнованиях, – сказал подошедший к ней доктор. – Мы делаем все возможное, чтобы помочь ему.
Веронику увезли и поместили в палату. Кроме нее там была еще одна женщина. Отравилась чем-то. Ее уже скоро выписывали. Вероника не могла отогнать от себя мысль, что все происходящее на Маяке было правдой. Это ужасно. Значит ребенок там совсем один. Ему ужасно страшно.
В палату зашла медсестра и поставила капельницу. А затем сделала укол, и Вероника провалилась в сон.
Утром она подскочила. Надо идти в реанимацию. Надо идти к ребенку. Надо как-то ему помочь. Вероника попыталась встать, но сил еще было недостаточно. Она не могла дойти до реанимации. Тогда она вызвала медсестру и попросила привезти ей инвалидное кресло. Перебравшись в него, она устремилась к лифту. Возле него стояла какая-то женщина, врач, наверное.
– Как мне доехать до реанимации?
Женщина недоуменно посмотрела на нее, но ответила:
– На нулевой этаж езжайте.
– Спасибо.
Вероника вызвала лифт и поехала на нулевой этаж. Выйдя в коридор, она увидела, что он упирается в дверь с надписью «Реанимация». Вероника подъехала и постучала. Дверь открыл врач.
– Ого. Не думал, что увижу тебя так скоро. Что ты тут делаешь?
– Я к мальчику.
– Ну вообще у нас только родственники могут посещать реанимацию, но ты наша звезда. Хорошо так ты перепугала наших медсестер. Все думали, что ты умерла, а ты подскочила, как ужаленная. Ладно, заходи.
Вероника заехала в помещение и подъехала к ребенку. Она смотрела на его спокойное лицо и вспоминала, как он барахтался в воде, а потом бежал от щупалец к маяку. Сейчас, наверное, он там один сидит. Не знает, что делать. Плачет, наверное.
– Как его зовут?
– Ты же сказала, что знаешь его.
– Знаю его, но не помню, как зовут. Я же головой ударилась. Для меня это нормально.
– Его зовут Саша.
Вероника еще несколько мгновений провела рядом с ним, а потом поехала к врачу.
– Наверное мой вопрос вам покажется странным. Скажите, у вас тут никто не умирал совсем недавно?
– У нас тут часто люди умирают. Это же больница.
– Знаю, но вот прям совсем недавно. В коме. Никто не умирал?
– Было дело. Двое.
– Молодой парень и старик?
– А вы откуда знаете? Да. Молодой парень и старик. Одновременно умерли. Мы пытались обоих реанимировать, но не смогли. Парня машина сбила, а старик просто старый был. Заболел чем-то.
– Ясно. Спасибо. Можно я еще завтра приду?
– Да, приходи.
Вероника вернулась в палату. Ей предстояло обдумать все эти новости и понять, что можно сделать, чтобы помочь ребенку.
Итак, получается, что она вернулась потому, что ее отключили от аппарата поддержания жизни. Но не все возвращаются. А она вернулась. Почему? Может быть, потому что она была за пределами Маяка? А если отключить от аппарата, когда человек в Маяке, то он умрет? Да. Такое возможно. Надо, значит, как-то выманить ребенка из Маяка. Но как? Тут Вероника вспомнила, как слышала голос мамы. Почему она его слышала? А голоса врачей не слышала? Наверняка, мама держала меня за руку. Наверное, благодаря этой связи можно докричаться до человека в коме.
Каков план? Завтра утром я приду, возьму его за руку и расскажу, что ему делать. Далее отключу аппарат и все. Он жив. Все просто. А вдруг все не так, и я убью его?
Вечером пришла мама. Снова долго плакала и рассказывала, как она боялась и молилась. Приходили подружки. Тоже плакали. Они перепугались сильно тогда. Так во встречах и слезах прошел весь день. На следующее утро, после завтрака, Вероника снова попросила коляску и отправилась в реанимацию.
– А, это снова ты. Заходи.
Врач не подозревал, что задумала Вероника.
– Как Саша?
– Без изменений.
– Как вообще прогнозы?
– Никаких прогнозов. Медицина тут уже бессильна. Остается только ждать. И непонятно сколько. Может, день. Может, год. Может, двадцать лет.
– Ясно.
Вероника подъехала к ребенку. Взяла его за руку.
– Привет, Саша. Я не знаю, слышишь ты меня или нет? Меня зовут Вероника. Я тебя вытащила из воды и направила к Маяку. Помнишь?
Она чуть-чуть подождала, а потом продолжила.
– Ты упал с лошади и впал в кому. Сейчас ты лежишь в больнице. Я тоже там лежала. Тоже в коме. Потому мы с тобой встретились возле маяка. Сейчас я уже проснулась и у меня все хорошо. Я хочу попробовать и тебя разбудить. Но мне нужно, чтобы ты в точности делал все, что я тебе скажу. Тебе будет страшно. Очень страшно. Но если ты испугаешься – ничего не получится. Делай все так, как я говорю. Доверься мне. Хорошо? Сейчас подойди к входной двери и стой возле нее. Когда я тебе скажу, тебе нужно будет выйти из двери наружу на пару шагов и стоять там несколько секунд. Если за 10 секунд ничего не случится – забегай обратно в Маяк. Хорошо?
Вероника огляделась. Рядом не было никого. Все врачи и медсестры были в ординаторской за стеклом. Они их видят, но не слышат. Они довольно далеко, чтобы помешать, и рядом, чтобы в случае проблем стабилизировать состояние ребенка. Хорошо.
– Саша. Надеюсь, ты уже у двери? Давай я до считаю до 10, и после этого ты откроешь двери и выйдешь наружу. Десять. Девять. Восемь, – сердце Вероники бешено стучало. – Семь. Шесть. Пять. Четыре, – она понимала, что в случае провала ее могут обвинить в убийстве ребенка. Но она верила в свои рассуждения, – Три. Два. Один. Выходи.
Вероника досчитала еще до трех, потянулась рукой и нажала кнопку. Звук, отбивающий ритм сердца, прекратился. Сначала загалдели врачи. Засуетились. Первым бежал врач. Его глаза были широко раскрыты. В них читался ужас. Видимо, он начал осознавать, что Вероника своими руками отключила ребенка от аппарата, поддерживающего в нем жизнь. Его за это не то, что уволят. Его за это посадят. Как он мог довериться этой сумасшедшей? Он уже хотел схватить ее и оттолкнуть от ребенка, но в последний момент он замер. На него смотрел Саша и моргал глазами. Этого не может быть!
– Привет, Саша. Это я, Вероника, – сказала девушка, улыбаясь.
– Спасибо, что спасла меня, – сказал ребенок и улыбнулся.

ЧУЖАЯ БОЛЬ*

*Отрывок из книги «Семечко» — автор Глазунова Светлана.

Ирина шла, и сомнения терзали её. Желание извиняться казалось постыдной слабостью – хотелось спрятаться, забыться. Ей нужно было не просто прояснить ситуацию, она жаждала понять, что заставило так грубо обойтись с Кириллом.
Она вновь и вновь прокручивала в памяти тот момент, в её взгляде на него не было злости, лишь чисто чужая боль. Словно невидимая рука выжимала из неё наружу панику. «Что я сказала? Что стало тем спусковым крючком? – лихорадочно думала она. – И Зинаида?.. – резко переключилась Ирина. – Как она?»
Внутри у Ирины звенел тонкий, едва слышный голос – точь-в-точь хрустальный колокольчик «Это не просто грубость. Это удар по чему-то живому, по незаживающей ране… Ужас! Что я наделала?!» – она закусила губу до боли, в смущении опуская голову.
Дом был уже близко, но внутри всё кипело. Она не могла просто отступить, списать всё на дерзость незнакомца. Тихий внутренний голос настаивал: «Его маска – это крепость, которую он отчаянно защищает, потому что внутри – одни руины». Мысль, что ему может быть нужно и её участие, пугала и манила одновременно.
Рядом грузно шагал Павел Петрович – непоколебимый практик, ас протоколов и чётких формулировок, чувствовал себя сбитым с толку. Будто в чёткий чертёж его жизни вписали абсурдный, бессмысленный иероглиф. Староста ощущал вихрь чувств, хаос в голове. Он не мог разобрать завалы собственного прагматизма. Каждый его тяжёлый шаг отбивал такт возмущённым вопросом: «Я готов для неё на все… – бушевало в нём неподдельное раздражение, – укрыть от ливня, защитить от палящего солнца, лишь бы она улыбалась своей лучезарной улыбкой! А теперь? Зинаида, почему ты так рискуешь? Нами! Авантюристка…» Он откашлялся, сопротивляясь накатившему страху.
Всё вокруг будто заволокло туманом. В эту минуту Павел Петрович ощутил себя потерянным кораблём, который швыряет по волнам бушующего моря. Всю дорогу он мысленно спорил с Зинаидой, не думая о постояльце – та драма казалась ему детской выходкой. И вдруг забытое чувство кольнуло его, острое, как колючий плющ. Сердце Петровича сжалось в тиски, когда он осознал то, чего не должно было случиться. Он боялся впервые за годы придать этому значение, ненароком выдать себя.
«Просто я устал!» – убеждал он себя, выпрямляясь и стараясь идти уверенной походкой, не сбивая темпа.
Павел Петрович и Ирина молча дошли до её крыльца и кивнули друг другу – не «до свидания», а «мы что-то поняли, но не можем вымолвить». Этот путь показался им длиннее всей прежней жизни. Тень Павла Петровича медленно растворилась в переулке, унося тяжёлый груз ненайденных ответов. Ирина ещё долго стояла на крыльце, вглядываясь в ту темноту, куда он ушёл. Расставание стало облегчением. Оба жаждали остаться наедине с тишиной, оглушившей эхом чужой боли.

МИР КИРИЛЛА

Тишина, опустившаяся в саду после отъезда гостей, была густой и звонкой, как хрусталь. Воздух, ещё недавно наполненный распрями, теперь застыл, тяжёлый от невысказанного.
Зинаида Степановна обернулась к скамейке, где под её любимым пледом замер недвижимый силуэт Кирилла. Её руки слегка дрожали, но не от холода. Несколько томительных минут женщина провела, скрывшись за ветвями старой яблони, пытаясь унять собственное смятение. Воздух был густым и сладким от запаха увядающего жасмина и горьковатого дыма от костра.
Зинаида Степановна вышла к нему, несла ему стакан воды – маленький кристалл надежды в этом море невысказанного.
Ей было неловко и больно за драму отравленного вечера, за ту пропасть, что легла между ними невидимой, но ощутимой гранью. Но пройти мимо она не могла – единственным якорем стала простая человеческая поддержка.
– Кирилл, как ты? Я могу присесть? – голос Зинаиды Степановны прозвучал приглушённо, растворяясь в ночной прохладе.
Но Кирилл не ответил и даже не взглянул на неё, продолжая неподвижно всматриваться в полумрак сада. Казалось, он даже не заметил приближения Зинаиды Степановны. На лице Кирилла застыло отрешённое спокойствие, словно он был где-то далеко – не здесь и не сейчас, за пределами этого мира. Он не шелохнулся, даже когда Зинаида Степановна подошла ближе.
Минуты тянулись, наполненные шёпотом листьев и собственным громким стуком сердца. Хозяйка не настаивала, терпеливо ждала ответ, любой намёк, чтобы понять, что с ним происходит.
Наконец Кирилл будто очнулся и заметил стоящую рядом женщину. Её силуэт показался смутно знакомым. Он был так далёк, погружён в вихрь бесплодных мыслей, что не сразу понял, кто это. С трудом вынырнув из этого состояния, гость едва заметно кивнул, указывая на свободное место рядом.
Зинаида Степановна присела на краешек скамейки, бережно протягивая стакан.
– Хочешь поговорить о том, что сказала Ирина? – произнесла она, протягивая воду. Кирилл без тени смущения медленно повернулся к хозяйке и взял стакан. Сделав несколько глотков, он неожиданно произнёс:
– Зинаида Степановна, я никому ничего не должен что-то доказывать, – отставил недопитый стакан в сторону. – И понимать меня совсем не обязательно! – воскликнул Кирилл, поднимаясь, но с какой-то новой, родившейся в нём силой. Он стремительно скинул с себя плед и резко бросил его на спинку скамейки.
Зинаида Степановна, скрывая свои чувства, в душе была рада этому оживлению. Ей казалось, что если Кирилл немного разозлится, то ему это пойдёт только на пользу.
– Хорошо, ты прав! – быстро откликнулась она. – Ты абсолютно прав, и никому ничего не должен! – утвердительно ответила Зинаида, глядя прямо в глаза Кириллу. – Я вот тоже никому не должна, однако люди приходят ко мне по разным причинам и, если в моих силах, я оказываю им помощь. Разную помощь.
– Тогда в чём же вопрос? – Кирилл непонимающе посмотрел на собеседницу, задумчиво перекатывая в руках прохладный стакан.
– Ну хорошо, я всё понимаю. Ирина – совершенно незнакомый тебе человек, но мне ты можешь объяснить, зачем ты приехал в мой дом? – Зинаида сделала паузу. – Мы можем прояснить наши отношения, иначе получается, что я, в свою очередь, тоже тебе ничего не должна, но ты ведь здесь!
Зинаида Степановна выжидающе и с явным укором посмотрела на молодого мужчину. От её проницательного, внимательного взгляда было сложно что-либо утаить.
– Да, вы правы, пора объясниться, – допив залпом остатки воды, Кирилл поставил стакан рядом с собой на скамейку и начал свой рассказ.

РЕЙС ДУШАНБЕ — МОСКВА ОТМЕНЕН

Посвящается сотрудникам
СВР России и их семьям.
2005 год.

Она открыла его чемодан и сразу насторожилась. Вместо яркой кураги, душистого инжира и огромного изюма перед глазами был песок. Много песка. Он покрывал смятую, впопыхах собранную одежду, стоптанные высокие ботинки, кепку и балаклаву. Повезло только маленькому блокноту, что лежал в стороне и был аккуратно завернут в прозрачный пакет. Вопрос «Где ты был?» остался без ответа. Вдруг на боку чемодана она заметила бирку аэропорта вылета. В ее голове зашумело, и по песку разлилась река слез тоски, горя и ужаса.
«Что по прилете сразу бросилось в глаза: полнейшая нищета, грязь, на дорогах там и тут выбоины, быт абсолютно не налажен, пыль кругом и стоит постоянная вонь от нечистот. Живут очень бедно, много попрошаек: стоят на проезжей части, сидят там же, их объезжают, некоторые из них калеки. Побирушки, мальчишки или девчонки, очень навязчивы: бегут за машиной (скорее всего рядом с машиной, держась за дверцы), руки, ноги, лица – грязные. Женщины, в основном, ходят с закрытым лицом, но встречаются и с открытыми лицами, их одежда имеет или черный, или белый, или синий цвет».

Как обычно, в 8:30 он был уже в своем рабочем кабинете. До этого успевал сходить на пробежку или в бассейн. На все всегда хватало сил, времени и желания. «На пенсии отоспимся», – бодро произносил он свой девиз. Сообщение о предстоящей командировке было воспринято им с пониманием необходимости поездки и чувством готовности выполнить свой долг. Все переживания, раздумья и треволнения он мысленно делегировал женской половине человечества. Теперь главным было рассказать все семье так, чтобы минимизировать обмороки и слезы, и начать собираться.

Жены разведчиков – это особая категория людей, о которой написано, наверное, слишком мало, недостаточно. Ведь сложно представить, сколько волнительных дней и бессонных ночей им приходится проживать. И никто не учит их этой жизни, не готовит на специальных курсах. Эти женщины сами, интуитивно, с любовью, заботой и нежностью учатся окружать своих мужей теплом, добротой и лаской и при этом в двойном, а, может, даже и в тройном размере, чтобы компенсировать колоссальные рабочие нагрузки. Им достается не только гордость за достижения супруга, но и ежедневные переживания по поводу, а иногда и без, от знания или незнания текущих трудностей, о которых остается только с волнением догадываться. Быт, заботы, дети – всегда и всему они готовы уделять свое внимание, и это их героический фронт, без которого сложно представить спокойное сердце разведчика.
– Меня направляют в Таджикистан, моя хорошая, – как можно ласковее и как будто обыденно произнес он, – буду потихоньку собираться.
– Когда ты улетаешь? Мы же…
Продолжать она не стала. Она понимала, что четкие планы – это некие мифические существа в их жизни. Приоритеты были расставлены давно и незыблемо.
И уже совсем скоро зацелованная и заплаканная она стояла с дочерью на пороге квартиры и провожала мужа.

Возможность позвонить домой появилась у него не скоро и единственный раз. Он был рад, что ему удалось разговаривать спокойным голосом и не добавить жене лишних тревог. Он никогда не позволял себе говорить семье о каких-либо деталях. Святость служебного долга выкристаллизовалась в его душе мгновенно, в те самые секунды, когда он поставил свою подпись на первом контракте со Службой. Но! Сейчас впечатлений было так много, они были такими сильными, яркими, гнетущими, бередящими душу, вызывающими и гнев, и жалость, и непонимание, и оперативный азарт, и желание выжить и выбраться из этого кошмара, что тут же наполнили и переполнили его сердце. И он начал писать. Блокнот одновременно стал его отдушиной и могилой для переживаний, которые растворялись в маленьких округлых буквах и ровных строчках.

«Живут в каких-то хибарах, чаще в заброшенных, разбомбленных домах, во дворах этих домов живут куры, коровы, отары овец. Канализации нет. Если послушать город, то из многих-многих мест несется пение, читают с минаретов муллы, а утром полуживые идут кто куда.
Отдельное слово о машинах: грузовые машины (много наших старых ЗИЛов) разрисованы, по всему периметру снизу висят цепочки, на концах которых приделаны какие-то бляшки, при езде все гремит. Легковые машины разнообразные, есть латаные-перелатаные, даже модель определить трудно. Трафик совершенно удивительный: светофоров нет нигде, люди, машины, велосипедисты куда-то тащат арбы, и все это движется в хаотическом порядке. При этом много вооруженной до зубов полиции.

8 числа был толчок примерно в 5 баллов. Основное землетрясение случилось рядом, в Пакистане, где завалилось девятиэтажное здание».

Дни сменялись ночами. В Москве стало холодать. Она одевала дочку потеплее и шла гулять. Это помогало отвлечься, представлять, перебирая в руках осенние листья, что скоро его командировка закончится, и гулять можно будет уже втроем. Дочка, стоя рядом с ней, по привычке тянула вверх обе руки, чтобы родители, как раньше, ее приподняли, но пока находила только одни руки, мамины.

«Интересно. Некоторые из местных дома моют овощи и фрукты в марганцовке, от этого их ногти выглядят, как накрашенные.
Который день подряд вызываем фирму, которая занимается разминированием перед копанием территории. В старых колодцах находим снаряды, гранаты от подствольников и т. д. Сотрудники этой фирмы относятся к нам очень хорошо.
Раз в неделю дует такой ветер, что поднимается сильная пыль, гор не видно. Пыль проникает везде. Не зря они постоянно носят большие платки, в этих случаях закрывают лицо и дышат через него, одни глаза зыркают.
Любопытную развлекуху придумали себе местные – это запускание воздушных змеев. Утром и днем этим занимаются дети и подростки. Очень много разнообразных, красочных, сделанных из полиэтиленовых пакетов змеев наполняют небо над городом. Когда хороший ветер, змей уходит высоко-высоко в небо. Вечером же этим занимаются взрослые дяди, устраивая при этом довольно азартную игру, порой проигрывая овец, скарб, место жительства».

В детском саду у дочери началась подготовка представления к Новому году. Дни стали проходить в круговерти репетиций, примерок костюма, на пошив которого был пущен весь старый тюль. Дочь с энтузиазмом учила стихи про подарки маме и папе, праздник у елочки, Дедушку Мороза. Она не видела, как за одобряющей улыбкой мамы тихонько плакала ее измученная ожиданием душа.

«Проезжая на машине, часто видел: на открытой местности стоят большие полуоткрытые военные палатки, а в них длинные деревянные столы и длинные лавки. Оказывается, это школы. Детей очень много, на переменах играют в такие же игры, как и наши дети.
О муравьях. Вроде как наши, но раз в 10 больше, лапки расположены буквой «г», задняя часть поднята по отношению к туловищу на 90 градусов, а бегают, как угорелые, на этих ножках.
Сегодня провожали товарища на Родину, приехали в международный аэропорт, встали на улице, внутрь не пускают. Пора идти на регистрацию, как вдруг приезжает куча вооруженных на американский манер людей и людей в штатском. Тех, кто был внутри аэропорта, заблокировали, тех, кто на улице – заставили убрать машины. На крышах появились снайперы, в небо взмыли истребители. Оказывается, из Пакистана прибывал местный лидер. Потом народ ринулся в аэропорт, при этом, чтобы войти внутрь, всех мужчин обыскивали вручную, по-взрослому.
Экватор командировки – начинает вспоминаться дом, семья».

Новый год приближался с катастрофической скоростью. И чем ближе был праздник, тем отчетливее она ощущала желание быть рядом с мужем в этот день и в праздничную ночь, нежно, а может быть, даже где-то по-детски прижаться к нему, почувствовать его мужественное и крепкое плечо. Дочь все чаще стала говорить, что очень скучает по папе и грустит. Подкупать ее хорошее настроение помогали мандарины и шоколадные конфеты, которые покупались на рынке. Сначала они украшали елку, а потом плавно перебирались в ее ладошки.

«В городе есть местный «кислый» рынок, большой микрорайон с немереным количеством палаток. Там можно купить все – продукты, оружие, сувениры, одежду, наркоту. Но идти туда нельзя, потому что можешь выйти оттуда в одних трусах. Воров, попрошаек, побирушек там великое множество. А «кислым» он называется потому, что вонь стоит неимоверная, как от трех общественных туалетов сразу, в смысле, вместе.
Обещал жене привезти сухофрукты, называется…

Время от времени где-то взрывают, где-то стреляют. Милитаризация страны просто огромная. Сегодня в 3:30 утра так рвануло, потом стали летать вертушки.
Последний раз пришлось ехать в город, чтобы подтвердить свой вылет. Если этого не сделать, то в самолет можешь не попасть вне зависимости от того, есть ли билеты, заплачены ли деньги и обозначена ли дата вылета.
Все! Надоело описывать эту «экзотическую» страну с ее обычаями. Хочу на Родину!»

Все было готово к его встрече. Для застолья у соседа были «заказаны» табуретки, чтобы гостям было, на чем сидеть. Она захотела уточнить, когда ожидается посадка самолета, и позвонила в справочную. Ей ответили, что рейс «Душанбе – Москва» отменен. Как и почему, неизвестно.
Она не находила себе места уже несколько часов, периодически подставляла лицо под ледяную воду, пытаясь остановить все новые и новые слезы, но им не было конца. Были включены телевизоры во всех комнатах и на разных каналах, чтобы не пропустить ни одной маломальской новости. Телефон молчал.
В дверь позвонили. Она наскоро вытерла глаза, на ходу обдумывая, брать табуретки или все-таки отказаться. На пороге стоял ОН и счастливо улыбался.

10 часов назад.
Сидя в аэропорту, он наконец-то услышал заветные слова: «Пассажиров рейса «Кабул – Москва» компании «Афган-эйрлайнс» просим пройти на посадку».
Он летел домой.

*Основано на реальных событиях.

«СКАЗКА ЛОЖЬ, ДА В НЕЙ НАМЕК…»

Саша проснулся ночью от холода. Окно открыто нараспашку! Весь в розовом сиянии, влетел Ветер с головой Барби и протянутыми вперед руками, схватил Сашу с кровати и унес в розовый замок, где бросил на кровать досыпать. Оставшись один на один в чужом пространстве, в чужом плену, с чужими планами на его жизнь, наш Герой оробел. Что делать? На него свалился тяжелый сон. Утром Сашу разбудили звонкие, визгливые голоса. Открыл глаза и увидел много маленьких, розовых куколок Барби, они бегали по розовой комнате с розовыми стенами, шторами, мебелью и веселились. Когда увидели, что Саша проснулся, закричали:
– Ты наш!
Саша почувствовал себя игрушкой. Потом они принесли ему завтрак на розовом подносе. Молодой человек в ужасе увидел на подносе розовые пряники и розовое желе.
«Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается». Дни шагали, недели, месяцы? Над Сашей в воздухе носился один вопрос: что делать? Однажды, потеряв терпение, Герой закричал: «Почему я здесь?» И услышал из своей груди полудетский, но уверенный голосок: «Медитируй!»
Саша уже ничему не удивлялся, осмотрел комнату. Увидел розовый (пусть уж розовый) ковер на розовом полу, а на столе стояли розовые свечи в изящных розовых подсвечниках. Подвинул ковер к кровати... Так безопасней. Расставил вокруг свечи в подсвечниках... А как зажечь? Опять этот голос изнутри:
– Бери одну свечку и иди в зал. Там всегда свечки горят, а на полу нижней частью свечки ставь метки, чтобы не заблудиться.
Саша схватил свечку и дернулся, чтобы бежать...
– Не суетись! «Тише едешь, дальше будешь!»
– Хорошо, – согласился Герой.
Ему пришлось пройти несколько комнат, чтобы попасть в зал. Метки ставить не забывал и легко назад вернулся. Зажег свечки, сел в позу лотоса и попал в измененное состояние. Когда услышал голоса, подумал, что Барби, но нет, голоса, а потом и беготня слышались из его тела.
– Вы кто? – разволновался Саша.
– Мы твои человечки.
– А почему я раньше вас не слышал?
– Тебе было не до нас. Друзья, поиски себя на стороне.
– На какой еще стороне?
– На любой. Только бы в себя не заглядывать. Сказку читал «Принцесса на горошине»?
– Читал в детстве.
– И ничего в ней не понял. Ты и есть тот принц из сказки.
– И сколько вас таких умных?
– Двадцать четыре.
Саша присвистнул...
– Радуйся. Было бы два, был бы ты шизиком. Лучше давай, бегай вместе с нами. Будем думать, как отсюда выбраться.
– Я же умные книги читал.
– Книги хорошо, но это чужая рефлексия. Хотя бы школьные сочинения на темы из книг писал.
– Ну, ты и злой.
– Не придирайся и не перекручивай. Я строгий. Команда у тебя отличная. Будем твою голову на место ставить. Молодец, что до нас поднялся. Давно пора побегать с нами. Вот теперь принцесса Барби увидит, что ты пробудился, ты ей не нужен. Скажи ей только: «Я осознал». Да, ты должен знать, что нас всех Осознанками зовут.
– И тебя?
– И меня. А ты живешь с собой рядом, а в себе жить не пробовал? Просыпайся. Увидимся в медитациях и рефлексиях.
Саша открыл глаза. Проснулся дома…
«Мир прекрасен в любую погоду.
Снег ли, дождь ли, трава за окном.
А ведь я стихи раньше писал!»
Саша Дунаев
Ирина почти бежала на работу, как ее окликнули:
– Ира, привет! Куда бежишь?
– Привет, Галь! Да вот нужно оплатить Сашке в институте за семестр и на работу не опоздать.
– Саша школу закончил? Поздравляю! А ты как?
– Потихоньку. Потом, звони. Пока.
– Пока.
Вечером Ирина показала сыну бумаги об оплате учебы.
– Мам, я же говорил, не пойду, – категорично заявил Саша, – я уже работаю в Орифлейме. Таких денег я нигде не заработаю.
– Так работай и учись. Несет тебя в эту пирамиду! Институт – будущее.
– И что? Лучше помогла бы косметику распространять.
Ирина поставила перед сыном на обеденный стол тарелку с куриной грудкой, салат и ушла в комнату. Самой есть расхотелось. Устало легла на диван, мысли путались: «Деньги и документы забирать не буду, может, достучусь до него». Путаница из мыслей в клубок не закрутилась. И то хорошо. Хотелось покоя. Как-то в церковном журнале она читала, что в Англии игрушки ребенка к четырнадцати годам сжигают, так отделяют от материнской духовной пуповины. Да… к семнадцати-то точно ответственность за себя ребенок несет сам.
В жизни Ирины все складывалось так, как будто она пришла в эту жизнь, чтобы усвоить урок смирения. Волевые решения возникали из поступков. Если от нее что и зависело, то только набраться терпения и доверять Богу. Ребенок маленький, а тут заболел отец. С мамой они развелись несколько лет назад, и Ирина, как единственная родственница, за ним ухаживала. Ушла из научно-исследовательского института на удобный график. Когда-то училась в училище на парикмахера. Муж не выдержал такого напряжения и уехал в свой провинциальный городок. Потом заболела мама. Болела долго и тяжело. Мама! Мамочка! Никогда и никого в ее жизни ближе не будет! Как ни берегла, ни лелеяла... Осталась с маленьким сыном. Суета загоняла в состояние загнанной лошади. Домашняя работа, дача, четырехлетний сын, работа. Со стороны видится Ирина устремленной, в душе – автомат. Кто ее учил выживанию? Казалось, это уважение к памяти родителей – все сохранить, как было при них. Это сейчас мы думаем, что любовь к себе закрывает все вопросы, а тогда наследство родителей – ответственность детей. Не было такой мысли продать дачу, найти няню для ребенка. Это понималось, как предательство. А смышленый малыш выхватывал своими зоркими глазами тени. Что он мог понять в нелегкой судьбе мамы? Он видел, что на него времени мало. Саша игрался, а Ирина, замкнувшись, молча делала нескончаемую работу. Не получалось привлечь сына и сказать ему: ничего, сынок, прорвемся? Не в этот ли момент препятствие преследует, и появляется первая отстраненность в отношениях? Тени, тени. Света без тени не бывает.
Скатерть-самобранка в сознании ребенка с трудолюбием не связана. Привык с малых лет получать все, что нужно. Когда-то в крестьянских семьях с трех лет детей посильно для них втягивали в хозяйство. Ведь видел Саша, что, несмотря на занятость мамы, и банок на зиму накрутит, и свежая приготовленная еда на плите. Бьющая ключом энергия, вот она та самая скатерть-самобранка. Стели ее на стол, сам накроется.
– Ты не работаешь инженером. Зачем меня заставляешь учиться? – крикнул Саша из кухни. «Аргумент. И основание для аргумента – заработок. Дальше только вопросы. Ладно. Потом вникну, чего он боится, но, скорее, будет махать перед носом своей категоричной «правотой». А сейчас в ванну, налью полную ванну воды, сделаю пену до потолка! Расслаблюсь».
– Мам, ты скоро? Ванну надолго не занимай.
Вода умиротворяла. Одна в этом маленьком пространстве. Блаженство. Поток мыслей становился слабее, слабее. Пространство расширялось. Море. Пена. Накинула махровый халат и всю нахлынувшую безмятежность: берег, морские волны нанесла на лист А3. Много пены – белил, взлетавших выше середины листа. Солнце третий план, но цветов, оттенков у красок много, только они немного темнее. Пусть радуют глаз. Покой в движениях. Отошла подальше, замерла перед рисунком. Вот бы это состояние растянуть до утра!
Саша душ принимал недолго. Потом приготовил новые джинсы, кроссовки, футболку с принтом, изображающим какого-то джазового певца. Утром вышел из подъезда импозантный молодой человек.
Директор среднего звена Орифлейма курил у входа, увидел Сашу и воскликнул:
– О! Как наши сотрудники выглядят!
– Как?
– Успешными. У такого всю продукцию раскупят.
Саша улыбался. Он взялся за ручку двери… Выше среднего роста, с большими серыми глазами, готовыми впитывать все, что перед ними открывалось. А открывался холл офиса с уютным ремонтом. На диванах сидели люди, больше юнцы, у стойки ресепшен стояли девушки, за стойкой сидели девушки. Все мило и непринужденно улыбались, приветливость освещала перспектива больших и легких денег. Она, перспектива, «ошивалась» на задворках офиса. А разве не счастье, что нет здесь строгих родителей, вечно что-то требующих учителей. Свобода! В притче про мышонка тоже свобода, где мышонок радовался знакомству с кошкой, потом побежал рассказать маме, а мама испугалась. И Ирина боялась. Она знала, что такое пирамиды. Если институт учит учиться, то пирамида погружает в нездоровое безделие. Сын с головой кинулся в омут, появились новые друзья, общие цели и что-то похожее на доверие. В суете не заметил, что офис загородил потоки лучей солнца. Суета в жизнь ничего хорошего не приносит. Омуты сменялись и каждый следующий глубже и трясинестей. Границы Саша выстроил жесткие. Слова маме сказать не давал.
Ирина все чаще стала слышать из его общений по телефону:
– Ты съела пол яйца за день? А сколько отжиманий? Двести? Я съел побольше, чем пол яйца, зато у меня триста отжиманий.
Новое увлечение сына – новые страхи. Появилась тревожность, но жизнь идет, и устойчивая потребность быть в форме не давала опомниться. У нее свои «омуты»: итальянский, танец живота. Язык учила и в перерыве между стрижками танцевать ходила в клуб. Стройная, изящная блондинка с синими глазами, деятельная и жизнерадостная от природы смаковала движения турецкого танца. Мягкость и нежность нерастраченной женственности прорывались обаянием. Харизма возникала из собственного «пепла». И… появился Он, свободный от жены и детей, но с мамой. Мама болела, требовала внимания, теперь и внимания Ирины. Сама Ира поддержки не дождалась. Хотелось дружбы. Дружба у него с мамой. С Сашей не общался. Почувствовала себя третьей лишней и из отношений ушла
Саша худел. Мышечная масса становилась все тоньше. Что происходит? Потом он перестал общаться с друзьями, сидел дома а, если выходил, приносил книги. Рецензии на полях делал карандашом, подчеркивал ручкой. Так появилась книга Брайана Трейси. Особо выделил: «Чем я могу вам помочь? Что я могу сделать для вас?» «Витамины для ума» Джима Рона. Исписаны почти все страницы, много предложений подчеркнуто. Вот что писал Саша. «Я пишу. Я просто пишу. Я вижу это. Я пишу». «(Дисциплина). День расписывайте заранее». «Успех – желание, дисциплина». «Говори правду. Истину не спрячешь…» Книг приносил много. Разные авторы, разные направления. Бизнес, философия, классическая литература.
Правильное видение не может возникнуть из ниоткуда. Это черты экзистенциального интеллекта. Я лет с четырнадцати знала этого мальчика, видела, что он умен, но не знала, что настолько. Таким ребятам не всегда понятно, как нужно поступать, им нужен проводник по социуму, иначе проявятся, как пошло. К себе медленно возвращался, вот только здоровье подорвано.
Ирине сказал, что у него панкреатит и нужна диета. Диету назначил себе сам, а когда понял, что физически себя загнал, хотелось срочной помощи от врачей: «Мне помощь нужнее!» Крик о помощи повис в воздухе. Стал понимать, что дом – опора.
Вера к маме медленно подрастала, но срывы и претензии были, в его состоянии не получалось по-другому. Хватало сил и на это у мамы. Мама рисует. Это ее досуг, могла различать цветовые оттенки так необходимые для понимания гибкости характера. Свет рождает их много. Сильными выходят люди из искусства. Искусство учит мыслить. Искусство знает путь к себе. Вот она, сила. Неподдельная, неподкупная. В одной квартире два самых близких человека, мать и сын, и непроходимая граница. Он отдельно. Она наблюдает…
В притче про Икара из древнегреческой мифологии говорится, как его отец Дедал изготовил крылья из перьев и воска, предупредил Икара, что нельзя лететь близко к Солнцу. Икар, возбужденный полетом, летел все ближе и ближе к Солнцу. Воск растаял, крылья развалились, и Икар упал в море и погиб.
Мама видит, чувствует, понимает. Как вмешаться?
«Мы думаем, что становимся умными, когда мы читаем. Может, найти свойство?» Творческий подход, исследовательский. Увы! Практика – самое трудное, важнее и теории, и философии, и методов. Все в купе – подготовка, и Саша готовился.
Хаос в стране в девяностых... Вопросы А. И. Герцена и Н. Г. Чернышевского «Кто виноват?» и «Что делать?» искали ответы. Молодежь не ждала. Сколько наших дорогих детей подхватило игры похудений, чтобы быть похожими на западных моделей? Как больно!
«Болезнь наступает. Я должен жесточайшим образом все контролировать. Моей воли недостаточно, потому что течение болезни стало совершенно неподвластным». Лист с этим текстом Ира увидела среди книг Саши, когда их протирала. Она вскрикнула, схватила телефон, позвонила Гале. «Только бы взяла трубку».
– Алло!
– Галя, у меня беда. С Сашкой плохо. Наткнулась на его записку, – всхлипывания не давали говорить.
– Сейчас приеду…
Через полчаса прозвенел звонок в дверь.
– Покажи, – Галя влетела в квартиру, на ходу сбрасывая кроссовки и куртку.
Ира подала бумагу.
«Моей воле завидуют многие, но ее направление в данный момент занято лишь одной бедой. Все может очень плохо закончиться и резко. Болезнь начала быстро прогрессировать. Поджелудочная работает все хуже. Я не спал две ночи. Неужели меня ждет еще одна бессонная ночь? Я страдаю. Я схожу с ума. Я страдаю. Почему сон не возвращается ко мне? На солнце не могу находиться. Я чувствую: это начало конца».
– Давай искать в интернете клинику, вызывать врача. Вот послезавтра. А у тебя тоже? Раньше нет? Потом нужно китайскую поискать. Их упражнения восстанавливают внутренние органы.
На следующий день на столе лежало письмо.
«Пишу это письмо на случай, если со мной что-то случится.
Не бросай жить. Храни в сердце надежду на лучшее будущее и проживай настоящее, как умеешь, не горюя, помня о прошлом.
Я горжусь тобой, и я рад, что получил жизнь именно от тебя...
Я рад, что увидел такой образец – образец нравственности, отзывчивости, преданности, верности, честности, готовности жертвовать собой ради любимых и родных; порядочности. И даже если на секунду представить, что Бога нет (а его может в действительности не быть), то через тебя я обрел веру в него, через тебя и твои действия по отношению ко мне, я видел Его Светлый Образ. Запомни, что даже если этим бытием все заканчивается, то ты сумела подарить мне драгоценные эти мгновения, и в них я временами был счастливее многих.
Возможно то, что произошло со мной, – рок судьбы, в коем есть высшее предзнаменование или, наоборот, нелепая случайность, но не вини себя. Я был чересчур горд, когда обвинял тебя (но в этом лишь проявилась моя попытка заглушить боль и неудовольствие). Сердцем и умом я всегда знал и чувствовал, как ты дорожишь мной. За эти обвинения прости меня и улыбнись своей красивой улыбкой. Жизнь непредсказуема, тебе это известно, и каждый миг ее подчинить своей воле не в нашей власти. И, если души существуют, то моя душа при первом позволении найдет тебя…
Мам, готов был ночами сидеть и обнимать тебя. Надо было мне чаще делать подобное. Все осознаешь в последний момент. Может, ты меня не увидишь, а я приду, усядусь рядышком с тобой и обниму, пока ты будешь вытирать слезы со своего лица. Долго не плачь. Все во власти природы. Природа бросает свой жребий. Загадаешь, а он упадет другой стороной.
Твой сын Александр (имя прекрасное вы дали мне).
Вечно твой. Всегда. Везде…»

ЗАГАДКА БАЛТИЙСКОГО МОРЯ

Всю свою жизнь я мечтала о незабываемом путешествии, о котором можно рассказывать, передавая историю из поколения в поколение. За свои 29 лет мне удалось побывать в Туапсе, Казани, Саранске, Санкт-Петербурге, Москве, поколесить по Нижегородской области. Небольшой список, но каждое место оставило след в памяти и сердце. Но однажды в мою жизнь вошел город, который затмил все, что я видела ранее, влюбил в себя и наполнил жизнь невероятными событиями и красками. Таким местом стал для меня Калининград – город, где солнце жарче, чем в южных городах, а море опасно и непредсказуемо.
Впервые я побывала там в 2023 году. В городе была теплая осень, природа демонстрировала свои самые яркие краски, пели птицы, а в душе бурлил интерес побывать в каждом уголке. Сам Калининград казался наполненным солнечным светом, а на улицах кипела жизнь, но совсем не похожая на мой родной город, казалось, что здесь все так спокойно, размеренно. Никто никуда не спешит, люди в автомобилях неторопливо ездили по дорогам, царила атмосфера умиротворения и гармонии. В этот момент казалось, что в душе воцарился мир, улеглись все переживания, внутренние конфликты остановили свое противостояние. И я уже не шла по обычной улице, а будто плыла по волнам тихой гавани размеренной жизни.
В 2024 году путешествие состоялось жарким летом, когда в город хлынула волна туристов. Все популярные точки были забиты людьми, казалось, что спокойствие покинуло Калининград. Но нам удалось найти место, куда я бы ходила каждый день, просто чтобы насладиться моментом. Это был Ботанический сад Балтийского федерального университета имени Иммануила Канта – зелёная зона в Ленинградском районе Калининграда, объект культурного наследия регионального значения. А сколько там редких и невероятно красивых растений, какой чистый и свежий воздух. Поразило, что в таком уникальном биоразнообразном саду с аллеями, прудом с уточками, виноградной аркой, беседками, цветниками, садовыми качелями, на которых можно засесть на целый день, любуясь гармонией ярких красок и запахов растений, так мало людей. Однако данный факт не мог не радовать. Считаю, что в каждом городе должно быть такое место, где человек сможет отдохнуть от толп людей, туристов, от самого города, и просто наполниться спокойствием.
Величие Калининграда поразило меня и своей архитектурой. Эти невероятные замки, форты, храмы, знаменитый Кафедральный собор, исторические памятники, музеи, размещенные в старинных зданиях, сочетаются с современными домиками, построенными под старину, выставками, современными музеями. В 2025 году мне удалось побывать в Калининградском областном музее изобразительных искусств, который расположен в здании бывшей Кёнигсбергской биржи – памятнике архитектуры XIX века. Это одно из самых значимых культурных учреждений Калининграда, находящееся в историческом центре города. Нам удалось попасть на невероятную выставку, посвященную сказочнику Эрнсту Теодору Амадею Гофману. В 2024 году мы посетили Калининградский областной историко-художественный музей (ГБУК «КОИХМ») – старейший музей региона, а также посетили и знаменитые Кафедральный собор, Музей Мирового океана и прочие достопримечательности не только самого Калининграда, но и области.
Более впечатляюще то, что этот город объединил два сердца воедино. При первой встрече с моим будущим мужем в 2024 году было удивительно узнать, что мы оба очень любим этот город. В итоге с той встречи для нас стало традицией в отпуск покорять новые горизонты Калининграда и области, посещать любимые места и гулять по морю.
Еще более невероятным стало то, что мой любимый рок-исполнитель, оказывается исполнил песню про этот город, о чем я узнала только в 2025 году. Из исторической справки: «В 2022 году лидер рок-группы «Кукрыниксы» Алексей Горшенёв записал песню «Калининград». Забавно, потому что эту группу я слушаю со школьной скамьи. Так один город покорил мое сердце, и мы стали связаны общими маленькими моментами жизни.
Когда я уезжала из Калининграда после своего первого путешествия, мной была приобретена небольшая, тоненькая книжка про этот город. Вернувшись домой литературное произведение было прочтено за два вечера. На страницах хранились и исторические справки, и забавные факты, и страшные события военных лет, и многое другое, что впечатляло до глубины души. В следующие года я также с радостью покупала различные книжки с легендами и морскими байками и даже детские рассказы о преданиях старого маяка и о Куршской косе. Все эти произведения казались мне пропитанными захватывающими событиями и сказаниями, которые может и правда происходили давным-давно, что еще больше притягивало к этому неповторимому месту.
О Калининграде можно говорить много и долго. Он невероятный, пропитан историей, наполнен силой духа, которая ощущается и разливается с ног до головы. Но в этом рассказе мне бы хотелось уделить внимание явлению, которое впечатлило до глубины души. Я до сих пор вспоминаю и рассказываю о нем, однако те, кто там бывал, не видели или не замечали подобного. Мой рассказ будет о море и городах области: Балтийск, Светлогорск, Зеленоградск. Именно здесь Балтийское море раскрыло мне один секрет, который стал настоящей загадкой своего явления.
Каждый из трех городов очень своеобразен, а море дает огранку характеру этих мест. Вы знали, что одно и тоже море может быть разных цветов?
Первое место, где я побывала – Светлогорск – небольшой курортный город на берегу Балтийского моря. До 1946 года он был немецким курортом Раушеном – об этом напоминают и сохранившиеся старинные виллы, и новостройки в прусском стиле.
Архитектурный символ Светлогорска – водонапорная башня, одно из самых необычных строений в городе. Если смотреть на башню снизу, то кажется, что она оживает и подмигивает, потому что окна под крышей похожи на прищуренные глазки.
Светлогорск удивителен тем, что построен практически посреди хвойного леса. Жилые дома и отели окружены соснами. Отсюда неповторимый запах хвои в воздухе, смешанный с морским бризом. Город казался очень загадочным: высокие темные деревья, которые иногда заслоняли солнечный свет, замысловатые домики жителей, большое сказочное озеро, магазинчики с сувенирами, построенные из темного дерева. В тот день ощущалась необычайная таинственность, будто попала в зачарованный лес с невиданными обитателями. Когда мы подошли к морю, оно было серое. Я шла вдоль берега по песчаному пляжу, его яркий песочный цвет давал удивительный контраст с серыми оттенками моря, как будто яркое солнце и дождливое небо сошлись на границе. Туристы копались в водорослях в поисках янтаря, а меня больше влекла морская даль. Я ощущала эту таинственность, а крики пролетающих чаек и волнующий шум волн только поддерживали эту атмосферу. Серый цвет для меня – это символ баланса между черным и белым, он несёт в себе элегантность и чистоту.
Но загадочность города на этом не заканчивается. Что может быть более таинственным, чем музыка, которая пронизывает стены, воздух и замирает в сердцах, разбегаясь мурашками по всему телу. Именно в Светлогорске я впервые услышала органную музыку. Небольшой, но очень красивый и лаконичный органный зал находится в бывшей католической капелле, построенной в 1930 годах.
Светлый город, где в сказочном мире свет всегда противостоит тьме и побеждает, серое таинственное море и загадочные темный лес пробуждают внутри искру к жизни, поиску приключений, веру в светлое будущее и веру в то, что чудеса действительно существуют.
Второе место моего путешествия – Балтийск. Балтийск расположен на западе Калининградской области, на Пиллауском полуострове – участке суши между Балтийским морем и Приморской бухтой. Это самый западный город России и одновременно приграничная зона. Сегодня в городе базируется Балтийский флот, работает торговый порт и развивается инфраструктура для настоящих путешественников. Балтийск хранит наследие разных эпох – от прусских фортов до советских памятников и современных морских объектов.
Именно в этом городе ощущается сила, чувствуется стальной характер, мудрое спокойствие, стойкость. Море здесь было темно-синее, размеренные волны бились о борта кораблей, казалось, что оно защитит от любых невзгод. Однако именно в Балтийске самая непредсказуемая водная стихия, часто вывешивают черный флаг, предупреждая об опасных отбойных течениях. Кажется, что в этом месте затаился сильный хищник, который готов защититься, даже когда не ждешь. Темно-синий цвет всегда для меня был статным, передавал атмосферу надежности, спокойствия, порядка и контроля.
Самым невероятным было, что среди тяжелых железных кораблей, ближе к берегу и на нем самом, я увидела большую стаю белоснежных лебедей, которые горделиво чистили перышки, сидели на бетонных плитах, часть плавали на мелководье. Это была картина гармонии силы и нежности.
Бескрайний песчаный пляж, светлый золотистый скрипучий песок, палящее солнце, которое вмиг может смениться дождем. Невероятное место, других слов и не найти. На Балтийской косе я побывала на исторических обломках форта, повязав бандану на голову, лазая под жгучим солнцем по песку и камням, казалось, что находишься где-то на руинах древней Греции или участвуешь в раскопках древнего Египта.
Балтийск – город силы и спокойствия, величия и непредсказуемости. Здесь наполняешься уверенностью, закаляешь свой характер, обретаешь веру в себя и свои возможности.
Третьей точкой моего путешествия стал Зеленоградск – пляжный курорт на побережье Балтийского моря. До 1946 года город принадлежал Пруссии и назывался Кранц. Здесь можно прекрасно отдохнуть на побережье, походить по музеям и полюбоваться архитектурным наследием Восточной Пруссии. Зеленоградск может стать как самостоятельной точкой назначения, так и промежуточным пунктом для отдыха на Куршской косе. Национальный парк начинается уже на окраине города. Именно из Зеленоградска мы по песчаному и каменистому пляжу вдоль моря дошли до Куршской косы, пройдя около 11 километров, и не пожалев об этом ни разу. В 2024 году этот непростой путь был пройден дважды. А в финале всегда ждал вкусный ужин, прогулка по тихому поселку Морское и путь домой на несущемся по узким дорожкам автобусе, что всегда меня немного пугает. Теперь такой маршрут стал для нас традиционным.
Зеленоградск – самый яркий, позитивный и неповторимый город, наполненный солнцем, светлыми красками архитектуры, а еще маленькими четвероногими жителями. Не зря это место называют городом кошек. Здесь хочется улыбаться, сиять, бежать по песчаному пляжу вдоль моря. Выйдя на променад, который уходит вдаль, я увидела невероятный цвет воды – она была лазурная, искрилась под лучами солнца и так и подначивала на позитивный настрой. Такого мне еще не представлялось лицезреть, зеленоватое море будто окрасилось голубизной небосвода. Отмечу, что лазурный цвет ассоциируется с мечтательностью, нежностью, чувством гармонии и расслабления. И это правда так. Вглядываясь в эти яркие краски, ощущаешь наслаждение от жизни, в голове появляется множество новых мечтаний и целей, кажется, что все они точно сбудутся, просто потому, что веришь и ощущаешь единение с природой.
Постройки этого городка больше похожи на пряничные домики, все кажется миниатюрным, аккуратным. Море ласкает волнами золотистый песок, солнце мягко согревает своими лучами, а на пляже можно увидеть не только туристов и жителей, но и неожиданных гостей. Таким один раз стал дикий гусь. Он важно стоял лапками в воде около берега и смотрел вдаль. Пернатый красавец приковал взгляды множества людей к себе. Все внимательно рассматривали, но никто не стал подходить ближе, чтобы не мешать величавой птице наслаждаться своим пространством.
В этом городе есть красивый прогулочный парк, где яркие зеленые деревья дарят прохожим манящую свежеть тени, а на озере плавают уточки, которые всегда не прочь полакомиться гостинцами. Потрясающее место, где бьет ключом жизненная энергия.
Зеленоградск – зеленый, потому что дарит спокойствие и умиротворение, лазурный, потому что мотивирует мечтать и чувствовать.
Вот так и заканчивается невероятная история, в которой море познакомило меня с городами Калининградской области, передав своими цветами их характер и раскрыв, как кажется, тайный смысл каждого. Однако в мыслях большей загадкой осталось то, как оно может быть таким разным, менять свой цвет, молчаливо общаться с путешественником, рассказывая при этом намного больше, чем самые разговорчивые люди.
Калининград – город, который невозможно забыть. Место спокойствия, умиротворенности, ощущения размеренной жизни, где можно набраться силы и выдохнуть плохие мысли. Территория, где каждый городок – это новый мир со «своим» морем, архитектурой, энергией. Никогда бы не подумала, что море может быть настолько разным и так впечатляюще описывать характер города. В Балтийске – темно-синее, разливающееся волнами, показывая силу и уверенность своего спокойствия, красоту белоснежных лебедей; в Светлогорске – серое и такое же загадочное и сказочное, как и сам городок; в Зеленоградске – яркое, голубое с зеленым (лазурное), солнечное, заряжающее энергией и позитивом. Место, где на острове Канта играет на площади саксофонист, а из собора доносятся звуки чарующего органа, заполняя душу музыкой и гармонией. А в самом Калининграде столько музеев, красивых улочек, возвышаются огромные титаны-корабли. Город, пропитанный историей, которую я прочитала не только в книге про Калининград, но и ощутила, побывав там. И как поется в песне моего любимого исполнителя А. Горшенева: «Здравствуй, город мира, здравствуй, город-сад, Легенда рыцарей, история любви. Ты в нашей жизни навсегда, мой друг, мой брат, Стальной фрегат – Калининград».
Пусть и в Вашей жизни появится то заветное место, куда захочется возвращаться, где душа наполняется гармонией и силой, мысли очищаются и окрашиваются позитивными красками и мечтами, характер закаляется, а сердце наполняется любовью.

СВЕТ ЛУНЫ, СВЕТ ФОНАРЯ

(из цикла «Черничные тропы времени»)

Я живу в небольшой обветшалой вилле в маленькой (семь метров) комнатке с окном, выходящим на поросший камышами залив. Я живу прямо у воды. Со стены на меня смотрит вене тсаар Петер I (vene tsaar Peeter I) и напоминает о том, что когда-то (в 1715-м) тоже гостил в этих краях. Ночью через расщелину между занавесками мне виден отбрасывающий белый столп света фонарь и желтый диск луны над водой. Вода, подсвеченная с двух сторон и успокоившаяся после прошедшего ливня с ветром, кажется таинственной. Утром, если вставать рано, до семи, можно увидеть гуляющих возле воды серых гусей и плавающих на поверхности лебедей. Птиц здесь очень много.
Я завтракаю русскими блинами, которые здесь пекут так же, как это делала моя бабушка, надеваю легкий сарафанчик, мокасиновые туфельки, покрываю голову, беру корзинку и иду в лес за черникой. Руки, плечи и спина у меня в красных большущих волдырях от укусов комаров, но я не могу изменить ритуалу. Я лезу полубосыми ногами в черничник, отскакиваю от ужей с желтыми пятнышками, ищу дорогу домой по признакам, которым учили: мох деревьев на севере, муравейники на юге. Удивлена, что помню.
Здесь есть все, чего лишены городские жители: смеющиеся колокольчики, большие синие стрекозы, маленькие голубые мотыльки. Воздух пропитан лугами, умиротворением, кустами спелой смородины, провинциальностью. Даже велосипедисты здесь едут тягуче-медленно. Два быстрых оборота колеса – и ты уже за городом. Людей моего возраста здесь практически нет: есть пенсионеры и те, кто еще учится. Белье здесь все так же развешивают на улице, воды можно напиться из колонки, а яблок нарвать, выйдя из подъезда.
Городской человек приносит сюда свой ритм и шум. Бегает вдоль морского променада трусцой, едет по трассе к лесу на скоростном велосипеде, покупает кофе на вынос, стучит теннисными ракетками. Здесь построили два больших спа-отеля – город живет туризмом. Но я иду дорожкой времени в лес, где просто Тропинки, которые еще не превратились в terviserajad (тропы здоровья), просто Ягоды, про которые мы еще не знаем – их надо не собирать, а покупать у бабушек на рынках или даже в супермаркетах – и просто Сосны, которые все так же сосны, а вместо спа-отеля – санаторий-грязелечебница, где моя бабушка работала посудомойкой. Я беру с собой компас, оставляю дома телефон, надеваю резиновые уродливые сапоги и взмахиваю магической палочкой. Ристи-Таэбла-Ууэмыйза – электричка времени отстукивает года назад, и с каждым названием я приближаюсь к летним каникулам, приключениям, прошлогодним друзьям и запаху ласкового тепла.
На мне легкий летний сарафан, я иду на пляж Паралепа (Paralepa) – длинная дорога вдоль стадиона русской школы, частный домик и сразу за ним – поворот направо, железнодорожный вокзал, сквер, переход через дорогу и вот он, заветный перекресток! Дальше – мостик – обязательно покормить уток внизу! Последний поворот направо, но уже здесь, уже на пляже. Ох, и долго! Сейчас мы найдем место укромное в камышах и чтоб недалеко от воды и расстелем плед. Место у воды найти сложно, если не пришел рано – людей много, порой очень много. Здесь отдыхают со всего СССР – прямые поезда до Таллинна из Москвы, Ленинграда и Риги, а от Таллинна регулярная двухчасовая электричка с Балтийского вокзала. Летом она ходит по три раза в день. Наплескавшись, мокрые и веселые, мы прыгаем с сестрой на плед. На черном хлебе подтаяли масло с сыром, брызжет сок упругих помидоров.
На мне легкий летний сарафан, я иду на пляж Паралепа (Paralepa) – длинная дорога вдоль стадиона русской школы, железнодорожный вокзал в деревенской, наполненной лишь звоном колокольчиков и шумом шмелей, тишине раздается звонок от таллинского отделения Шведбанк, где у меня счет. Женщина-работник с почти незаметным эстонским акцентом (скорей всего, интенсивно говорящая на эстонском русская) напоминает мне о том, что я могу подключить вторую ступень пенсионной программы. «Вам ведь не так уж много осталось». Я стараюсь быстро дожевать хлеб с сыром. Мм?.. Вы ошиблись номером.
Рядом с пляжем лес. После купания в море на следующий день – обязательный сбор грибов или ягод. Мы идем большой компанией родственников. Все здесь, все приехали на летний отдых, но я как будто одна знаю, что это волшебный лес. Здесь скрывается портал в детство. Здесь попытка обмануть себя, попытка убедить, что ничего не изменилось. Что бабушка все там же, на Оскара Шерри, 2 (Oskari Šerri 2) делает на кухне пельмени и ворчит. Часто ее сменял дед, который сейчас уже залил принесенную чернику молоком и причмокивает. Дед русский, у него четыре класса образования; он путает и забывает слова и боится бабушки. А она обрусевшая эстонка, ее отца звали Юхан, а деда расстреляли. Иногда она, играя с нами, начинает использовать фразы на эстонском: tule siia, ruttu, ei tohi. «Иди сюда», «быстро», «нельзя» – весь детский набор. Напротив нашего дома, через дорогу, эстонская школа. Я еще маленькая, каждый день я вижу через окно, как одетые в школьную форму с синими шапочками аккуратные дети заходят и выходят из дверей школы. Я еще маленькая, дошкольного возраста, но я уже знаю, что я – Другая, я никогда не буду носить эту синюю шапочку. Я уже умею читать, но в моих детских книжках буквы Г, Ш и Й (позже я узнаю, что это называется кириллицей), а подруг моих зовут Лена и Вероника.
Вечером я мою руки и по раковине стекает сиреневая вода. Metsas on palju mustikaid получается вдруг у меня совершенно непроизвольно. Какие-то ягоды были недоспелые, какие-то практически лопались в руках, и я знаю наверняка, что нет в мире ничего слаще, чем вкус ягод твоей малой родины. Я иду крошечными шажками, у меня 31-й размер обуви, ударяющая о колени плетеная корзина, и я наполнена ароматными блинами. Что там в лесу, девочка? Я еще вижу твои крохотные следы на песке у моря.

ДЕВЯТЬ

Такие дни бывают только раз в жизни. Веню выносили с девятого этажа. Утром думали, что справятся лифтом. Подтащили к кабине, прикинули углы, уперлись в стенки. Лифт победил. Гроб остался снаружи, люди внутри себя.
Снизу пахло щами. Сверху пахло валерьянкой. На лестнице пахло чужими куртками и вечной штукатуркой. Мужики взялись за ручки, подняли. Кто-то сказал: «Раз-два». Кто-то сказал: «Держи ровно». Мама Вени стояла в дверях и молчала. Отец стоял рядом и тоже молчал. В их молчании помещалась вся семья, вся коммуналка, весь этот подъезд и весь Веня целиком, хотя Веня помещался плохо. Гроб качнулся. Пошли вниз.
На девятом собрались те, кто живет рядом, и те, кто живет новостями. Две соседки с телефонами уже снимали. Мужик в майке «Спартак» держал пакет с одноразовыми стаканчиками и выглядел человеком, который готов к любому празднику, даже к похоронам.
Кто-то шепнул:
— Кто он вообще был, Веня?
Вопрос вышел грубым, но честным. Венино лицо в памяти у всех было разным. У мамы одно. У бывших другое. У соседей третье. У участкового четвертое. Сложить не получалось. Люди пытались. Тетя Галя с девятого сказала:
— Он у нас парень тихий. Нормальный.
Ей ответили:
— Тихий не значит понятный.
Отец Вени посмотрел на лестницу и сказал:
— Понесли.
И понесли.
На восьмом остановились у окна. Руки уже ныли. Ремни давили. Дышали часто. У гроба стояла тетя Лена, местная главная по всему: по лифту, по мусору, по совести.
Она сказала:
— А завещания-то задолжал.
Все переглянулись. Кто-то усмехнулся. Кто-то покашлял.
— Он всем обещал, — продолжила тетя Лена. — Мне говорил: «Лен, я тебе завещаю сервиз». Я ему говорю: «Веня, у тебя сервиза нет». Он говорит: «Будет».
Парень у стены спросил:
— А мне он что задолжал?
Тетя Лена смерила его взглядом:
— Тебе молчание. Пользуйся.
Из подъезда донеслось:
— Давайте по сто грамм. За упокой.
Мама Вени сказала:
— Не здесь.
Ее не услышали. Стаканчики пошли по рукам. Закуски пока не было, но люди уже строили планы. Планы в подъезде строятся легко. Исполняются плохо.
— Понесли, — сказал отец.
На седьмом выскочила женщина с яркой помадой и мокрыми глазами. Ее звали Света, но здесь ее звали «Светач», потому что все и обо всем знала.
— Я с Веней в садик ходила, — сказала она. — Он там был… хороший.
Слово «хороший» прозвучало ультимативно. Ни деталей, ни доказательств. Просто штамп, который ставят на жизнь, когда нет времени разбираться.
Света продолжила:
— Он всегда всем уступал качели. И кашу доедал за других.
Сосед снизу хмыкнул:
— Доедал, значит.
Кто-то подал второй круг стаканчиков. Появилась еще бутылка. Неизвестно, откуда. Подъезд умеет доставать бутылки.
Один из несущих вытер лоб и сказал:
— Слушайте, надо подмогу. Мы так до первого не дотянем.
Тетя Лена кивнула:
— Пошлите пацана за подмогой. И в магазин. Без закуски это не дело.
Пацан нашелся сразу. Худой, в капюшоне. Лицо взрослое, глаза пустые. Он стоял рядом с мамой с пятого этажа.
Мама сказала:
— Витя, сходи.
Пацан кивнул и ушел вниз. Слишком спокойно.
Шестой этаж встретил их школьными историями. Тут жил физрук на пенсии, бывший Вени. Он выглядел человеком, который всю жизнь свистел и сейчас не знает, куда деть свисток.
— Веня у меня бегал, — сказал физрук. — Не быстро. Зато честно.
— Честно бегал, — уточнил кто-то.
— Без халтуры, — ответил физрук. — Не прогуливал.
Смеяться опять было неудобно. Смех все равно пришел. Тихий, короткий. В подъезде он звучит отдельно, без лица.
Кто-то из толпы сказал:
— А помните, он в восьмом классе дневник потерял? Потом нашли у завуча.
Физрук махнул рукой:
— Дневник — дело житейское. У него другое было.
— Что другое? — спросили.
Физрук пожал плечами:
— Не знаю. В глазах было.
Тетя Лена сказала:
— В глазах у всех что-то. В делах смотреть надо.
Стаканчики пошли снова. Один мужик уже начал наливать щедро, не экономя. Закуски все еще не было.
На пятом гроб поставили у батареи. Батарея была горячая. Руки были холодные.
Тут появился Стас. Лицо уверенное. Куртка новая. Голос громкий.
— Веня мой кореш был, — сказал Стас. — Мы с ним в универе учились. Он мне… много помогал.
Мама Вени подняла глаза:
— Я вас не помню.
Стас улыбнулся:
— Я не к вам, я к Венечке. Царствие.
Тетя Лена наклонилась к соседке:
— Этот «кореш» у Вени деньги брал на бизнес. «Кофейня у метро». Кофейня не открылась, Стас открылся.
Стас услышал половину и добавил громче:
— Веня был человек широкий. Душа. Всех угощал.
Кто-то сказал:
— Угощал, значит.
Стас сделал вид, что не слышит. Он подошел к бутылке и первым потянулся за стаканчиком. Нахаляву выпить он умел без диплома.
Один из несущих вдруг скривился:
— Спину тянет.
Сказал это шепотом, но услышали все. Спина в подъезде всегда коллективная. Сразу нашлись советы, мази, «у меня было».
— Подмога нужна срочно, — повторил он.
На четвертом лестница стала шире, люди стали громче. Тут уже подъехали родственники. По лестнице поднимались двое: тетка из Подольска и двоюродный брат, которого никто не видел десять лет.
Тетка сразу взяла инициативу:
— Что вы тут устроили? Почему без венка? Где машина? Кто ответственный?
Ей показали на лифт. Лифт стоял молча и не оправдывался.
Брат подошел к гробу, постучал по крышке и сказал:
— Веня всегда любил эффект.
Мама Вени дернулась:
— Не надо.
Тетка с Подольска сказала:
— Надо. Умер человек. Значит, порядок.
Она достала пакет с бутербродами. В подъезде разом стало легче. Люди любят порядок, особенно съедобный.
Стас уже жевал и рассказывал:
— Веня мне один раз жизнь спас. Я в общаге…
Тетя Лена перебила:
— Стас, не ври. Тут дети.
Стас обиделся:
— Я не вру. Я просто… вспоминаю.
На третьем появился Витя. Тот самый парень в капюшоне. В руках пакет. В пакете две бутылки, хлеб, колбаса, огурцы и что-то сладкое.
Он положил пакет на подоконник и сказал без эмоций:
— Держите.
Его мама, соседка с пятого, всхлипнула и взяла его за рукав:
— Витенька, иди сюда.
Витя не пошел. Стоял отдельно. Смотрел на гроб так, будто видел не смерть, а проблему.
Тетя из Подольска спросила:
— А это кто?
Соседка с пятого вытерла глаза:
— Это мой сын.
В толпе кто-то шепнул:
— На Веню похож.
Соседка резко сказала:
— Не начинайте.
Тетя Лена, которая начинала обычно сама, вдруг промолчала. Потом тихо сказала, не глядя ни на кого:
— Веня не любил ответственность. Но она его любила.
Витя поднял взгляд на маму:
— Пойдем домой.
Мама сказала:
— Я не могу.
Витя кивнул:
— Тогда я пойду.
И ушел вниз. Быстро, уверенно. Его спина не сомневалась.
На втором уже никто не делал вид, что это достойные проводы. Это стало подъездным застольем. Стаканчики сменились рюмками, кто-то принес из квартиры. Бутерброды исчезали с тем темпом, с которым исчезают обещания.
Отец Вени сказал:
— Хватит пить. Несем дальше.
Ему ответили:
— Дай людям проститься.
Проститься означало поговорить, выпить, вспомнить и иногда договориться о чем-то своем. У смерти есть странный эффект: она снимает маски, а потом тут же возвращает их обратно, только сидят они криво.
Стас сказал:
— Веня мечтал о свободе.
Тетя Лена спросила:
— От кого? От долгов?
Кто-то засмеялся слишком громко. Кому-то стало плохо, но он держался, потому что стыдно падать в чужой траур.
Мужик, который потянул спину, уже сидел на ступеньке и командовал:
— Держите ровно. Не дергайте.
На первом этаже входная дверь хлопала, сквозняк резал шею. Появились двое парней, которых «позвали на подмогу». Они были трезвые, злые и с правильными руками.
— Где гроб? — спросили они.
— Вот, — показали.
Парни взялись, подняли легко и сразу сказали то, чего никто не говорил:
— Легкий.
Все замолчали.
Отец Вени посмотрел на них:
— Вы что несете?
Парень повторил:
— Легкий. Пустой, что ли?
Мама Вени побледнела. Тетка из Подольска тут же включила режим порядка:
— Открывайте. Немедленно.
Отец Вени стоял секунду. Потом взялся за крышку. Замки щелкнули. Крышка поднялась.
Гроб был пустой.
Пустой. Только шарф, который кто-то положил сверху, съехал внутрь и лег на дно.
У кого-то выпала рюмка. У кого-то выпало лицо. У тети Лены выпало слово, и она сказала первое, что пришло в голову, а точнее ее бескостный язык:
— Завещания задолжал. И похороны тоже.
Мама Вени села на ступеньку. Отец Вени стоял, держал крышку и не мог понять, на что злиться. На сына, на подъезд, на себя, на лифт.
Стас быстро сделал шаг назад:
— Я ничего не знаю. Я пришел проститься.
Тетя из Подольска закричала:
— Это уголовщина!
А соседка с пятого вдруг сказала очень тихо, но ее услышали:
— Витя… Витя знал.
Все повернулись к лестнице, но Вити уже не было. Как и Вени. Его не было и раньше. Просто заметили сейчас.

ТИГР ТАМОЖЕННИКА РУССО

Дачная жизнь – сказка. Дача – волшебная страна летних приключений моего детства, ради которой можно было выстрадать год в школе. Когда приходило время собираться на дачу, все будто оживали: мама суетилась по хозяйству с улыбкой, сестра не казалась такой взрослой и снисходила до игр со мной, даже отец переставал хмуриться.
В детстве для меня огромным открытием стало сопоставление понятий «дача» и «деревня». Дача в середине девяностых не представляла собой ничего выдающегося и не была символом достатка – во всяком случае, такая, как наша. На одном участке помещались летний домик, который построил отец, и более старый дом дяди, его строил ещё дедушка. В нём начал проваливаться пол, а на чердаке как-то раз завелось осиное гнездо, ох, и досталось нам в то лето – и работы, и укусов. Все участки в посёлке имели ровные очертания границ, как у американских штатов, над головой то и дело гудели самолёты с военного аэродрома, а до автобусной остановки тянулась долгая дорога через поле, казавшаяся путём из варяг в греки, особенно с сумками из магазина. Сначала мне думалось, что деревня – примерно то же самое, только дальше от города; и когда я оказался в настоящем деревенском доме, я словно шагнул в реальность своих любимых иллюстрированных книг. Во-первых, бабушкина деревня в Калужской области была действительно далека от города, да ещё по таким дорогам, что на них можно было тренировать космонавтов вместо центрифуги. Во-вторых, в отличие от безрезультатных попыток папы и дяди вырастить хоть что-то на клочке бесплодной питерской земли коротким и нежарким летом, здесь всерьёз уповали на натуральное хозяйство: картофель, свёкла, капуста, зелень, кабачки, огурцы и помидоры были исключительно свои, неимоверно вкусные и какие-то особенные. Если помидоры, то не шаблонные магазинные, а неправильной формы, яркие, сочные; если огурцы, то шипасто-пупырчатые и громко хрустящие. Кроме того, у всех водилась живность: коровы, козы, гуси, куры. Здесь были другие игры: лапта, двенадцать палочек, городки. И дом был совсем иной: мощный, двухэтажный, с декоративным балкончиком, что меня потрясло, – замок, да и только! Само собой, я играл с соседскими ребятами в рыцарей, смастерил себе меч и даже сшил, как мог, знамя со своим гербом из лоскутков, которое водрузил над крыльцом, рискуя свалиться с крыши.
Разумеется, в чём-то эти миры были похожи: местами покосившиеся заборы, сараи с хламом времён татаро-монгольского нашествия, заросшие сады, произрастающая прямо из некогда не закрытой тачки репа. Но сегодня речь пойдёт именно о даче. Итак, по обыкновению рано утром мы выезжали из Кронштадта и держали курс на северо-восток. В папиной машине играл Крис Ри, сама машина, а это был подержанный «Сааб» с пробегом, в те годы считалась хорошей. Мой немногословный отец, усталый после смены на морском заводе, сосредоточенно и резко рулил своим «Саабом», я сидел рядом и слушал, как на каждом повороте и светофоре его единению с дорогой подпевает Крис Ри, мама с сестрой, устроившись сзади, вполголоса обсуждали, не забыли ли мы что-нибудь. На даче нас уже встречали радушные и всегда весёлые родственники: дядя Лёша и тётя Нина. Дядю прозвали «таможенником Руссо», я тогда не понимал, отчего – вероятно, оттого что он служил в таможне, мне всегда нравилась его форма, которую он надевал по праздникам. Трудно было отыскать столь несхожих по характеру братьев, как они с отцом: мой вечно сумрачный папа, у которого даже прозвища не было, и беспечный хохотун таможенник Руссо.
В то лето на поле за дачными участками ничего не сажали из-за холодной весны, оно стихийно заросло травой и сорняками. Исчезли агрономы и мыши, и в посёлок стали наведываться кошки. Я был рад, если они заглядывали к нам, спустя пару недель мы уже узнавали этих вольных хищников и некоторым даже дали имена. Впрочем, был и хозяйский домашний кот, его звали Фил, и жил он, вернее, позволял жить в своём доме семье председателя дачного товарищества. Фил был сибирским красавцем с холёной белой шерстью, пушистым павлиньим хвостом и голубыми глазами, если он заходил к вам, считайте, что вам была оказана величайшая милость. Однажды я прилёг поспать днём и проснулся оттого, что не мог больше дышать: оказывается, на меня, худосочного второклассника, улёгся пирожком огромный Фил и смотрел в пустоту, точно считывая моё прошлое и будущее. Я был счастлив; боясь спугнуть, я погладил кота, а он величаво заурчал.
Папа с дядей Лёшей часто ходили на рыбалку и как-то раз принесли столько рыбы, что она не поместилась в ведро, пришлось свалить её в бабушкину клетчатую брезентовую сумку. Они распахнули калитку и бодро зашагали к летнему домику, где на веранде помещалась походная кухня. Настроение у обоих было лучше некуда, я этому обрадовался. Папа нёс ведро, дядя Лёша – сумку, поставив их на крыльцо, они ушли мыть руки к рукомойнику Мойдодыру, стоявшему отдельно, словно истукан с острова Пасхи, посреди участка под грушевым деревом. Больше ни у кого и никогда я не видел таких Мойдодыров: дед собрал его сам из старой тумбочки, раковины и дверцы шкафа, к которой было приделано старинное амальгамное зеркальце и, собственно, рукомойник. Папа модифицировал его современными пластиковыми крючками для полотенец и системой отвода грязной воды в пластиковые бутылки с отрезанными горлышками. Конечно, это был лишь вариант быстро ополоснуть руки, в углу участка был душевой домик и туалет, но я обожал Мойдодыра. Созревавшие груши сыпались прямо в его раковину, и, проходя мимо него по плиточной дорожке, я всегда махал ему рукой.
Кликнув нас всех помогать с рыбой, папа и дядя Лёша упустили из виду, что на тот момент все были чем-то заняты: мама с тётей Ниной пытались накрутить невесть откуда проросшую лозу дикого винограда на натянутую через дворик бельевую верёвку, а нас с сестрой мобилизовали разобрать останки сгнившей скамеечки, поставленной дедом ещё до того, как появился первый дом. Словом, дела мы побросали неохотно и собрались вокруг рыбы все вместе минут пять спустя.
– А где сумка-то? – первым делом спросил папа, обнаружив, что ведро на месте, но вторая часть улова исчезла, как по волшебству, – Лёшка, твои шуточки?
– Ты чего? Мы же вместе руки мыли, ты ещё калитку закрывать ходил! – дядя Лёша был удивлён не меньше. – Нин, ты, что ли?
– Не трогала я вашу рыбу, мы с Люсей с виноградом умаялись, сами чистить будете, целое ведро!
– Ведро ведром, была ещё сумка мамина, в клеточку! Так, вы двое, – таможенник Руссо необычно строго посмотрел на нас с сестрой. – Вы нашкодили?
– Вот ещё! – задрала нос сестра. – Я вообще рыбу не ем, она воняет!
– Мы скамейку разбирали, нас мама видела.
– А вы, само собой, видели её с тётей Ниной? – включил детектива папа.
– Ага.
Выходило, что рыбу никто взять не мог, но её не было. Соседи также исключались из списка подозреваемых: на участке слева никто не жил уже год, а дядя Коля с участка справа именно сегодня поехал в город.
– Давайте поделимся на группы по двое и обойдём участок, – предложил дядя Лёша, это была дельная мысль.
Мама с тётей пошли вокруг старого дома, папа с дядей обошли наш домик, а мы ринулись в пампасы самой заросшей части семейных владений: к душу и сараю. Сестра просто ходила, а я искал. Представил, что у меня такой же странный плащ и шляпа, как у Шерлока Холмса, и когда я раскрою это дело, то закурю трубку в кресле у камина. Дело я действительно раскрыл: за сараем, где начинались самые непролазные джунгли, я решил было развернуться и продолжить поиски у бочки с водой, как вдруг моё внимание привлекло что-то очень крупное. Это была наша сумка с рыбой, и она застряла в заборе, но не бездвижно – рывками, по сантиметру она продвигалась на территорию уехавшего в город дяди Коли. Тащил сумку неимоверных размеров рыжий кот, он был одновременно толстый и крепкий, уперевшись мощными лапами в землю, он протаскивал свой груз зубами. Как же я завопил! Прибежали все: дядя Лёша с папой вцепились в сумку с нашей стороны забора, но рыжий полосатый бандит не был намерен сдаваться, и не могу сказать, что двое взрослых легко отвоевали свой улов.
Все были поражены мастерством кота: за каких-то пять минут утащить из-под носа у шестерых человек сумку в два раза тяжелее самого себя, проделать с ней путь через весь участок бесшумно и незаметно и найти место, где его не обнаружат, чтобы насладиться добычей.
– Вот это котище! – восхитился дядя Лёша, неся изорванную зубами и когтями сумку обратно к дому. – Герой!
– Бабушка будет ругаться из-за сумки, – вякнула сестра.
– А мы скажем, что это вы двое её испортили, – пошутил дядя Лёша, конечно же, никто не думал нас наказывать, да и не за что: сумку украл кот, а не мы.
Вернувшись к рыбе, мы все вместе принялись её чистить и решили приготовить сразу, устроить праздничный обед. Сидя за столом на улице, все улыбались и смеялись, но одному персонажу было не до смеха. Он грозно примял чахлые кустики клубники чуть поодаль и беззвучно мяукал, не отводя прищуренных жёлтых глаз от нашего общества.
– Глядите, кот пришёл! – папа тоже его заметил.
– Он ругается, – пояснил я.
– С чего ты взял? – весело спросил дядя Лёша.
– Он мяукает без голоса. Видите, рот открывает, а «мяу» не слышно, значит, что-то неприличное говорит. Мы отняли его рыбу. Он ведь её добыл.
– И правда, – согласился дядя Лёша, – он ведь не знал, чья она. Решил, оставили на крыльце, значит, никому не нужно. Ведро он бы не осилил, а сумку в самый раз. Кто знает, может, это самая большая добыча в его жизни, а мы её отобрали!
Он взял самую большую очищенную рыбину и пошёл с ней в клубнику, присел на корточки и о чём-то поговорил с котом, вручив ему подношение.
– Так живописно, – улыбнулась уголками губ мама. – Зелёные заросли, ещё откуда-то эта клубника взялась, в ней сидит ярко-рыжий кот, точно тигр в джунглях.
– И с ним говорит таможенник Руссо! – добавил папа. Взрослые захохотали, я ничего не понял, но кот мне здорово приглянулся.
На пару дней мы вернулись в город по родительским делам, а когда снова приехали на дачу, оказалось, что рыжий Тигр и таможенник Руссо стали лучшими друзьями: кот был вольный, но каждый день заходил проведать дядю Лёшу, буквально хвостом ходил за ним по участку, разрешал себя гладить и чесать за ушком, по-царски возлежал на ветви яблони, когда дядя Лёша копался в машине, разок принёс ему в подарок красивую лесную птицу, напугав тётю Нину.
– Ну всё, Санёк. В следующий раз идём на рыбалку втроём, – радостно сообщил папе дядя Лёша, кивая на кота, рыжим Эверестом высившегося на крыльце.
Если бы я тогда знал фильм «Касабланка», непременно сказал бы, что это начало прекрасной дружбы, но я промолчал, просто порадовался. Тигр таможенника Руссо на долгие годы стал для меня доказательством существования настоящей привязанности, не требующей слов и уважающей личное пространство каждого. Кот порой уходил на несколько дней, но всегда возвращался – он тоже ценил общество приятного ему человека. Попытку тёти Нины взять его на зиму в город дядя Лёша отверг, справедливо рассудив, что свободолюбивый великан не свыкнется с малогабаритной квартирой. Всю зиму таможенник Руссо наведывался по выходным на дачу проведать своего Тигра и подкормить его, и потом ещё много лет кот столовался у нас на участке, став ещё плотнее и объёмнее.
А трубку в честь раскрытия дела я всё же выкурил: сделал из одуванчика, набил газетой и подавился дымом, с тех пор и не курю.

ЖИЗНЬ ПРЕКРАСНА

Жили в нашем подъезде два старинных друга. Оба были уже матёрыми пенсионерами, на двоих разменяли лет сто шестьдесят, не меньше. Любимым их занятием были прогулки до магазина, дворовые беседы на лавочке с подложенными в качестве сидушек газетами «Шар Здоровья» и переговоры в дверях подъезда или у лифта. Как два Гэндальфа, они никого не подпускали в этот момент к почтовым ящикам. В их старческих глазах прыгали мальчишеские каверзные чертовщинки, и, лишь взявшись на общественных началах красить подъезд, я познакомился с домовым закулисьем и узнал, что жизнь без приключений – просто время, бесцельно протикавшее на часах.
Моя работа выполнялась днём, когда жильцы были кто в офисе, кто в школе; я сидел на стремянке, изляпанный краской, и вдохновенно расписывал свою Сикстинскую капеллу.
– Здорово, Егорыч! – со скрипучим звуком лифта раздалось приветствие, а по хлопку входной двери и писку домофона я догадался, что второй участник дуэта тоже здесь.
– Привет, Фёдор. Как живётся-можется?
«Всё, приехали. В ближайший час в эфире «поживём-увидим», «время покажет» и другие дедовские реалии», – подумал я, вежливо поздоровавшись с обоими соседями, но они меня даже не заметили и перешли к неожиданной конкретике.
– Ну, что сказать, просчитал я курс швейцарского франка, – начал Фёдор, – в бюджет укладываемся, если до конца года золото не подскочит в цене.
– А коли подскочит?
– Тут уж бог его знает, но я вот что думаю: если мы ещё твой «Жигуль» продадим, то нам точно хватит!
– За него нынче много не дадут, – вздохнул Егорыч, чей «Жигуль» давно врос мшистыми колёсами в землю на придомовой парковке.
– Ничего, всё копеечка! Опять же, визы и авиабилеты покроет, и с собой на первое время не помешает.
– Ты, Филиппыч, всё же голова! Давай тогда и твой мотоцикл продадим, Швейцария – страна не дешёвая!
– Есть такое дело. Я читал, нам года три дадут, ну, как приедем-то.
«Они что, в тюрьму собрались эмигрировать?» – недоумевал на стремянке я.
– Ежели денег хватит, то я и на пять согласен! – хохотнул Егорыч. – Говорят, девки там бойкие!
– В клинике-то? – спросил его приятель.
– Да в какой клинике, в Швейцарии! Мы ж с тобой читали, что в больничке силком не держат, подписал договор на эвтаназию и иди, гуляй, обследуйся раз в месячишко, поживи несколько лет, пообвыкни, а как соберёшься с духом, приходи. Лично я ещё покутить готов, пока ноги ходят!
– Согласен. Я мальчишкой Берлин брал, отчего бы не тряхнуть стариной да снова не поглядеть Европу?
Деды захохотали заговорщицким смехом опереточных персонажей, а я от неожиданности уронил валик.
– Эй, парень, поосторожней! Твоё дело, Том Сойер, забор красить!
На этом они удалились на прогулку к магазину, вероятно, обмыть свой план, а я всё пытался объять своим скудным умишком масштаб их авантюры. Бесстрашные одинокие старики идут ва-банк, чтобы прожить пару кутёжных лет в Швейцарии. Их не пугают ни расходы, ни дальняя дорога, ни неизвестность, ни, наконец, неестественная кончина вдали от дома в чистенькой дорогостоящей палате с видом на Альпы. Наше поколение, застрявшее во фрилансе между безработицей и стартапами, плутало в Кносских лабиринтах сомнений, преследуемое Минотаврами стереотипов и неготовности к взрослой жизни, а эти двое без длительных раздумий приняли судьбоносное решение. Мысленно я аплодировал им, не за безумие и глупость, а за предприимчивость.
Спустя пару дней, когда я заканчивал роспись стен, будучи усыпан комплиментами консьержки, мне вновь повстречались старики-разбойники. Вид у них был раздавленный.
– Слыхал, Филиппыч, что стряслось? – начал Егорыч замогильным тоном без обычных залихватских приветствий.
– Слыхал. Будь она неладна, эта Швейцария!
– Это ж надо было, отменить эвтаназию для наших, едва мы лыжи навострили!
– Ага, теперь нам визы не видать, как своих ушей!
– Никак прознали, супостаты, про наш план, вот и зашебуршились!
– Заговор это всё, кхе, – кашлянул Егорыч, – мировое правительство!
После пары раундов бухтежа о коварстве Швейцарии их тон сменился на нейтральный.
– Хорошо хоть дачу с квартирами не продали.
– И «Жигули» с мотоциклом, а то был бы номер.
Помолчали, пошуршав пакетами.
– Фёдор, я вот что подумал: сдалась нам эта Швейцария? Давай лучше в санаторий махнём, на Волгу! Меня сослуживец давно зовёт под Астрахань, а я всё медлил, откладывал, то одно, то другое. Поехали, а? «Жигуль» с мотоциклом продадим, и хоть год там живи – Паша скидку хорошую сделает. Нас ещё и подлечат, будем, как огурчики, и помирать не надо! А рыбалка какая, загляденье!
Они вышли на улицу, жестикулируя, точно итальянцы на футбольном матче, а я расхохотался. Мне подмигнули консьержка и солнечный блик от промчавшегося автобуса. Жизнь прекрасна.

ДРУЖБА В ЭМИГРАЦИИ

«У меня нет друзей... только собутыльники»
Сергей СиЛя Селюнин, лидер группы «Выход»

История 1.
Виски сауэр и два эстета

Один уехал жить на Кипр, другой оказался на Шри-Ланке. Два романтика на двух далёких островах. И встретились спустя три года два близких друга. Два алкоголика-эстета. Эстетство они впитывали вместе в подростковом возрасте, жадно поглощая информацию, делились ею друг с другом, а алкоголиком каждый стал по отдельности. Превратности судьбы. Преуспевающий руководитель в сфере IT и дрейфующий угрюмый хиппи, который когда-то решил, что тоже теперь писатель. Две израненные души. Два любителя крепко и вкусно выпить.
Один предпочитает элитные напитки, но не брезгует пробовать всё то, что можно считать алкоголем. Пьёт чистым. Другой разбирается в сортах сухих вин и отличает односолодовый виски от купажированного. При этом и скотч, и бурбон разбавляет колой со льдом, а под настроение любит готовить разные мудрёные коктейли. Сели культурно пить два культурных человека, а культура питья разная. Элитность и разнообразность алкоголя зашкаливает, тем для разговоров за время разлуки накопилось не на одну ночь, выпить хочется вкусно и крепко. Один показывает новенький Fender Precision Bass модели 50-х годов, демонстрируя мечту тех самых подростковых лет, наполненных эстетикой и романтизмом. Второй подчёркивает своё бренное отношение ко всему материальному, как об обратной стороне эстетства, и рассказывает о трехтомнике Довлатова в ручной клади, который взял на Шри-Ланку. Обсуждается гений Лео Фендара и эмигрантская классика диссидентов, известные алкоголики из области литературы и популярная в узких кругах псевдоавтобиографическая поэма в прозе Венечки Ерофеева.
Впервые «Москва–Петушки» я прочитал на первых курсах универа. Понравилось, но ни черта не понял. Лет через пятнадцать, когда достиг статуса профессионала в области пития и испытал однажды все тяготы жесточайшего похмелья, неведомые ранее, решил произведение перечитать. С желаньем тотчас умереть и с мыслями дать себе зарок больше никогда не пить в таких количествах, достал с полки собрание сочинений Ерофеева и погрузился в чтение, превозмогая головную боль, как смиренное покаяние. И так, знаете, понял лирического героя! Так проникся его переживаниями и желанием чего-нибудь выпить. Но выпить культурно. По средствам и по возможностям. Иногда и коктейль «Слеза комсомолки», состоящий из одеколона, лосьона и зубного эликсира, тоже может быть желаем и приятным на вкус.
Разговор плавно переходит на тему любимых напитков. Один ограничивается перечислением пяти названий известных алкогольных брендов. Второй называет кучу красивых, но неизвестных первому слов:
— Ты не пробовал виски Сауэр? Приготовить?
— Давай, если он не слишком замороченный.
В изрядном подпитии, уже далеко за полночь, после долгого разговора о музыке и литературе мы переместились с мансарды на кухню готовить незамороченный коктейль. Друг замешал сахарный сироп и отделил яичные белки, надавил свежего лимонного сока и выбрал в баре подходящий бурбон. В руках появился венчик, а потом импровизированный шейкер из двух стаканов. Лёд, цедра апельсина и засахаренная коктейльная вишня. Вернувшись на мансарду, с которой виднеется Средиземное море, два алкоголика-эстета, два близких друга с отношениями на расстоянии пили виски Сауэр и вспоминали о том, как круто было в ту ночь в палатке под дождём пятнадцать лет назад. После потрясающего концерта на открытой площадке мы ютились в сырые спальники и пили тёплую водку из одной большой походной кружки. Закусывали луком. Запланированный ужин был обречён погодными условиями, но было вкусно и было хорошо. Ничуть не хуже этого коктейля на мансарде с видом на звёздное небо.
Мои трёхнедельные каникулы на Кипре пролетели, как продолжительный приятный сон, но коктейлей было выпито столько, что можно было бы утереть нос Венечке Ерофееву с его андеграундным бестселлером. Будь больше опыта и таланта. Впрочем, опыт с годами приходит. «Как и половое бессилие», — любил шутливо добавлять мой наставник, написавший десятки книг. Хватает ведь историй и ничуть не хуже, чем у Веллера, сборник которого читал в дороге, забросил и решил снова начать писать. Хотелось что-то глубокое о литературе и трёхнедельном эстетском запое, а получилось про дружбу, в основном.
С Артёмкой мы не виделись без малого три года. Большой срок для отношений на расстоянии. Изменились сильно. Повзрослели. Поменяли ценности, но… двадцать лет этих самых отношений — прямое тому подтверждение, что зачем-то мы друг другу нужны. И важны тоже! Мой друг сделал себе подарок на день рождения и купил мне билет на Кипр. Закружил по винодельням и древним деревушкам, по локальным кафешкам и побережным ресторанам. Влюбил в ещё один остров и разбудил музу. Снова захотелось писать. И про Кипр, и про Шри-Ланку, которая стала вторым домом, и вообще. В пиковый момент очередного прилива вдохновения, которого не случалось уже полгода, друг прервал моё общение с музой и подал господину писателю на мансарду бокал холодного белого мускатного. Кажется, я даже сумел определить, на какой винодельне его производят. Я, знаете ли, тоже в некотором роде эстет.

История 2.
Цейлонский арак и островная культура пития

Прежде чем приступить к написанию истории про культурные особенности пития на Шри-Ланке, решил накануне алкоголем закупиться. Подумал, что неплохо было бы в процессе выпивать для вдохновения. Придать шарм. В итоге ничего путного не написал, а просто в одиночку напился. Утром болела голова. Эрнесту Хемингуэю, чей образ мне близок, приписывают фразу о том, что «писать нужно пьяным, а редактировать трезвым». У меня из этой затеи ничего не вышло. Проверил опытным путём и надолго тему забросил. Мой друг и продюсер Ишара не забыл и при встрече напомнил:
— Ты же хотел написать о том, как пьют на Шри-Ланке. Почему не пишешь?
— Не знаю, с чего начать. Словно не хватает у меня фактуры для истории.
— Мы же сейчас пьём. Пиши, что видишь, — Ишара передал бутылку с джином и добавил себе Sprite, — давай, пьём! Cheers!
Призыв «Cheers!» на манер английских колонизаторов заменяет тост, который в разных культурах и при разных обстоятельствах бывает довольно красноречивым. На острове не принято долго говорить, а ещё каждый наливает себе сам. Ишара хмельно улыбнулся, поднося стакан, и я заметил тот самый огонёк в его глазах. Решил, что следует прислушаться к другу и оглядеться по сторонам. Мы сидели в компании двух водителей ланкийцев, вскоре к нам присоединился третий. Ишара представил меня на сингальском, мы с парнем поприветствовали друг друга на английском, а затем продолжили беседу на русском. Меня забавляет тусоваться в компании с явным языковым барьером — пара-тройка выпитых стаканов, и вы понимаете друг друга уже без слов.
Официант принёс джин в стеклянной бутылке из-под элитной питьевой воды. Я налил в стакан «на два пальца» и разбавил содовой. Прибывший парень удивлённо посмотрел на меня, затем на бутылку, потом долго изучал этикетку и удивлялся цене. Открыл пробку и заразительно захохотал. Он что-то говорил на сингальском сквозь смех, Ишара, смеясь, пытался мне перевести, а я и так всё понял. Парень не знал, что в бутылке джин, и подумал, что у этого странного белого очень странные вкусовые привычки. На самом же деле это всё странность местной культуры. Здесь в праздники запрещено продавать алкоголь. Сухой закон, который в некоторых заведениях знакомые халдеи обходят стороной. Сегодня мы пили джин под видом дорогой питьевой воды, а однажды уговорили официанта подать нам тёмный ром в заварничке для чая. Сначала он отпирался, ссылаясь на антиалкогольный закон, потом сам ещё дважды подходил с фразой: «Сэр! Ещё чаю, сэр?»
На острове не продают алкоголь в праздники, а их на Шри-Ланке много, поэтому накануне всегда большие очереди в алкомаркетах. Местные следят за календарём, а приезжие туристы удивляются странным правилам и в дни сухого закона трезво грустят или подкупают нарушить закон отельных официантов. Таких отличительных странностей в культуре Шри-Ланки немало.
Моя врождённая пытливость и любознательность заставили изучить тему глубоко изнутри, любовь к напиткам, чего таить, тоже сыграла не последнюю роль, а ещё повезло со знакомствами. Ишара стал моим главным проводником в культуру пития на острове. Мы потому и сдружились, наверное. Много выпивали вместе и в разных компаниях. Пробовали разные напитки, но чаще всего пили арак — самый популярный напиток в среде местных жителей.
Цейлонский арак часто называют кокосовой самогонкой, но это не совсем так. Этот уникальный крепкий напиток содержит в себе сок цветов кокосовой пальмы, но в основе лежит спирт из патоки сахарного тростника. По вкусу и цвету напоминает ром, виски или коньяк плохого качества. Ишара разбавляет арак водой из кувшина и сразу выпивает стакан. Я бросаю лёд и кусочек лайма, люблю пить глотками за беседой и наслаждаться «чистым» напитком. Закусываем пряным жареным арахисом с листочками кари и чечевичными печеньками «вадэй». На острове пьют отдельно от еды. Крепкий алкоголь разбавляют водой, которая чаще комнатной температуры, но бывает и подогретая или даже горячая, как чай. Это для здоровья. Холодное в жару пить вредно для горла, а закуски минимальны, чтобы градус не крали. А ещё на Шри-Ланке не бывает застолий, как таковых. Любители опрокинуть уединяются в отдельном помещении и в этом клубе по интересам, как правило, не бывает женщин. Возможно, у них есть свой отдельный клуб, но, в общем и целом, пить на острове считается стыдным занятием. Многие употребляют, но стараются не афишировать свои вредные привычки.
Если копать глубоко, то в этом кроется глубинная историческая травма, ведь именно алкоголь погубил Сингальское королевство и превратил остров в колонию англичан. До прихода европейцев на остров местное население ничего не знало про алкоголь. В деревнях пили только забродивший сок пальмы кетуль — слабоалкогольный напиток Ра, который по вкусу напоминает квас или камбучу, а крепкий алкоголь завезли англичане. Пили сами, угощали местных, наблюдали, как туземцы упиваются одним стаканом. Бытует историческая легенда, что, устав воевать, колонизаторы взяли хитростью и научили местных пить. Местные становились добрыми, и воевать перестали. Стали пить и дружить.
Существует реальный исторический персонаж по имени Джон Дойл, который прибыл на Цейлон в качестве переводчика и быстро поднялся по карьерной лестнице, став главой разведки британского правительства. Именно он научил пить последнего сингальского короля и превратил тем самым остров в очередную колонию. Изучив сингальский, Дойл начал пытаться дружить с представителями верхушки власти. Одних подкупал деньгами или обещаниями, других европейскими лекарствами, одеждой и породистыми лошадьми. На аудиенцию к королю Шри Викрама Раджасингха дипломат прибыл с небольшой коллекцией крепких спиртных напитков и впоследствии щедро пополнял бар правителя отборными сортами виски. Король спился. Шри Викрама Раджасингха, у которого хватало на то время всяческих жизненных проблем, нашёл спасение на дне бутылки и начал творить всякие глупости. То издаст нелепый королевский указ, то накажет строго и не по делу. Начались брожения в элитах, короля сместили и вывезли в индийскую тюрьму, а с англичанами начали дружить. Подписали липовый договор о сотрудничестве. Когда колонизаторы захватили дворец, то вместо ожидаемых богатств и драгоценностей нашли лишь горы пустых бутылок. Король в прямом смысле пропил королевство.
Этот факт остался чёрным пятном в истории государства, поэтому о нём не принято говорить. Поэтому и пить на острове считается стыдным занятием. Получив независимость, ланкийские власти всячески эту пагубную привычку людей пытаются искоренить. Меры жёсткие, но не совсем эффективные. Ограничение продажи лишь приучило следить за календарём, а сумасшедшие налоги на акцизы превратили алкомаркеты в чудные арт-объекты. Магазины под вывеской «Wine store» чаще всего находятся особняком в невзрачных местах. Их окна зарешёчены, и продукция отпускается только через окошко, как в ларьке. Внутрь зайти нельзя. Не очень удобно, но логично по причинам безопасности. Алкоголь по местным меркам очень дорогой.
Не все могут себе позволить, но выпивают многие. Мне доводилось пить и в компании водителей автобусов, и с бригадой строителей, с хирургом, с архитектором и даже с преподавателем университета. В разных бывал компаниях с Ишара. Хотелось изучить тонкости и нюансы местного застольного этикета, казалось, что не хватает фактуры для истории. Пришлось и отвратительное местное вино попробовать, и книгу про последнего короля в переводе с сингальского почитать. Моя врождённая пытливость и любознательность заставили глубоко изучить тему и много пить.

История 3.
Самогон и белорусские деревушки

Мой друг Вовчик — известный радиоведущий и театрал, но я уважительно называю его Володей, потому как он старше меня лет на десять. Познакомились на работе и быстро сошлись на общих темах. Сначала на любви крепко выпить, потом выяснилось, что оба любим красоты белорусской природы, активный отдых и красиво выпивать на природе во время «активного» отдыха. На воде или у воды. Мы дважды с Вовчиком сплавлялись на плоту по Нёману и ходили по разным рекам на байдарках. Шлю ему фотки с байдарками из жаркого Вьетнама, Володя с января уже планирует свой июльский отпуск. Накидывает идеи, ждёт в гости на родине. Этим летом Вовчик решил разнообразить наш досуг и устроить трип по железной дороге «по малоизвестным, но интересным местам», как выразился:
— Есть ещё пару культовых деревенских дискотек… Это я так, в качестве идеи…
— У меня последний опыт был лет пятнадцать назад, и он мне не понравился.
— Отпиздили? — предвкушающе спросил Володя, надеясь услышать очередную невероятную историю.
— До драки не дошло, но за клуб повели на разговор. Вовремя прибежали свои, которые меня обыскались.
— И что? — Вовчик надеялся, что остросюжетное что-то появится в самом конце.
«Свои» были и старше, и авторитетней: кузнец, чемпион района по гиревому спорту и директор этого самого клуба. Мой приятель — поэт, бард и кузнец — решил устроить концерт на своей малой родине, побаловать односельчан. Позвал для подмоги знакомого гитариста из города и меня с камерами, чтобы это всё дело запечатлеть для истории и для районного ТВ.
Приехали, отыграли, отсняли всё и переместились довольные из актового зала клуба на второй этаж, на небольшую экскурсию и банкет. В актовом зале пацаны начали живо таскать мебель, освобождая площадку под дискотеку, в библиотеке на втором этаже женщины суетливо накрывали на стол. Заведующая библиотекой подносила горячее, директор клуба поставила на стол самогон. Были и другие женщины из администрации, но должностей своих они не называли. Все нарядные, стол богатый, очень готовились к приезду гостей из города.
Кузнец — любитель «этого дела», но был в завязке, гитарист — тягает железо и вообще не пьёт. Я не смог отказать и воспользовался гостеприимством в полной мере. Женщины поддержали, много говорили тостов, но себе просили наливать «на донышке». Артисты не пили. Я быстро дошёл до той кондиции, когда хочется и курить, и на свежий воздух одновременно. Желание странное, но такое есть. Вышел подышать. У входа в клуб кучковалась группками местная молодёжь, из актового зала доносились биты какой-то старой дешёвой попсы. Естественно, заметил на себе косые взгляды, но от деревенских нравов совсем отвык и бдительность потерял. Это в столицах привыкли ко всяким эпатажным личностям, и никто внимания на внешность не обращает. В глухой деревушке патлатый парень в кожаных штанах вызывает живой интерес и у девочек, и у парней. Интерес, правда, разный.
Подышал, докурил, решил на обратном пути зайти на танцы посмотреть. Давно не бывал в сельском клубе, многое изменилось, многое осталось прежним. Мы музыку диджею на кассетах приносили, перематывали дома на нужную песню, а тут — флешка…
А песни всё те же и танцуют только девчонки, парни стоят вдоль стен или тусят у входа. Походил, огляделся, поплясал с девчонками на кураже, зазвучал медленный танец хороший, захотелось кого-нибудь пригласить. С приглашением меня опередили серьезные парни, которые вежливо предложили пройти за клуб поговорить. На вопросах: «кто-чего?» и «чё-кого?» немного посыпался в показаниях, но вовремя прибыли свои, которые меня обыскались и от недоразумения уберегли. Кузнец и директор клуба объяснили, что журналиста с телевидения бить по лицу негоже, что у него голова — рабочий инструмент, что серьга в ухе и кожаные штаны — аргумент, конечно, но этих творческих городских хрен поймёшь и бить их за это совсем не обязательно! Гитарист-гиревик молчал, но выглядел угрожающе.
Бить никого не стали.
— Короче, не отпиздили вас… А чем закончилось? Чего не понравилось-то? Самогон плохой?
— Самогон хороший был, крепкий. Проснулся дома калачиком в туалете. От того, что холодно было и неудобно спать вокруг унитаза. И в штанах кожаных неудобно.
— С тех пор не бывал на сельских клубах?
— Нет.
— А штаны?
— Штаны есть!
— Оставляем дискотеку или вычёркивать?
— Давай оставим. Будет повод для истории.
— Самогон берём? Или с приключениями будем добывать, как в прошлый раз?
В прошлый раз алкоголь у нас закончился утром второго дня, хотя идти на плоту по реке мы планировали полноценные четверо суток. Все четверо планировали культурно выпивать. Володя уверял, что по пути будет множество деревушек с магазинами и автолавками, что, в крайнем случае, пойдём по домам. Будем покупать у бабушек свежие овощи и домашние яйца, сыр со сметаной и самогон. Так вкусно Вовчик рассказывал, что все повелись. Автолавку встретили всего раз, случайно и утром первого дня путешествия. Купили для антуража по банке пива холодного и по порции эскимо. Дальше, если деревни и встречали на пути, то без магазинов и почти без жителей, а автолавка, говорили местные, будет на следующей неделе.
Ближе к закату, когда впору уже искать место под ночлег, мы всё ещё пытались прогрузить на Google-картах ближайшую деревушку и наличие в ней магазина, гадали: до скольких он может работать и успеем ли мы дойти? На плоту тоже ходят, как и на корабле. Капитаном у нас был назначен Володя, как самый опытный «мореман», хотя все парни бывалые и все жаждали приключений. Двое из матросов трое суток ехали из Екатеринбурга, чтобы пройти по Нёману на плоту четыре дня. Вот такая компания.
Увидели на горизонте большую церковь, значит — рядом большая деревня и есть магазин. Вечер перестаёт быть томным. Причалили, пришвартовали судно, отправились на сушу добывать провиант: воду, продукты и алкоголь. Я и Володя. Церковь оказалась закрытой, магазин, судя по всему, не работал уже не первый год, местных жителей во дворах тоже видно не было. Неловко заходить в дома и спрашивать про самогон, решили поблуждать по пустым улицам в надежде кого-нибудь встретить. Этот «кто-то» нашёлся не быстро, но мы с первого раза удачно попали на нужного человека. Он признался, что есть некая гражданка Манька, которая гонит самогон. Сказал, что он нам этого не говорил и что сам дом не покажет, потому как знатно ростовщице Марии задолжал. Геолокацию объяснил очень условно на пальцах:
— Тут налево, потом прямо до перекрёстка, потом направо и восьмой дом от начала улицы… или десятый… если с конца улицы считать, то — шестой.
— Как зовут-то?
— Митя.
— Женщину, которая самогон продаёт.
— Манька. Только она вам скажет, что не продаёт. Гонит точно!
— Самогонка хорошая?
— Крепкая, но не вонючая. Не потравитесь, мужики, не боись.
Мы проследовали точно по инструкции и для верности отсчитали шестой дом с противоположной стороны улицы. Манька долго делала вид, что не понимает, о чём разговор, но потом вспомнила, что одна бутылка совсем случайно у неё есть. Ушла, вынесла две. Случайной третьей у неё не оказалось, пакета тоже, бутылки от посторонних глаз завернула в газету, сказала, чтобы мы никому и ничего… На обратном пути набрали в колодце воды две канистры и нарвали две кепки гороху. Горох на палубе произвёл фурор в среде матросов, а самогон пацаны пить отказались. Дегустировали напиток вдвоём с Володей. Хороший был самогон, крепкий, с характерным приятным хлебным ароматом.
С тех пор с Володей самогона мы не пили, да и не виделись давно. Я на Шри-Ланке кокосовую самогонку выпивал время от времени, теперь вот открыл для себя яблочную во Вьетнаме. Сносное пойло. Французский кальвадос на вьетнамский манер — наследие времён колониальной эпохи. Местный житель в магазинчике за углом мне крайне рекомендовал попробовать. Не то, чтобы по вкусу вкусно, но по сути вкусно. Говорят, что ещё и банановая самогонка тут бывает в продаже, но её пока отыскать не удалось. Володя банановую бы заценил! Ишара и Тёма тоже бы не отказались. В хорошей компании можно что угодно и из любой посуды.

ДРАМА МУЗЫ СОБАКИНОЙ

Ощущение было такое, как будто неожиданно отоварили по башке.
Как много лет назад, когда в общественной бане подрались тетки. Молодая Муза Собакина в скандале вообще не участвовала, но по голове железным тазом от толстой голой злой бабищи за компанию получила.

1.
Вот и сейчас так. Как будто отоварили по башке. Если бы были силы, то Муза Собакина встала бы и ушла в самом начале спектакля. Но сил не было. Пришлось досидеть до конца.
Спектакль не понравился сразу. Действие происходило в советское время на предприятии. Актеры были одеты в костюмы, напоминающие тюремные робы. Ходили строем даже в туалет. Каждый час бросали работу и хором орали гимн. При этом артисты преувеличенно кривлялись. Смотреть на них впервые Музе Собакиной было противно.
Театр театром. Но зачем, считала Муза, показывать вранье. Она жила в то время и работала в типографии. Ее рабочий комбинезон серый с красными вставками ничуть не походил на тюремную робу. Строем они вообще никуда не ходили. Ходили все вместе на демонстрации 1 мая и 7 ноября, так и то не строем – никто не заставлял маршировать в ногу и держать равнение. Просто шли. Травили анекдоты. Даже успевали тайком от начальника цеха выпить и закусить. А уж гимн-то на работе не пели никогда.
Но это были всего лишь цветочки…

2.
Пришибленная показанным на сцене Муза Собакина, не дождавшись выхода артистов на поклон, забыв подарить труппе свой кулечек с самделишными печеньками, утащилась из театра. Не помнит, как добралась до дома. Как накормила кота. Может, и не накормила. Легла на нерасправленную кровать прямо в одежде и провалилась в тяжелый сон, прямо как тогда, 50 лет назад. Плакать Муза Собакина не умела с детства. Какие слезы в многодетной деревенской семье? Выжил – и радуйся.
Наверное, Муза Собакина проспала бы долго. Если бы не кот, который с утра начал просить пожрать. Видимо, все-таки вечером не накормила. Истошно орал. Царапал руки. Кусал пятки. Муза встала. Двигаться было тяжело. Соображать – еще тяжелее.
Кто? Откуда? Зачем? За что? Эти вопросы, как шишки в сосновом лесу при сильном ветре, летели в голову Музы. Всю жизнь прожила, оглядывалась на эту поганую историю. Всю жизнь хотела забыть этот позор. И вот в ее любимой «Галерке».
В месте, которое уже несколько лет является единственной отдушиной в ее отчаянно-одинокой жизни, показали на сцене эту историю в подробностях. Да еще и имена героев были те же. Муза Собакина. Мастер Филиппов. Печатник Пужихин. Если бы она заранее хотя бы знала.

3.
Но программки Муза Собакина не покупала никогда. Жаль было денег. Да и хоть с программкой, хоть без нее – названия спектаклей Муза Собакина все равно не запоминала. Да и какой толк их запоминать! Названия всегда были какие-то мудреные, непонятные, вычурные. Попробуй догадайся и запомни, что спектакль с названием «Когти в печень – никто не вечен» – это про школу. А в постановке «Когда умерли автобусы» нет в помине никаких автобусов. Есть только полураздетые актеры.
Состав актеров всегда был один и тот же – молодые ребятишки-актеры во главе с молодым директором и режиссером Антоном.
Антон был любимым учеником профессора театрального института и режиссера театра драмы. В первый же год работы Антон понял, что сцены театра драмы и главных ролей в пяти спектаклях для него маловато. Его личные пьесы для постановки учитель и режиссер брать не хочет. И, долго не раздумывая, воспользовавшись бабушкиным наследством, папиными деньгами и связями, пустился в свободное плавание, прихватив с собой нескольких молодых актеров из театра и студентов театрального института. Сначала хотел назвать свой театр громко и амбициозно «Центр современной драматургии», да, слава богу, друзья отговорили. Назвались «Галеркой».
Антон сам играл почти во всех спектаклях. Его нисколько не напрягало, что Раскольников (на классику Антон замахивался тоже) носит дреды – на ту пору Антону нравились дреды. А Иисус (именно так! «Плаху» айтматовскую поставили) – лыс (дреды надоели) и весь в татуировках.
Муза Собакина ходила в театр регулярно. «Галерка» была как игрушечная, как драмкружок в каком-нибудь ДК. Располагалась в старом здании бывшего рыбзавода. Труппа малочисленная. Сцена маленькая. Занавеса нет. Зал всего пять рядов. Рыбзавод был недалеко от дома Музы Собакиной. А билеты в «Галерку» стоили намного дешевле, чем в театр драмы, а уж про оперу и балет вовсе промолчим.
А куда было еще ходить 73-летней Музе Собакиной, у которой пенсия в размере «лишьбынесдохли». Из родных и близких только старый облезлый кот на диване и старый чахлый фикус на окне.
Вот и ходила Муза Собакина, принарядившись в цветастое платье и дешевый синтетический парик (от былой толстой косы ничего на голове не осталось, местами вообще просвечивала лысина), почти на все спектакли авангардного молодого театра. Удивительно, но скромная, стеснительная Муза не чувствовала себя не в своей тарелке. Хотя и зрители все молодые, яркие, модные. Спектакли не всегда понятные. Да что спектакли – слова даже часто непонятные актеры говорили. Откуда Музе знать молодежные слова. Детей и внуков у нее не было.
Да и мужчин толком и не было. Были в молодости Филиппов и Пужихин.
Все когда-то работали в печатном цехе большого издательства. Филиппов – мастером. Пужихин – печатником. А Муза – помощником печатника, Пужихина, в смысле. Все были молоды. Цех работал в три смены. Страна была самой читающей в мире, издательство – огромным. Муза была по уши влюблена в молодого амбициозного (такого слова простоватая деревенская Муза и не знала, читать книги, которые они печатали вагонами, не успевала) мастера Филиппова. Филиппов внимания на Музу не обращал. У него другие планы на жизнь и виды на дерзкую технолога Алевтину. Зато большой, могучий печатник Пужихин постоянно подкатывал к помощнице и даже готов был (наверное, он сам толком не знал точно ли) жениться на Музе Собакиной. Лучше быть Музой Пужихиной, чем Собакиной. Муза взаимностью Пужихину не отвечала. И не считала, что быть Собакиной хуже, чем Пужихиной. Так и существовали они влюбленно-производственным четырехугольником. И существовали бы дальше, пока жизнь не расставила бы всех по местам. Но случилась эта паскудная история…

4.
Режиссер и директор театра Антон привычно выступил с привычными приветственными словами перед спектаклем. Он всегда выступал, если не был задействован сам в постановке. Потом пошел красиво расставлять стулья в маленьком фойе. Она сидела на краешке стула. Старушка-зрительница в цветастом платье, но без своего дурацкого синтетического парика. Антон давно ее запомнил. Других таких зрителей в «Галерке» никогда не было. Бабулька ходила раз в месяц. Садилась всегда на предпоследний четвертый ряд. После спектаклей вручала актерам кулечек простых, но очень вкусных печенек, которыми труппа потом закусывала винишко. Антон подошел к старушке:
– Добрый вечер! Спектакль уже начался. Давайте проведу вас в зал…
– Я не на спектакль… Я Муза Собакина.
Антону показалось, что ему со всей силы дали по башке. Как пять лет назад в модном клубе, когда трем кавказцам не понравились Антоновы дреды. Муза Собакина?.. Историю про Музу Собакину, мастера Филиппова и печатника Пужихина Антону рассказала его бабушка Алевтина. Бабушка Алевтина вообще рассказывала много историй. Всю жизнь она проработала в печатном цехе большого издательства. Алевтина обожала внука. Он ее. В отличие от строгих родителей, с бабушкой Алевтиной можно было попить ее настойки на клюкве, покурить прямо в квартире, поболтать обо всем. Историю про розыгрыш Музы Собакиной бабушка Алевтина рассказывала со смехом. Антон тоже ржал – надо же быть такой дурой. А мужики-то тоже идиоты – повелись.
Антон написал пьесу про тоталитарный совок, про тюремно-патриотическую работу в советской типографии и про историю с розыгрышем Музы Собакиной (надо ж имечко, придумывать ничего не надо!). Конечно, все довел до абсурда. До балагана, фарса. Имена и фамилии менять не стал – уж очень подходят они персонажам. О том, что кто-то из участников истории может увидеть спектакль, Антон не думал – теорию вероятности он не изучал. На премьере зал лежал от хохота. Жаль, бабушка Алевтина не дожила до этого…

5.
Антон продолжал слушать Музу Собакину. Она, комкая носовой платочек и слова, пыталась рассказать, как все было на самом деле. Это был новогодний праздник в издательстве. После официально-торжественной части и речей руководителей издательства, парторга, профорга и прочих пошли отмечать в цех. Допоздна остались лишь молодые, активные, веселые. И Муза. Особо друзей в цехе у нее не было. Да и не очень общительная была. Не могла она, приехавшая из деревни, привыкнуть к городским манерам и порядкам. А тут как-то было легко и весело. «Советское шампанское», помноженное на влюбленность и новогоднее настроение – и Муза почти другой человек. Даже танцевала пару раз в общем кругу. После танца и увидела записку около своей тарелки. Подумала было, что не ей. Но обращение было точно к ней – Муза! Записка от Филиппова. Филиппова за общим столом не было. То, что за столом не было и Пужихина, и Алевтины, Муза даже не заметила, какое ей до них дело!
Музу несло. Немногословная, скромная, скрытная, она рассказывала эту историю так, как не рассказывают на исповеди или смертном одре. Антон мрачнел с каждой ее фразой. То, что на сцене они показали как балаган, шутку, фарс, было большой человеческой трагедией.
– …Неожиданно включился свет. И я стою в цеховой раздевалке… без одежды. Совсем. В двух других углах – Филиппов и Пужихин. Ну они-то одетые хоть. В дверях раздевалки толпится весь цех во главе с технологом Алевтиной и смеется над нами…
6.

Муза Собакина замолчала. Расправила свой скомканный платочек.
После этого Муза Собакина не выходила на работу две недели. Болела. Первый и единственный раз за все годы работы. На самом деле Муза лежала в каком-то сонном забытьи. И это было даже хорошо, иначе бы от мыслей, обиды, стыда и непонимания просто бы сошла с ума…
Филиппов ушел из издательства. Дерзкая Алевтина увела из семьи начальника цеха, отца троих детей, на 20 лет ее старше, вышла за него замуж. Пужихин работал как и прежде, но попросил у начальства другого помощника. И они с Музой работали в разные смены. Практически не встречались. Муза Собакина, и без того замкнутая, стала совсем нелюдимой. Тогда она, кстати, и пристрастилась к театру. В профкоме всегда были билеты во все театры города.
– Я ведь только на вашем спектакле поняла, что Пужихин и Филиппов ни при чем. Что их разыграли тоже. А я их всю жизнь ненавидела. Даже, прости, Господи, один раз свечки за упокой им, живым, поставила, – Муза перекрестилась.
…Антон снял пьесу из репертуара, хотя она шла с большим успехом. Антон знал, что напишет другую пьесу, где главным героем будет Муза Собакина. Другая Муза Собакина. Счастливая. Красивая. Молодая. И поставит ее. Даже если Муза Собакина никогда больше не придет на его спектакли.
А Муза Собакина в «Галерку» и не придет больше. В него вообще больше никто не придет.
Ночью Муза Собакина, надев свое празднично-цветастое платье, парик, придет и подожжет этот ублюдочный театр.

ШИРГРАД

То был погожий зимний день. Мы с Аидой отправились в путешествие в эко-отель «Ширград» под Подольском. Будучи практикующими врачами, мы уже могли себе позволить это удовольствие; еще года четыре назад, будучи студенткой со стипендией в три тысячи рублей, я могла только мечтать о такой роскоши. Я действительно хотела там побывать, это был, можно сказать, незакрытый гештальт. Ведь я уже давно облюбовала сайт «Ширград», иногда заходила на него и разглядывала разные домики. Особенно мне нравился домик «Коттедж Сэма», где в маленькой землянке был спрятан опрятный столик с фиолетовой скатеркой и чайным сервизом, романтичная двуспальная кровать с подголовником из черных прутьев и милое круглое окошко.
Таким образом, когда у меня появились деньги, я решила воплотить старую мечту в реальность и предложила подруге поехать в этот эко-отель. И поначалу жалеть об этом не приходилось. Наш день начался самым приятным образом: мы зашли в кофейню, где я взяла какао и маленькую булочку с корицей. Мы поехали в электричке, сидя напротив друг друга и завтракая, и болтали обо всем подряд. За окном проносились заснеженные поля, и снежный массив блестел, будто усыпанный блесками, залитый солнечным светом. Даже малолюдные и унылые станции, мимо которых мы проезжали, казались приятными глазу, потому что мы предвкушали восхитительную поездку и были веселы от беззаботных бесед, возможных только с близким другом. В эту поездку мы убегали от собственных проблем, чтобы хотя бы на пару дней найти утешение в обществе друг друга – без ложной скромности, очень приятных людей.
Сам Подольск, правда, встретил нас вьюгой и пронизывающим холодом. Я тотчас натянула капюшон куртки поверх шапки и даже перчатки, которыми обычно пренебрегаю. Мы с Аидой вызвали такси не сразу: сперва зашли в «Пятерочку», чтобы затариться едой и напитками. Взяли мы две бутылки вина – гвоздь вечерней программы, сосиски, пирожные «Чоко-пай», упаковку с салатом, помидоры-черри и мандарины. В конце концов, нельзя допустить недобор клетчатки даже во время распития алкогольных напитков.
Мы вызвали машину, она приехала довольно быстро. Номера «девять-один-один» вызвали у нас смешки, но сам водитель, кстати, показался не самым дружелюбным. Вез он нас, по большей части, молча, а дорога была не очень близкая. В какой-то момент мы свернули с большой трассы на узенькую дорогу, на которой мог проехать только один автомобиль. Вокруг был березовый лес. Деревья были голыми, зато сорные травы у корней были сухими, коричневыми, с редкими шапочками из снега. Небо, впрочем, вскоре стало голубым и чистым, будто весенним и дающим надежду.
Решив раздразнить себя рассказами о том, в какое замечательное место я все-таки еду, я подала голос и вежливо поинтересовалась, довозил ли наш водитель уже людей в этот эко-отель. Как местный житель, каким он, скорее всего являлся, он должен был наизусть знать дорогу в это известное место.
– Да, бывало. И забирал. Втюхивают москвичам землянки втридорога, – молвил этот товарищ ворчливо, но быстро добавил, видимо, пожалев о том, как грубо высказался: – Ну, каждому свое, конечно. Я понятия не имею, как за это можно столько платить!
– Я думаю, эти домики рассчитаны на фанатов «Властелина колец», – миролюбиво произнесла я, наслаждаясь природой.
Неутомимый оптимист, моя жизнелюбивая подруга Аида тоже решила высказаться:
– Ну, знаете, это негативное мышление. Можно воспринимать это, как вы, а можно – как возможность, как приключение!
Я внутренне с ней согласилась. Водителю-то откуда знать, как на самом деле мы тоскуем по природе в большом городе, как гуляем по паркам, где осталось три с половиной белочки, и переживаем, что все деревья там собираются вырубить ради постройки очередного жилого комплекса. Но пока в беседу влезать не стала, решила дождаться ответа водителя. Мне показалось, что он может вступить в спор, но он только пожал плечами.
Он подвез нас к сетке-рабице, переходящей в большие зеленые ворота. Они были закрыты, однако, после нашего звонка администратору, нас пропустили на территорию. То было продолжение березового леса, однако, тут имелись и протоптанные тропинки с указателями, ведущие к разным домикам. Расстояние между ними было приличное – метров двадцать-тридцать. Но, кажется, кроме нас пока никто и не заселился. После того, как администратор выдала нам ключи и проводила к нужному домику – он был назван «Хижиной Тука», я убедилась в этом. Остальные домики пустовали. Мне подумалось, что это немного странно, однако, я списала все на погодные условия. В такие морозы не каждый поедет в подобное путешествие.
Около домика была небольшая полянка, на которой стоял мангал, фонарь и рукомойник, бесполезный зимой. Наше жилище было наполовину в земле, к круглой двери вели несколько деревянных ступенек. Комнатка, в которую мы попали, показалась мне весьма уютной: в ней были удобства в виде двухэтажной кровати, нижний ярус которой был двуспальным, деревянный стол, камин, в котором тлели горячие угли, наполняя дом теплом, и еще один рукомойник, предназначенный для умывания зимой. В маленькой комнатке, в которую тепло почти не проникало, был биотуалет. Внутри него насыпали наполнитель, похожий на тот, которые используют для кошек. Мы с Аидой посмеялись над этим и договорились исправно закапывать то, что покинет наши бренные тела.
Администратор, прежде чем уйти, предупредила, что работает с девяти до девяти и попросила не беспокоить ее в ночное время без веской на то причины. Администрация отеля почему-то ютилась в маленьком вагончике, подобном тому, в котором Элли могла улететь в страну Оз. Украшенный гирляндами, он казался забавным, но не слишком фешенебельным. Простившись с представительницей отеля, мы некоторое время повалялись на кровати, наблюдая за камином и наслаждаясь тем, как в нем трещат остатки деревяшек. Я даже подкинула кое-какие дрова, приоткрыв раскаленную дверцу, обвернув ручку носком за неимением другой ненужной тряпочки.
Вскоре мы отправились гулять. Мы обошли все домики хоббитов, которых было не более десяти, и все они, кроме нашего, были пустыми. Оказалось, что на территории этого эко-отеля имелись номера посолиднее – в двухэтажных коттеджах. В один из них вскоре заселилась шумная компания, состоящая из родителей и кучи подростков. Благодаря им, нам с Аидой стало не так одиноко. Но их коттедж был спрятан за высокими деревьями, он расположился около озера, покрытого тонкой коркой льда. Местами та отсутствовала, оголяя маленькие зазубрины волн, волнующихся из-за сильного ветра. Мы пофотографировались на фоне берез и озера, и, благодаря тому что солнце оказалось в своем зените, фотографии получились не по-зимнему теплыми.
Мы отобедали в ресторане на берегу озера, где подавали изысканные блюда. Мы там были единственными посетителями, хотя еда оказалась вкусной, а убранство – чистым и опрятным. Я даже поинтересовалась у подростка-официантки, как же это место не банкротится, если в выходной день у них так мало народу.
– Ну что вы! – возразила она. – У нас часто справляют свадьбы и дни рождения!
Тем не менее, от изолированности от социума я начала испытывать дискомфорт. И чем темнее и холоднее становилось на улице, тем назойливее становилась моя тревога.
Вернувшись в домик, мы выпили вина и начали сплетничать о наших мужчинах, общих знакомых и родственниках. Я не особо опьянела к тому моменту, когда первая бутылка иссякла, но больше пить не хотела, дабы избежать сильного похмелья на следующее утро. Вскоре, заскучав, мы вновь отправились гулять. По территории отеля загорелись фонари. Мы брели в холодной полутьме к озеру. Солнце почти закатилось, когда мы вышли к нему и обнаружили, что слой льда сковал его полностью. Мне не захотелось долго гулять, и я предложила вернуться. Аида поддержала предложение без особого удовольствия, ей хотелось еще подышать свежим воздухом и изучить окрестности.
По дороге к домику, мы подошли к вагончику администратора и попросили, чтобы нам помогли растопить камин перед грядущим отходом ко сну. Та сказала, что пригласит к нам одного из рабочих, которые живут на территории отеля, чтобы тот нам помог. Мужчина вскоре прибыл в наш домик и быстро управился с дровишками. Пожелав нам спокойной ночи, он удалился, и мы снова остались предоставлены сами себе. Первым делом Аида затворила дверь на щеколду, отчего мне на душе стало спокойнее, и мы принялись по очереди открывать дверцу камина и жарить на огне сосиски. Этот превосходный ужин добавил нам сил и хорошего настроения, но очень быстро нам стало жарко, и Аида то и дело отворяла дверь на улицу, чтобы выходил излишек жара. За окном было не просто темно – лес вокруг нас казался черным массивом с редкими светлячками фонариков вдалеке. У нашего домика тоже был свой фонарик – лампочка, что горела над одним из двух окон домика как раз близко к входной двери.
Аида выпила еще, соблазняя на это дело меня. Она явно хотела, чтобы мы веселились более отчаянно. Но я, поев мандаринки, улеглась на кровать и старалась рассказывать подруге как можно больше интересных вещей. Потом она предложила мне еще раз погулять, но я твердо отказалась, потому что уже хотела спать – из-за рабочего режима мне приходится ложиться довольно рано. Она ушла почти на час, а я, уже сонная, залипала в телефон. Интернет ловил, пускай, и с редкими перебоями.
Около домика, аккурат у стены, близ которой была кровать, стал слышаться громкий топот. Я решила, что это Аида. Она утром выражала желание и залезть на крышу нашей землянки. Судя по звукам, она воплотила этот план в жизнь. Решив на всякий случай убедиться, что это она, я высунулась из двери.
– Аида? – спросила я в пустоту.
Звуки смолкли – она, видимо, ушла.
Прошел почти час, а она все не возвращалась. Я стала писать ей, но она не читала сообщения. Тогда я, занервничав, позвонила ей. Мне стали приходить в голову тревожные сценарии о том, как я буду объяснять ее родакам, почему за ней не уследила, если она пропадет без вести. Но Аида вскоре взяла трубку и ответила, что скоро вернется.
– Что, соскучилась?
– Я уже тебя хороню тут… в мыслях… – вздохнула я, чувствуя себя назойливой мамочкой-тревожницей.
Наконец, когда она вернулась домой, мы улеглись спать, предварительно проверив, закрыли ли мы дверь. Был уже одиннадцатый час, и я уже предвкушала, как сладко высплюсь за восемь или девять часов. На работу в поликлинику я каждый день встаю в шесть пятнадцать, а сегодня смогу выспаться. Так мне думалось.
Я повернулась спиной к Аиде, пожелав ей спокойной ночи – она решила поспать со мной в кровати, чтобы согреваться от камина и любоваться огоньком. Когда мои глаза уже начали слипаться, я снова услышала шаги за тонкими стенами землянки. Я стала перебирать в голове, кто бы это мог быть, и выбрала наиболее реалистичный вариант: должно быть, кто-то из большой семьи, остановившейся в другом, богатом домике, отправился на прогулку. Шаги все не смолкали, и я решила уточнить у Аиды, не кажется ли мне.
– Да какие шаги? Это из камина звуки, – успокоила меня Аида. Я решила, что мне все мерещится. Да и не может быть так, что кто-то шагает у нашего домика двадцать, тридцать, сорок минут… Это слишком долго, любой человек бы устал.
Мой сладкий сон, в который я провалилась, периодически прерывала Аида. Ей все не спалось. Она сперва залезла на второй этаж кровати, а потом спустилась обратно. Я была несколько раздражена ее перемещениями и частыми шевелениями, но не подавала виду. Я уже стала переживать, что мой великолепный план выспаться в выходной оказался под угрозой.
В один миг, когда Аида меня потрепала по плечу, сон немного отступил. Особенно из-за ее непривычно встревоженного голоса:
– Оля… Оля, проснись! Там кто-то есть! За окном!
Над нашей постелью как раз было расположено окно, частично скрытое за шторой.
Я туда не особо хотела смотреть, но, когда решилась бросить взгляд украдкой, ничего не увидела. Я лежала близко к стене, так что мой угол обзора не был хорошим по сравнению с Аидиным. Честно говоря, мне и не хотелось вглядываться, потому что я предпочла бы поспать еще хоть немного.
– Что там? – спросила я.
– Там силуэт человека. У нас за окном! – уверенным шепотом сказала Аида.
– Ну, может подростки балуются, – пожала я плечами, кутаясь в одеяло. – Ложись.
Неожиданно ко мне пришло полное спокойствие. Я рассудила следующим образом: если там кто-то неопасный, вроде тех же подростков, они скоро устанут и уйдут. А если опасный, допустим, сталкер-маньяк, нельзя предаваться панике. Именно страх питает их интерес. По крайней мере, психологи в соцсетях рассказывают именно это.
Да и до девяти администратор будет помогать нам крайне неохотно. А охрана… ее мы как раз в отеле и не видели. Выручать нас тут некому. Так что следует хотя бы сохранять спокойствие, чтобы принимать правильные решения в критической ситуации.
– Спи, – посоветовала я и снова попыталась уснуть. Кстати, мне это почти удалось, но Аида снова подала голос, и он был тяжелым, будто она вещает из могилы.
– Блин, Оль, я видела руку! Человеческую руку! Это точно человек.
У меня от страха быстрее забилось сердце, а тело стало ощущаться скованным и неповоротливым. Я все же решила разрядить обстановку шуткой (очевидно, храбрясь для Аиды), упорно не глядя в окно:
– Ну если и человек, то что? Мало ли какой извращенец затаился?
Аида захихикала, и я решила добить ее:
– Аид, да это же Гендальф, не бойся!
– Ну конечно… – посмеиваясь, сказала она, но уже не выглядела такой встревоженной. – Мне уже просто интересно, кто это?
– А что нам даст эта информация? – зевнула я, а затем, прикинув, что нам действительно может понадобиться обороняться, шепотом добавила: – Ну давай представим, как он к нам может проникнуть? Только выбив окна, дверь-то закрыта. Мы, если что, услышим этот шум и успеем схватить шампуры. Так что давай спать.
Я все еще не теряла надежды, что мы уснем, и даже снова прикрыла глаза, но Аида потянулась через мое тело, чтобы зашторить окна, и в тот миг они упали вместе с деревяшкой, на которой держались. Теперь мы были совершенно открыты перед «Гендальфом».
– Блииин, Аида! – с укором сказала я.
– Извини! Я хотела спрятать нас от него, а то его тень все маячит и маячит, – спустя паузу она сказала. – Слушай, вряд ли это человек! Человек бы уже сто раз ушел. Вдруг это медвежонок?
– Утром по следам его узнаем, – предположила я. Мне бы тоже хотелось, чтобы это был какой-то зверь. Ведь, если это не он, то, очевидно, психически больной человек. Кто еще будет шастать у наших окон несколько часов на морозе?
Мне уже надоело бороться со сном, да и сложно это было возле Аиды. Пик моей тревожности случился, когда она наклонилась к окну и спросила:
– Кто здесь?
В фильмах ужасах после таких фраз всегда происходило что-то плохое! Я уже не знала, какие слова подобрать, чтобы Аида перестала активничать в четыре часа утра, и, дабы снизить собственное волнение, стала залипать в телефончик.
– Мне просто интересно, кто же там, – объяснила шепотом свое поведение подруга. Отчасти ее действия, конечно, злили меня, но была и часть внутри меня, которая восхищалась ее упорством в поиске истины.
А потом нам постучали в стену. И я, и Аида это слышали. И это был никакой не медвежонок.
– Ты слышала? – на всякий случай спросила я, не в силах скрыть волнение в голосе.
Аида ответила нецензурными выражениями, поддерживая мои мысли.
Внезапно у окна, того, что возле входной двери, перестал гореть свет. При этом раздался характерный щелкающий звук, и за стеклом долю секунды были заметны искры. Теперь у нас не оставалось источников света за дверью. Я с ужасом поняла, что этот засранец, судя по всему, не исключает того, что мы с Аидой высунемся к нему на улицу, раз уж он решил убрать лишний источник освещения. Он не хочет, чтобы мы увидели его лицо.
В моей голове возник еще один вопрос. Уж не специально ли он изводит нас, чтобы выкурить из домика? Тут вокруг ни души. Только лес. Наши крики могут и не услышать. А уж что с нами хочет сделать этот больной на голову человек – это одному Богу известно.
Я поняла, что сегодня уже точно не усну и безрадостным голосом предложила зажечь свет.
– Уже почти шесть утра, – успокоила я то ли подругу, то ли себя. – Посидим в домике, пока солнце не появится. А потом пойдем.
– Администратор только с девяти работает, – вздохнула Аида.
– Ну и что? Напишем ему раньше, если что. Пускай пришлет сюда охрану, – сказала я. – Не может же быть так, что ее нет совсем.
С включенным светом стало как-то спокойнее. Всякий шум в один миг прекратился. Я удалилась в туалет, пока Аида принялась есть мандарины. Но наше счастье было недолгим.
– Оля. Оля, это… Иди сюда! – донесся до меня голос Аиды. В нем не было дикого ужаса, но он был полон искреннего отвращения.
Я выскочила из туалета, натягивая штаны.
– Что? Аида, что?
– За окном стоял мужик без трусов.
Столкновение наших наивных фантазий про медвежонка и хулиганистых подростков с суровой реальностью выбило мне розовые очки стеклами вовнутрь. Когда я посмотрела в окно, то уже ничего не увидела.
Сбылись наши худшие опасения, но морально к такому приготовиться было трудно.
– Ты видела его лицо?! Как это вообще произошло?
– Нет! – Аида приблизилась к окну, вглядываясь во тьму. – Он… Он стоял со спущенными штанами и вилял бедрами… как бы насмехаясь! Черт, это так мерзко.
Мои руки мелко дрожали, когда я села на кровать и достала телефон. За окном уже никого не было, но нервы за ночь были вымотаны настолько, что было сложно сохранять спокойствие. Я приняла решение разбудить администратора: нужно было вызвать охрану. Это по любым параметрам и был тот экстренный случай, когда можно было звонить до девяти, черт возьми!
Но администратор сбросил звонок.
Выругавшись, я через мгновение прочитала ее сообщение: оно гласило, что их не следует беспокоить до девяти. Разозлившись, я написала, что нас преследует мужчина, и тогда, минут через пять, нам перезвонили.
Выслушав мой сбивчивый рассказ и просьбу скорее вызвать сюда охранника, девушка сонным голосом сообщила, что охраны эко-отель не имеет.
– Но я могу пригласить рабочих. Я сейчас им позвоню.
– Спасибо… А как мы узнаем, что это они?
– Я позвоню, когда они будут подходить.
«А если кто-то из рабочих и был извращенцем?» – невесело подумала я, наверное, одновременно с Аидой. Ну а кто же еще? Мы не проезжали мимо населенных пунктов.
Мы с подругой одновременно нервно заулыбались. Что ж, по крайней мере звуки шагов, шорохи и стуки прекратились – должно быть, покрутив перед нами «хвостом» товарищ Гендальф с чувством выполненного долга убежал.
Вскоре в наш домик пожаловали два мужчины. Один из них еще недавно топил нашу печку – тот, что постарше. За ним стоял парень с рыжими волосами, бледным лицом и белыми полосками на черных штанах. У него было на редкость некрасивое лицо, а еще он старательно избегал моего пристального взгляда.
Я в очередной раз рассказала мужчинам нашу печальную историю. Тот, что постарше, посочувствовал нам и предположил, что это какой-то дурачок забежал на территорию эко-отеля из соседней деревни.
– Арслан, дай девушкам свой номер! – гаркнул он на своего тихого напарника. – Они хоть позвонят нам, если что опять пойдет не так.
Я записала номер Арслана, который он любезно продиктовал, и мы на доброй, хоть и неловкой ноте, простились с визитерами.
– Этот Арслан реально какой-то подозрительный! – заметила я, после того как затворила за ними дверь.
– Блин, Оля, это был он! Это были его штаны! – воскликнула Аида. – Я, конечно, не видела лица, но штаны постаралась запомнить… Раз он и тебе показался подозрительным, то все сходится!
После восхода солнца мы вышли из нашего домика. У окна валялась выдернутая ночью лампочка. С другой стороны домика, где извращенец провел большую часть ночи, было натоптано, а еще рядом с окном почему-то стояла баночка икры щуки.
Отходя от пережитого ночью стресса, мы, несколько оглушенные, прогулялись вдоль забора нашего эко-отеля. Оказалось, что он обрывается, не полностью защищая территорию от леса, являясь лишь имитацией настоящего ограждения.
– А ты ночью тут гуляла одна! – покачала я головой. – Ни охраны, ни забора! Что за жесть?
– Я, блин, была уверена, что это место отлично охраняется! За такие-то деньги! – воскликнула Аида.
Приехавшая на территорию отеля машина в девять часов привезла нашего администратора. Эта девушка приехала со своим молодым человеком. Да-да, оказалось, что ночует она в Подольске. Мы решили потребовать деньги за проживание, но администраторша, прогулявшись с нами до домика, заявила, что лампочка просто лопнула, а натоптать могла и пожарная инспекция. Недовольные друг другом, мы с ней разошлись.
Позавтракав в местном ресторанчике, мы поспешили вызвать такси и убраться из «Ширграда». Выходные были испорчены, и Аида, пока мы ехали в машине, даже заплакала от обиды и пережитого стресса. У меня на душе тоже было гадко, однако, я четко понимала, что нам повезло, что мы убрались из этого безумного местечка живыми. Кто знает, чем бы все закончилось, если бы кто-то из нас вышел к этому извращенцу ночью?
Тогда я четко поняла, дорогой читатель, что в каждой неудаче скрыта удача, главное, быть достаточно внимательным, чтобы ее разглядеть.