ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ «ТЁПЛЫЕ СТРУЖКИ» (купить книгу)

Досточтимый сэр

Автобусное сообщение из столицы в наш Наукоград работает плоховато. Поэтому, возвращаясь с работы, я иногда подъезжаю от станции метро до дома «на частнике». Так мы называем такого же, как мы, труженика, который ездит на работу в Москву на своем автомобиле, а на обратном пути с остановки автобуса прихватывает попутчиков, таким образом компенсируя свои затраты на бензин. Набирается комплект из четырех пассажиров, оплата – по тридцатке с носа. По сравнению с ценой автобусного билета получается, конечно, дороговато, но зато такая поездка несравненно комфортнее и проходит очень быстро.
Как-то раз нам досталась даже красивая белая иномарка. И вот с шиком мы подъезжаем к площади торгового центра. Я выхожу, бодро поднимаюсь по ступенькам. Аккуратно одет в приличную спецодежду офисного клерка: костюм, галстук, портфель. Навстречу мне от вечно тусующейся в сторонке компании опустившихся пьянчужек отделяется высокий, с красивой бородкой, ещё не посиневший мужчина. И этак небрежно, выдерживая почтительную дистанцию, с достоинством обращается ко мне:
– Сэ-эр! Не поможете ли местным алкоголикам буквально несколькими рублями?
Я, как говорится, выпал в осадок от такого вызывающе благородного поведения и высокопарного старинного английского слога речи. Но всё-таки отказал просителю, сработала привычка. А потом пожалел. Ну, что я за жлоб, а? Не смог оценить такое оригинальное выступление!
Спустя некоторое время встретил своего старого товарища. Разговорились, и я рассказал ему об этом забавном случае. А он мне ответил, что у него эта история тоже имела место быть. Те же слова, на том же месте.
Я успокоился. Значит, в тот раз поступил правильно. Как наигранная схема, этот театральный номер уже не вызывает уважения.

Скрытая сущность

Однажды в очереди на экспресс-автобус я повстречал старую знакомую, бывшую коллегу по прошлому месту работы. Мы с ней давно не виделись, и я было обрадовался неожиданной попутчице. Но та в сутолоке посадки затерялась, отстала. Поездка предстоит довольно длительная, и я, завоевав вожделенное свободное место, сел, расположился поудобнее и, чтобы не терять время впустую, приготовился к чтению.
Моя соседка, немолодая женщина, попеняла мне:
– Ну вот, потерял девушку!
Я бодро отреагировал:
– Ничего, не пропадем. Найдется другая!
И на ее вопрос о такой непомерной самонадеянности ответил, что легко нахожу контакт с женщинами. Нет-нет, не в плане любовной интрижки. Просто с ними у меня быстро устанавливается безобидное дружеское общение. Порой даже скорее, чем с мужчинами.
– Сам иной раз удивляюсь, – беззаботно пожал я плечами. – Вот и с вами мне легко разговаривать.
И тут она неожиданно поведала мне, что в семье я младший ребенок, что были еще старшие братья. А ведь так оно и есть!
– Вы что?.. Меня знаете? – удивился я.
– Нет, первый раз вижу, – отказалась соседка. – Но по вашему поведению об этом несложно догадаться.
В ответ на мое восторженное недоумение по поводу чудесного провидения незнакомка объяснила:
– Это очень просто. Когда родители после нескольких родившихся мальчиков ждут не дождутся девочку, а рождается опять сын, они его лелеют и излишне ласкают. И тогда в характере такого последнего ребенка непредумышленно формируются мягкие черты. Они как раз и помогают взрослому мужчине свободно находить язык со слабой половиной.
Окончательно заинтригованный, я отложил книгу в сторону.
Мы невольно разговорились с такой интересной собеседницей. И соседка немного рассказала о себе. По профессии она врач-психолог, работает в коммерческой клинике. И к ней за помощью с жалобами на психические расстройства часто обращаются бизнесмены, иногда довольно крупные. Со многими психологическими травмами посетителей удается справиться довольно легко, достаточно бывает профессиональных знаний и большого практического опыта. Например, так она угадала мою семейную историю.
В более трудных случаях для того, чтобы докопаться до причин комплексов клиента, приходится его гипнотизировать и в таком состоянии отправлять в далекое прошлое. Дело в том, что причины многих проблем взрослого человека часто объясняются потрясениями, полученными в детском ранимом возрасте, и реже – какими-то стрессами во взрослой жизни.
– Так вы еще и гипнотизер? – изумился я.
В ответ моя соседка лишь утвердительно кивнула, пожала плечами и извинительно развела руки в стороны. А затем продолжила свой невероятный рассказ.
Процедура погружения в транс протекает необычно. Загипнотизированный пациент становится безвольным, отвечает на вопросы, полностью осознавая себя в том периоде прошлой жизни, куда его отправил гипнотизер. И выглядит пациент иногда крайне непривлекательно. Он может кричать, плакать, ругаться. Порой своим поведением напоминает животного. Вот такая неприглядная сущность сидит в подсознании каждого человека.
Тем временем наш автобус прибыл на место, и мне пришлось расстаться с такой интересной попутчицей.
Разговор получился увлекательный, и я потом долго размышлял над ее страшным рассказом. Хорошо, что ученые, надеюсь, пока еще не научились массово переводить людей в это состояние. А, может быть, уже и умеют?..

Счастливая курточка

Я работаю в коммерческом банке. На сегодня это считается некоторой, можно сказать, удачей.
Однажды в обеденный перерыв я вышел на улицу, чтобы выполнить домашнее поручение, забежать в аптеку. Одет в красивую модную курточку, привезенную из Турции одной из бывших коллег по работе в оборонном НИИ, в это трудное время взвалившей на себя нелегкую долю торговца-челнока. Я и не заметил бы, что обгоняю высокого немолодого мужчину, но услышал, как он говорит негромко, как бы про себя, однако с достаточной силой, чтобы его речь достигла моих ушей:
– Да-а-а… Вот бы мне такую курточку!.. Тогда меня, пожалуй, тоже взяли бы на работу в банк.
Я обернулся, придержал быстрый шаг, пошел вровень с неожиданным попутчиком и ответил:
– Ну, видимо, не в курточке дело. Необходимо еще и уметь делать что-то важное и нужное.
– Так-то оно та-ак, – он согласительно покивал. – Но только вначале нужно попасть на прием к большому начальнику, а перед этим приглянуться девчонкам в приемной. Вот тут-то красивая одежда как раз и необходима.
И уже примиряющим тоном добавил:
– Я, конечно, шучу.
В ответ я признался, что доля правды в его словах есть. Заметил также, что сам он одет в оригинальный вельветовый пиджачок темно-бордового цвета, и чуть язвительно парировал:
– Да вы, наверное, и затеяли весь этот разговор для того, чтобы я обратил внимание на ваш модный прикид.
Конечно, и мне в свою очередь пришлось пойти на попятную:
– И я тоже шучу.
Так, беззлобно подначивая друг друга, мы незаметно дошли до аптеки и здесь расстались.
А у меня осталось чувство сожаления: больше я не увижу этого, несомненно, неординарного человека. Кто он? Бывший номенклатурный работник или хозяйственник? Инженер, строитель, архитектор? Или отставник (военные отличаются выправкой, общительностью)? Ясно только, что он принадлежит к другому социальному кругу. Знакомство с ним было бы вдвойне интересно.
Я давно осознал, что самое интересное в нашей жизни – это окружающие нас люди. Общение с ними вносит радость в нашу жизнь. Недаром самым суровым тюремным наказанием является одиночное заключение.

Непомерная гордость

Иной раз на работе, торопливо проходя по офисному коридору, при встрече со знакомым, но не очень близким коллегой не останавливаешься, чтобы поздороваться с ним за руку, а просто обмениваешься взаимным кивком головы.
– Привет! – к мимолетной улыбке можно еще добавить доброжелательный жест рукой.
– Привет! – получишь такой же непритязательный ответ.
Давным-давно был у меня один знакомый. Приветствуя его таким неформальным образом, замечал в его ответном кивке что-то необычное. Не сразу, но разгадал: он кивает головой не сверху вниз, как все мы, а наоборот – снизу вверх.
Попробуйте! Ну, как?! Да! В одном жесте выражается целый букет малопривлекательных черт характера человека: непомерная заносчивость, болезненное самомнение, пренебрежение к окружающим. Таковым тот мой знакомый на самом деле и был!
С тех пор прошло много лет. Я все приглядываюсь к кивающим знакомым, но второго такого тщеславного гордеца пока еще не встретил!

Беззаветный труженик

«Помирать собирайся, а дом строй!»
(Любимая поговорка Карпа Осиповича Лыкова, героя эпопеи журналиста Василия Пескова «Таежный тупик»)

Осень. На моем самозахватном огородике собран небогатый урожай картошки, и я возвращаюсь домой. Прохожу мимо одного из соседних участков. Наблюдаю, как старичок разбрасывает навоз на убранное поле довольно большого размера. Что ж? Надо добрым словом поддержать такого старательного труженика.
– Бог в помощь! Вижу, планируешь большой урожай на следующий год. А какие успехи были в этом?
Он оказался глуховатым, подошел поближе. И мы с ним по-соседски постояли у забора, поговорили. Он поведал, что в хороший год собирал со своей делянки сорок мешков картошки.
– Ого! И себе, и детям!
В прошлом году урожай был скудным. А в этом и вовсе семь мешков. Считай, в шесть раз меньше былого!..
– Ну, ничего. Ты не переживай! – я постарался успокоить его. – Тебе с бабкой хватит. А дети пусть сами зарабатывают.
Так мы поговорили недолго. Посетовали друг другу, что климат стал не тот, что молодежь не хочет ковыряться в земле. Вон как много находящихся рядом участков заброшено!
– Ну, а я копаюсь. Вроде как при деле… – заключил мужичок и пошел трудиться дальше.

Прививка интернационализма

Еще один сосед в нашей огородной компании удивлял окружающих своим непомерным трудолюбием. Мы тоже далеко не ленивые, но даже среди нас он выделялся особо.
Однажды он пропал на несколько дней. А когда снова появился, рассказал нам, что ездил на свою родину. Он родом из Казани. По национальности, наверное, татарин. Но для нас он был Трудягой, так мы его между собой называли. Ни минуты не стоит на месте! Вот и сейчас он катил тачку с раздобытым торфом.
А в те времена темой расхожих публикаций в прессе были как раз национальные противоречия.
– Я дома со своими ребятами повидался. Мы поговорили за жизнь. И вот что вам скажу. В рабочей бригаде национальных проблем нет! – безапелляционно заявил Трудяга. – Это все газетные щелкоперы придумали.
И он покатил свою тачку дальше.
А мне запомнилось его суждение. Много раз позже я убеждался в его правоте: у простых работяг нет национальных противоречий. Спасибо нашему Трудяге за эту действенную «прививку»!

Маленькая победа

Однажды я возвращался домой из туристического путешествия в Турцию. Самолет из Анталии приземлился в московском аэропорту Шереметьево. Знаю заранее, что домой добираться общественным транспортом неудобно. Придется на рейсовом автобусе добираться до станции метро, а затем снова на автобусе (уже экспрессе) – в наш Наукоград. Можно, конечно, взять такси, но это получится слишком дорого. А я после понесенных затрат на заграничный тур нахожусь на такой мели, что самое время поэкономить. Пассажиры, сопрягавшие отдых в Турции с шопингом, нагружены чемоданами с покупками, им неудобно ехать в автобусе. И таксисты-частники пользуются моментом, стараются содрать с них три шкуры. А я налегке, из багажа – только один портфель-дипломат в руках.
Одним из первых я прохожу таможенный и паспортный досмотр и выхожу в зал ожидания аэропорта. Решил для себя, что за сто рублей я еще поеду на такси, а если дороже, то придется скатиться до автобуса. Дело было летом 98 года, как раз накануне тяжелейшего экономического кризиса. По тем временам сто рублей были не такой уж и маленькой суммой!
Сразу за контролем выстроились таксисты. Как тигр присматривается к проходящему мимо стаду антилоп, намечая свою жертву, так и водители из проходящей толпы пассажиров стараются выбрать такого клиента, с которого можно урвать побольше. В этой схватке характеров идет борьба за распределение ролей в предстоящей сделке: кто окажется просителем, а кто – диктующим условия. Таксист неприступен. Он ждет, когда суетной пассажир сам примет на себя подчиненную роль. Он великий психолог! И он обязательно победит!
Я решил перевернуть ситуацию наоборот. Во всяком случае, надо попытаться. Достал сторублевую купюру и, подняв ее над головой, с достоинством иду вперед, не останавливаясь. Через несколько шагов методично повторяю:
– Наукоград… Сто рублей… Наукоград… Сто рублей…
Таксисты раз за разом предпринимают попытки меня остановить:
– Двести пятьдесят! Довезу быстро!
Но я даже не вступаю в переговоры.
Пройдя таким образом вдоль шеренги некоторое расстояние, замечаю, что ставки падают:
– Наукоград? Для вас – двести!
«Ага! Моя тактика срабатывает!» – я возликовал.
И таксисты здесь становятся не такими уж неприступными, как в начале шеренги. Пытаются пересечь мне дорогу, чтобы остановить и уговорить. Но я продолжаю читать свою мантру:
– Наукоград… Сто рублей…
И продолжаю так степенно и непреклонно вышагивать, что они не выдерживают и уступают мне дорогу, сразу же переключая свое внимание на поиск более покладистого пассажира.
Пройдя таким образом по всему залу, я выхожу на улицу. А шеренга тигров-таксистов все не кончается. Цены уже упали до ста пятидесяти рублей, но до ста никак не сбавляются.
Думаю про себя: «Что ж… Видимо, придется добираться на перекладных, на автобусе. Может быть, напрасно я так уж непреклонен?»
Иду вдоль стоянки и в конце концов упираюсь в некого здоровяка неопределенного возраста. Широкая, извиняюсь, морда своим размером напоминает сковороду, шея еще шире, кулаки – с пивную кружку! Вокруг него суетятся несколько человек. Быстро сообразив, что это главный распорядитель, и что он находится на своем рабочем месте, я с ходу обращаюсь к нему:
– Ну что, командир, повезет меня кто-нибудь в Наукоград за сто рублей?
В этот момент он что-то обсуждал со своими помощниками и лишь мельком посмотрел на меня оценивающим взглядом:
– Подожди.
В это время к нему робко обратился один из водителей:
– Давай я его отвезу?
И я сразу же добавил:
– Ну, командир, решай!
Заправила не привык к напору и раздраженно ответил:
– Ну что ты, в натуре, пристал с ножом к горлу?! Сказал же: подожди!
Выдержав небольшую паузу, он понял, что я вот-вот снова начну генерить, и чтобы отвязаться от меня, повернулся к водителю и дал ему команду:
– Ну, ладно, вези!
И, выдержав еще паузу для пущей важности, добавил, указывая на одного из своих помощников:
– Пятьдесят отдашь ему, – главарь посмотрел на меня победителем.
Но на самом деле маленькую победу одержал я. И она мне запомнилась!

Интеллигент

Эта встреча случилась в зимний день.
Идем мы как-то с братом по своим делам по улице нашего города и наблюдаем разворачивающуюся перед нами следующую театральную сцену.
Недалеко впереди нас в том же направлении движется прилично одетый, высокий, крупный мужчина. В модных тогда больших квадратных очках, в пальто и шляпе, с портфелем в руках. Классический представитель технической интеллигенции нашего города!
Все бы ничего, да уж очень он пьяный. С большим трудом сохраняет вертикальное положение, его так и заносит из стороны в сторону. А на тротуаре сегодня выпал небольшой снег, скользко. Но худо-бедно мужчина держится на ногах! Хотя видно, что это дается ему с каждым шагом все труднее. И вот его совсем повело в сторону, он невольно стал отклоняться. Чтобы удержать свое большое кренящееся тело, он стал неуклюже перебирать длинными ногами, и его вынесло на газон. Здесь снег мягкий, пушистый, и он благополучно устоял, только шляпа слетела.
Теперь надо ее поднять. Но!.. Ох, как непросто это сделать! Да еще такому высокому человеку! Он подошел к шляпе, стал медленно наклоняться вперед и тянуть руку, стараясь при этом сохранить равновесие. И его, конечно, повело вперед в тот самый момент, когда он почти дотянулся до злополучного головного убора. Так и не успев подхватить шляпу, он невольно пробежал мимо нее несколько шагов, одновременно выпрямляясь. Наконец остановился, постоял, осознавая новое стабильное положение, медленно развернулся и стал приближаться к шляпе снова. Подошел и опять начал наклоняться, чтобы поднять-таки обидчицу. И, конечно, его повторно повело вперед, и снова он проскочил мимо заветной цели, совсем чуть-чуть не дотянувшись до нее.
Мужчина опять остановился, чтобы ситуация заново уложилась в его голове. В это время мы подошли вплотную к этому месту. Русская душа всегда сочувствует пьяному человеку, и брат поднял и подал ему шляпу. В ответ он чувственно пробормотал что-то непонятное. Брат переспросил, но мужчина повторил ту же фразу так же несвязно. В ответ на наш непонимающий взгляд он, глубоко вздохнув, собрался с силами, сконцентрировался и выдал-таки наконец более внятно:
– Excuse me!
«Истинный интеллигент!» – переглянулись мы с братом.

Встречи на отдыхе

В те славные еще советские времена мы всей семьей отдыхали в нашем заводском санатории-профилактории, что находится в Подмосковье, в стороне от районных городов и оживленных автомагистралей. Наши ребята, два сына, получали стандартные профилактические медицинские процедуры: прогревания, ингаляции, кислородный коктейль. А остальное время мы все вместе проводили на свежем воздухе. И дети, и родители радовались счастливой возможности быть вместе весь день!
Место наше находилось вдали от цивилизации. Разгар лета. Пахло разнотравьем, стремительно летали ласточки, о существовании которых в городском мегаполисе мы уже подзабыли.
Отдыхающие катались на лодках в запруде. Поигрывали в волейбол, в настольный теннис, немного в большой: изредка наезжающий генеральный директор нашего предприятия был большим поклонником этой игры, и теннисные корты пребывали в неплохом состоянии.
Самым посещаемым объектом пансионата оказалась столовая. Сюда мы наведывались пять раз в день! Кроме общепринятых завтрак-обед-ужин у нас был еще полдник, а вечером в 21:00 – кефир! Как сказали бы в Британии: five meals a day! Вот какая непростая жизнь была у советского отдыхающего! Попробуй выдержи такую нагрузку! Поэтому полдник и кефир я, конечно, пропускал, ждал своих на лавочке возле лестницы наверх.
В просторном фойе корпуса столовой вдоль стен стояли широкие шахматные и шашечные столы с большими резными фигурами. И как непременный атрибут советского дома отдыха центральное место занимал большой бильярдный стол. Здесь обычно тусовались завсегдатаи, большие мастера этой игры. Иногда перепадало сыграть и нам, «чайникам».
Как-то раз скучающий без партнера один бильярдист, по всему видно, профессионал, приглашающе кивнул мне:
– Сгоняем?
Мы стали играть. И тут в самом начале партии я нечаянно одним ударом загнал сразу два шара в боковую лузу. Я не придал значения этому факту, только посмеялся. Мы продолжали болтать и катать шары. Я – лениво, а мой напарник – сосредоточенно! Я загнал еще, наверное, один или два шара. И напарник, конечно, легко меня переиграл. Выиграл и неожиданно искренне обрадовался. Я не расстроился. Признался партнеру, что играть-то совсем не умею.
– Как? А два шара в одну лузу?! – воскликнул он.
Оказывается, забить два шара – это верный признак мастерства, поэтому он болезненно воспринял мою нечаянную удачу.
Наконец мне удалось убедить его в случайности того моего удара. И матерый профи расчувствовался, стал вспоминать молодость, бильярдные баталии в московских клубах. Расстались мы друзьями.

* * *
Профилакторий стоял на берегу большой глубокой запруды. И вечером перед сном мы обычно всей семьей спускались к воде. Тишь, после жаркого дня неподвижное зеркало водной поверхности слегка парило. Здесь наши отдыхающие-рыбаки ловили окуньков. Порой попадались довольно крупные экземпляры.
Один из рыболовов был особенно азартен и удачлив, он все вечера проводил за блеснением. Мы с ним подружились. Стояли в сторонке, болели за него, а он ловил рыбу и с нескрываемой гордостью представлял нам свои снасти. Спиннинг у него японский, легкий, но прочный. На нем закреплена особенная дефицитная катушка, на которой намотана импортная тонкая и прочная леска. В качестве насадки используются отборные блесны.
Однажды среди отдыхающих профилактория прошел слух, что в соседней деревне на небольшом пруду клюет карась. И наши рыбаки все как один устремились туда на вечернюю зарю. В детстве мне приходилось ловить карасиков, захотелось попробовать и сейчас. Самому интересно и ребятам развлечение. Опять же есть возможность поднять родительский авторитет в глазах детей. Пусть увидят, что их любимый папка не простой зевака, а и сам рыбак!
Я срезал ольховый прут, раздобыл леску и крючок и смастерил нехитрое подобие удочки. Вечером после ужина, прихватив ломтик белого хлеба для наживки, мы одели детей потеплее и пошли в деревню.
Пришли и видим: весь пруд облеплен рыбаками, нашими отдыхающими и местными жителями. Видно, действительно наступил период нешуточного клева! Здесь же оказался наш старый знакомый. Экипирован он был безупречно. Удочки у него были раздвижные. Длинные, но легкие. Они держались на специальных упорах. Поплавки красивые, разрисованные. Рыбак забросил их чуть ли не на середину пруда.
Рядом с ним примостились и мы со своей кривой удочкой. Я скатал хлебный шарик, надел его на крючок и забросил свою снасть недалеко, под берег. Сидим, ждем. Осмотрелись вокруг. Что-то на самом деле ни у кого клева-то и нет!
А у меня вскоре поплавок заиграл. Это карась «пробует» наживку, надо потерпеть, приготовиться. И, как только поплавок резко пошел в сторону (а это верный признак того, что рыба крепко захватила крючок с насадкой), я резко подсек и вытянул довольно крупного белого карасика. Мои ребята несказанно обрадовались!
– Мама, мама! Смотри! Папа, это настоящий карась, да?
Прошло немного времени, и я вытащил еще одного и тоже неплохого. Вот уж было счастье для всей семьи! Каждому из мальчишек досталось по рыбине! А весь пруд завистливо смотрел на наше везение.
Мы посидели еще немного, но больше поклевок не было. Быстро засмеркалось, ребята стали подремывать, и мы засобирались домой. Стали прощаться с рыбаком-профессионалом. Обменялись мнениями о вечерней зорьке, я что-то сказал об общем невезении.
И тут он не выдержал:
– А кто пару больших у меня из-под носа вытянул?!
Тут только и понял, какую болезненную рану я нанес самолюбию настоящего рыбака своей нечаянной удачей!
С большим трудом мне удалось отмазаться, сославшись на случайность.

* * *
Вместе с нами отдыхала одна необычная по своему составу семья. Пятидесятилетний инженер приехал с молодой женой и пятилетней дочкой. С ним также была его взрослая дочь от первого брака со своей такой же пятилетней девочкой. В такой компании молодых женщин и детей элегантному кавалеру, одновременно отцу и деду, приходилось держаться бодрячком. Он играл с ними в бадминтон, теннис, устраивал пробежки. Одет он был по-спортивному: футболка с красивой цветной вышивкой, шорты, кроссовки, задорная белая кепочка. На нас, заурядных простолюдинов, он поглядывал свысока.
Отпуск подходил к концу, как однажды мы с этим неутомимым физкультурником случайно оказались на лавочке вдвоем и разговорились. Стали обмениваться впечатлениями о санатории, о заканчивающемся отдыхе. И спортсмен вдруг признался:
– Уста-ал! Хуже, чем на работе…
Я, грешен, не посочувствовал, а еще и поддел его.
– А я отдохну-у-ул! Выспался-а! После обеда выгоню всех гулять, а сам – храпеть! На травке належа-а-ался-а! На рыбалке посидел пару раз!
Спортсмен совсем сник. Плечи опустились, лицо потемнело и сделалось даже не по его полтиннику старым… Видно, я угодил в самое больное его место. Посидел он так, склонив голову, вздохнул еще раз. Потом медленно встал, расправился и опять нарочито бодрым шагом направился к выходящим на крыльцо своим женщинам…
Больше этот задавака со мной не разговаривал.


Книгу Николая НИБУРА «Тёплые стружки» вы можете приобрести в интернет-магазине издательства «Новое слово» по адресу: https://bookshop.novslovo.ru/

ОТКРЫТКА

Эссе

Я держу в руках открытку и не могу сообразить, что же мне с ней сделать. То ли отправить её обратно в коробку, то ли порвать и выкинуть прямо сейчас. Жена, видя моё замешательство и оцепенение, не упустила возможности посмеяться:
– Что же такое там прочитал, что впал в ступор и уже три минуты, как не можешь из него выйти? Это открытка, как я понимаю? А от кого?
– Да, вот... Как бы тебе сказать... Завтра день города. День рождения Москвы. Пусть, конечно, это очень условная дата рождения, и возраст Москвы гораздо больше, чем официально признанный, но всё-таки какой-никакой праздник. Всё-таки семьсот лет, как мы москвичи. Вот, я и решил поискать в коробке, что-нибудь подходящее для нового рассказа. И тут попалась эта. Странно, но я даже не вскрыл конверт четыре года назад. Просто взял и закинул в коробку. Как будто чувствовал, что это такое.
– А что там?
– Поздравление с 875-летим Москвы. От Мэрии и Мэра.
– И что? Что тебя вдруг так удивило? Тебя же всегда поздравляют со всеми праздниками. Даже от Президента типа есть. Что с этой не так?
– Прочитай, – я протянул жене надорванный конверт. Татьяна достала сложенный книжкой глянцевый кусок картона с памятником Юрию Долгорукому на обложке и прочитала вслух:
– Дорогой Максим Викторович! Поздравляем Вас с 875-й годовщиной основания Москвы! Очень хорошо, что вы живёте в нашем прекрасном города! Желаем вам... Ну и так далее. И? Что тебе тут не нравится? Всё, как всегда. Чего ты завёлся?!
– Ты не слышишь?! «Вы живёте в нашем прекрасном городе!» Оказывается, я живу в его городе! Прикинь! Ты считаешь это нормальным? «Я живу в его городе»... Это он живёт в моём городе! А его город Кагалым!
Жена рассмеялась. И, закинув конверт с открыткой обратно в бездонную коробку, уже серьёзно произнесла:
– Вот возьми и напиши! Про юбилей Москвы хотел писать? Вот и напиши! И про то, чей это город, что это за город и как ты его любишь. А рассказ потом в Мэрию пошлём заказным письмом. Мэру на День рождения.
– Точно! Умница ты моя! Рассказ не рассказ... А такое не большое эссе может и получится.
– Где эссе, там и до рассказа недалеко! – опять рассмеялась жена и, чмокнув меня в щёку, добавила: – Работай! И побрейся потом, а то колючий. А я пойду делами займусь.
Я поднял крышку ноутбука, закурил и вдруг подумал, а как я должен объяснить тому чинуше из Мэрии, придумавшему этот идиотический текст, что это не его город и даже не Мэра. Это город Москвичей!
А для других это Столица Родины, Город музеев, Сердце страны. Для всей России это Легенда. А для нас, москвичей, он прежде всего город, в котором мы родились и прожили жизнь. В котором влюблялись и рожали детей, в котором учились и работали. Как и у каждого, кто приезжает в Москву, есть своя маленькая Родина, так и для нас Москва – это наша Родина. И поэтому нам так горько смотреть на то, что с ней делают те, для кого это просто город. Но как это объяснить?! Как донести и с чего начать? Так ведь повод-то уже есть – День Рождения! Я улыбнулся и застучал по клавиатуре...

С Днём Рождения, Родина! Моя малая родина, город Москва. Вот и ещё один год пролетел. Хотя, что для тебя такое – один год, когда ты меряешь свой возраст тысячелетием... Но сегодня в назначенный тебе «день рождения» я всё-таки хочу поздравить Тебя, мой город! Поздравить и вспомнить...
Ведь я помню тебя другой. Теплой, простой и родной. Тем, навсегда ушедшим городом, где во дворах с клумбами и яблонями, между которых сохло на верёвках белоснежное бельё, гоняли в футбол пацаны, и стучали за дощатым столиком в домино мужики, попивая пиво из бидона. Где ключ был под ковриком, а велосипед на лестничной клетке. Где в апреле всем домом выходили на субботник под гармошку дяди Гриши из первого подъезда, разбивали клумбы и красили «по пояс» деревья белой краской. Помню все праздники. И особенно Первомаи и Дни Победы. Ещё те, старые, Дни Победы, когда Ветеранами были почти все мужики вокруг. Вот они выносят во двор закуску, выставляют на стол, что у кого есть, и единственный раз в году надевают пиджаки с медалями. Пьют. Поют. И плачут...
Я помню хоккейную коробку во дворе и незабываемые матчи «дом на дом» и «двор на двор». Помню бабушек у подъезда и квасную бочку на углу улицы с тем самым квасом. Помню аромат Булочной, от которого кружилась голова, и вкус «Любительской» колбасы, которой давно нет. Помню ощущение счастья, когда Мама кладёт мне в ладошку юбилейный рубль, и я предвкушаю счастливый день в Останкинском парке с каруселями, тиром и катанием на лодке.
Я помню мой город, готовящейся к Олимпиаде. С Олимпийским Мишкой на каждом углу, с Олимпийским Кафе прямо перед моим окном, где кормили из пластиковых тарелок пластмассовыми вилками, и с Пепси-колой! «Это же надо, как здорово!» – кричал я восторженно...
В том городе я бродил по засыпанным кленовыми листьями бульварам, пьяный от первой своей любви, обняв свою ненаглядную Алёнку, раскручивая её в вальсе и заваливая её в высокую траву Коломенского. А над нами раскрывалось шатром невозможно звёздное, сверкающее августовское небо...
Или другая картинка – я заваливаюсь с друзьями в пивбар в Столешниковом – в легендарную «Яму»! Туда, где Ефремов и Смоктуновский пили пиво, которое «только что привезли», под воблу, которую «только что поймали», в Великом фильме Рязанова «Берегись автомобиля».
А, может, не в «Яму»? Давай сегодня в пафосный «Арагви», в яркий грузинский интерьер со знаменитыми арками и расписными стенами кисти Ираклия Тоидзе, автора самого знаменитого плаката «Родина мать зовёт!» Посмотреть на знаменитостей от тренера любимого «Спартака» Константина Бескова до Евгения Евтушенко или Олега Даля. Насладиться капустой «по-гурийски», тающим во рту «Хачапури», знаменитыми цыплятами табака «по-кхмерски» в волшебном орехово-чесночном соусе или бесподобным «Харчо» и выпить настоящего грузинского вина – «Цинандали» или «Хванчкары». Помните, как у Александра Галича:

Облака плывут, облака,
Не спеша плывут, как в кино.
А я цыпленка ем табака,
Я коньячку принял полкило…

А, может, чего попроще сегодня? Давай просто в шашлычку! В «Казбек» или в нашу родную, в ту, что в Останкинском парке. Выпьем портвейну, поедим чуть подгорелого, но очень сочного мяса в компании друзей. Сначала одноклассников, потом одногруппников, а там и сослуживцев. Многих уже нет на этой планете, но я всех помню поимённо. Они стали тобой, мой город, проросли твоими цветами и деревьями... История…
История? Ну, так пойдём в музей!
В Исторический, с «намоленным за полторы сотни лет залом, с росписью Васнецова и картинами Семирадского. Ходить молча по залам, по которым прошёл первый раз больше полувека назад с отцом, а потом через много лет со своим маленьким ещё сыном. Сам Исторический уже история. Причём личная…
Нет! Просто пойдём в кино! В «Россию»! В знаменитом буфете выпьем самый вкусный в Москве кофе под сигаретку, а потом посмотрим премьеру какой-нибудь киношки!
А, ну его, этот кофе! И в кино не пойдём! Будем просто гулять, и шуршать листьями под ногами в Сокольниках, Кусково, Коломенском или Останкино. Будем целоваться с любимой девушкой на лавочке у пруда, кормить лебедей и уток, грустить, сочинять стихи и мечтать...
Да, Господи! Какая разница куда?! Это же Москва! Лучший город Земли, как спел о нём Великий Магомаев. И это был мой город! Я в нём родился, в нём прошло беззаботное, велосипедно-футбольно-хоккейное детство. Тут я учился мужской жизни во дворе и высокому искусству в художественной школе, первый раз поцеловался и впервые попробовал вина. Из него я уходил в армию и в него вернулся с медалью на груди, спустя два года... В этом городе я сходил с ума по разбитой любви и в нём же искал и нашел себя... И опять влюбился...
Я помню, как мы с моей будущей женой, промокшие до нитки под проливным дождем, ели горячие чебуреки в кафе на ВДНХ и запивали их кислым «Рислингом». А потом гуляли всю ночь и пили уже только друг друга. Без желания и возможности остановиться...
Как же я любил возвращаться в этот свой город после командировок! Сойти по трапу самолёта в ночную темноту осеннего Шереметьево, поднять воротник плаща, закурить и, не дожидаясь автобуса, пошагать прямо по взлётке в зал аэропорта, разрешая прохладному ветру играться растрёпанными волосами.
Москва. Великая Москва. Город, в который приехал мой предок в очень далёком и былинном 1328 году из далёкой Сербии и поступил на службу к Великому Князю Московскому Ивану Даниловичу Калите. 700 с лишним лет назад... Семьсот! И все эти семьсот лет мои предки проливали за него кровь и пот, строили, служили, воевали, если придётся. И в четырнадцатом веке на Куликовом поле, и в шестнадцатом веке под Молодями, и в восемнадцатом под Бородино, и в Тысяча Девятьсот Сорок Первом… Один дед ушёл в октябре в народное ополчение и, что удивительно, выжил и дошёл до Берлина, а моя любимая Бабушка Зина будучи ещё семнадцатилетней девчонкой, только окончившая школу, копала под бомбёжками противотанковые рвы где то на Минском шоссе, а потом три года стояла у мартеновской печи. Город, который отстраивал вернувшийся с войны Дед Пётр. Где трудились и трудятся все мои родные и друзья. Город, в земле которого лежат мои предки, мои близкие люди пятидесяти поколений. И после всего этого какой-то чинуша из Мэрии смеет писать мне: «Спасибо, что живёте в нашем городе!» Так и хочется у него спросить: «Ты хоть понимаешь, придурок, чей это город?!» Вряд ли. Ведь думать и что-то понимать не входит в их «компетенции». Но для меня ответ однозначен. МОЙ!
И тем сильнее боль от ощущения происходящего с моей маленькой Родиной, от всего того, что творят с ней чужие люди, так и не сумевшие понять, что Москва – это не Нью-Йорк и не Лондон, что у Москвы есть своя, ни с кем не сравнимая судьба, свой нерв и очень сложная конструкция бытия, пропитанная за века существования исключительной, тончайшей атмосферой.
Но сегодня, в День Рождения моего любимого города, не хочется говорить о том, во что превращается моя Москва, обо всём утраченном и изменённом до неузнаваемости. Об исчезновении неповторимого стиля и столетиями сложившегося образа. О потерянной душе моей Москвы. И уж тем более о том, какая орда сейчас им правит. Я очень хочу верить, что это всё временно. Закончится война. Мы Победим. Вернутся наши пацаны с войны, и мы наведём в НАШЕМ городе порядок. И Москва поплывёт дальше в века. Так будет!
А пока...
С Днём Рождения, моя совсем не маленькая Родина!
С Днём Рождения, моя молодая старушка!
С Днём Рождения, Москва!

ПОЗЫВНОЙ ЮЛА

«…Любая война – это горнило, в котором испытывается дух человеческий. И в этом нещадном испытании обнажается истинная сущность человека. Одни рождены для подвига, их сердца бьются в унисон со славой, другие – для предательства, их души черны от малодушия. Война являет миру величие человека, но не всякий смертный способен соответствовать этому величию. Иные ради своего спасения отвергают истины, другие же пожертвуют своей жизнью, ради того, чтобы жили себе подобные.»

– Командир! Может, поешь чего-нибудь? – Змей поставил на стол тарелку с каким-то варевом и присел на табурет. – О чем все гоняешь? Отдохни чуток.
– О чем гоняю, о чем гоняю, – комбат достал из кармана сигарету и закурил. – О твоем сегодняшнем докладе, Змей. О ребятах, которые там… – он тяжело вздохнул и замолчал.
Группа из трёх штурмовиков прошлой ночью ушла в заброшенное село, в проклятую «серую» зону. И похоже с той стороны, от противника, тоже решили в эту зону прогуляться. В результате – кровавая схватка. От двоих до сих пор ни слуху, ни духу, а третий, Михалыч позывной, в каком-то разбитом доме, раненый, словно зверь в капкане, уже сутки мается.
Комбат посылал за раненым Змея и группу эвакуации, но зря. Вытащить они его не смогли.
– Леха! – комбат посмотрел на сидящего на табурете Змея. – Расскажи снова, как там и что. И поподробней.
– В общем так, – штурмовик встал и подошел к столу. – Добрался я до этого дома, где Михалыч. Группа эвакуации в лесополке осталась ждать, когда я с раненым приду. А дома нет вообще…
– Как нет?
– Просто нет. Я же говорил. Михалыч в подвале. Дом… Попадание, видно, прямое. Сложился весь, как карточный домик. Я вообще удивлен, как его там не засыпало.
– Ну-ну, дальше.
– А дальше лаз туда, в подвал. Михалычу не вылезти. Он же здоровый. Плита бетонная, перегородка, видно, перекрыла все наглухо. Я туда в дыру кой-как залез, посмотрел, куда его. Врач ему нужен, срочно. Или санитар какой. Не знаю, плох он, командир. Нога вдребезги и плечо. «Немец» ему ножом там расковырял знатно. В рукопашке, видать.
– Значит, говоришь, санитар ему там нужен?
– Да. Нужен? – Змей на секунду призадумался. – Наложит повязки и будет Михалыч жить там в подвале и ждать нас, когда село это отобьем, – попробовал он чуть пошутить, но комбат строго на него посмотрел и штурмовик замолчал.
– Хорошо, – комбат закурил еще сигарету. – Сходи, Змей, в медицинскую роту и объясни там всё. Скажи, нам нужен врач. Пусть дадут опытного, понюхавшего пороху медбрата. Скажи, куда надо будет идти. В общем, разберешься.
– Понятно. Сделаем, – и Змей быстрым шагом вышел за дверь.
Комбат глубоко вздохнул и присел на топчан. Михалыча он знал давно, вместе уже почти три года. Доброволец, храбрости и ума не занимать. Бывал в передрягах, но всегда выходил победителем, а здесь, видно, удача отвернулась. Ранили. Да ладно, если б только ранили, так еще и не достать его из этой каменной ловушки. Как вообще не раздавило этой плитой перекрытия? Ничего, сейчас Змей врача наколдует, а там будем уже думать, как его все-таки вытащить на свет Божий.
За дверью раздались шаги, она распахнулась и вошел штурмовик. По лицу было видно, что он пытается скрыть от комбата улыбку, но это очень плохо ему удавалось.
– Змей! Прекрати комедию ломать, – комбат встал на ноги. – Нашел врача?
– Нашел, – выдохнул Змей, еле сдерживая смех. – Вот он, – и сделав шаг в сторону, явил взгляду комбата человека, стоявшего за его широкой спиной. – Врач. Проходите, – сказал штурмовик и улыбнулся.
В помещение вошла совсем юная девчонка, на вид лет шестнадцать, худенькая, ростом метра полтора. Комбат недоуменно посмотрел на Змея, потом на девчонку и тихо спросил.
– Ты кто?
– Фельдшер я, – пожала плечами девчонка. – Фельдшер. Позывной – Юла.
– Позывной – Юла, – с недоумением повторил комбат и посмотрел на Змея. – А чего, там никого более… – и замолчал, недоговорив, словно боясь своими словами обидеть девчонку. Но та все поняла и тихо сказала, глядя в пол.
– Нет. Никого более. Все заняты работой. Эвакуационная группа привезла раненых.
– Хорошо, – командир отошел чуть в сторону, рассматривая фельдшера. – Ты даже, наверное, больше всех и подходишь, – и улыбнулся. – Змей говорит, лаз там маленький. Ну ты, видно, пролезешь.
– Лаз маленький? – девчонка непонимающе посмотрела на комбата, а потом на Змея. – А зачем нам лаз?
– Нужен! – ответил Змей и улыбнулся. – Слушай, фельдшер, задачу боевую.
– Да, фельдшер. Садись и слушай, – комбат кивнул на табурет. – Дело в следующем. Один наш товарищ, раненый, кажется, тяжело, ждет нашей помощи. Он там… В серой зоне. Вытащить его мы сейчас не можем. Но дорога каждая минута. Любое промедление смерти подобно. Вы, товарищ фельдшер, возьмете с собой все необходимое, и… – он посмотрел на Змея. – Лешка! Будешь с ней. Объяснишь все по дороге. Вилли вас немного подкинет на «буханке». А потом от лесополки сами. Через поле по темноте. Чтобы «птички» вас не обнаружили. Покажешь дом и… Чтобы все живые были, – и девчонке. – Юла! Скажешь Михалычу, что вытащим его оттуда. Вытащим и все тут! – и со злостью ударил кулаком по столу.
Фельдшер Юла, видно, правильно поняла слова комбата о том, что дорога каждая минута, и когда Змей подошел к машине, которая должна была их провезти часть пути, она уже стояла там.
– Прыгай в салон, – кивнул ей штурмовик и поздоровался с водителем. – Привет, Вилли. Знаешь, куда едем?
– Знаю. Садись, – водитель кивнул головой, завел машину и, не зажигая свет, тронулся с места.
– А мы чего, без света поедем? – удивленно спросила Юла, сев на лавку. – А не врежемся?
– Не врежемся, – засмеялся Змей. – У него секрет есть, как в темноте без света ездить. Да, Вилли?
– Да, Змей. Да, – ответил водитель и прибавил газу.
А Юла сползла с откидной лавки на металлический пол автомобиля и от страха закрыла глаза.
Вилли не жалел ни машины, ни временных попутчиков и давил на педаль газа, не обращая ни на что внимания. Юлу на каждой кочке швыряло по кузову, словно щепку в бушующем потоке, но она молчала и лишь изредка тихо стонала, когда терпеть уже не было мочи.
Минут через двадцать бешенной гонки по ночной дороге «буханка» остановилась, и Вилли тихо спросил.
– Все живы?
– Все! – тяжело выдохнула Юла и в темноте стала шарить по стене кузова, пытаясь нащупать ручку двери. – Выпустите меня.
– Сейчас, – отозвался Змей и, открыв дверь, помог Юле выбраться на землю. – Ну все, товарищ военный фельдшер, – с улыбкой посмотрел он на Юлу, – поправьтесь. Осмотрите амуницию и вперед.
– Хорошо, – как-то отрешенно проговорила девчонка. – Вперед, – и сделала два шага от машины в сторону лесопосадки. Третий шаг она сделать не успела. Змей одним прыжком оказался рядом с ней и схватил ее, останавливая.
– Дура! Куда идешь? Там мины могут быть, – со злостью прошипел он и дернул фельдшера за руку. – Стой здесь… пожалуйста, – смягчился он, понимая, что мог обидеть девчонку, но иначе было никак. Любой неосторожный шаг мог привести к печальным последствиям. А этого он допустить не мог.
Юла не ответила ни слова на выпад Змея, потому что понимала ситуацию и осознавала, что в данный момент по-другому нельзя. Иначе смерть.
Дождавшись, когда машина скроется в темноте, Змей посмотрел на ночное небо и тихо сказал.
– Иди за мной, Юла. Шаг в шаг. Ни влево, ни вправо. А там… – он чуть промолчал, – …а там, где поле, ползком через него, в деревню, – и чуть усмехнулся. – Прорвемся.
– Ползком в деревню, – шепотом повторила Юла и пошла за штурмовиком, про себя удивляясь бесшумному ходу Змея, как будто шел не человек, а какой-то лесной зверь плыл по тропе, невидимый другим обитателям леса.
Дойдя до кромки поля, они легли на землю и поползли по направлению к деревне. К серой зоне.
Добрались до края деревни без приключений. Змей чуть подождал, когда Юла подползла к нему, и тихо проговорил, указывая рукой на второй в ряду улицы дом или, вернее, на то, что осталось от дома.
– Вот там, Юла, Михалыч. Ползи прямо. К дыре этой и подползешь. Сразу не лезь в нее. Тихо позови. Но и голову туда не суй. Михалыч метко стреляет, – и тихо засмеялся. – Некому лечить его будет, – но тут же стал серьезным и добавил, – я чуть в сторону отползу. Вон за те камни. Не дай, Боже, укропы сунутся сюда. Я их встречу, – и внимательно, насколько позволяли привыкшие к темноте глаза, прислушиваясь, осмотрелся. – Похоже, никого лишнего здесь нет. Хорошо.
– А что, укропы могут сунуться? – Юла посмотрела на Змея. – А у меня… У меня и оружия нет.
– Могут! – зло проговорил Змей. – Могут. Поэтому я здесь и останусь. А ты ползи. Михалыч ждет, – и сплюнул на землю. – Не боись, девчонка. Не боись. Мы Русские, – и толкнул Юлу, словно приказывая ей двигаться к схрону, где ждал помощи Михалыч. – Аккуратно, фельдшер. Там по пути «немец» лежит, не испугайся.
– Немец? – Юла растерянно сглотнула слюну, кивнула и, поправив санитарную сумку, тихо поползла по земле в ту сторону, куда ей указал Змей.
Доползла она до проема в разрушенном доме без приключений, не считая, что разодрала в кровь руку об какую-то железяку, торчавшую из земли. Но до этого ей сейчас не было дела, главное, надо выполнить задание. Её ждал раненый боец, нуждающийся в ее помощи.
– Михалыч! – тихо позвала она, но не залезая в проем, как и учил ее Змей. – Михалыч! – повторила она, не получив ответа. – Михалыч! Ты живой? – проговорила она, чуть повысив голос, и сжалась вся от громкой автоматной очереди, которая внезапно раздалась с той стороны, где остался Змей. В ответ застрочили другие автоматы, похоже, комбат был прав в своих предположениях, «укропы» тоже вошли в деревню.
Юла прижалась к стене разрушенного дома, и думала только об одном, чтоб ее не зацепила шальная пуля, но и лежать, как мешок, без движения она тоже не могла. Набрав полную грудь воздуха и крикнув: «Михалыч! Свои!» – она прыгнула в проем, мысленно моля Бога о том, что если раненый штурмовик начнет стрелять, чтобы он промахнулся.
Змей был на сто процентов уверен, что встреча с противником произойдет в этой серой зоне, и поэтому его не застали врасплох. Как только он услышал шорох у плетня соседнего дома, он сразу же выпустил в ту сторону длинную очередь из автомата и перекатился в сторону, за лежащий на земле большой камень. Ну теперь они вряд ли его возьмут. БК хватит. Да и ближний стрелковый бой они не любят. Им бы исподтишка, в спину. Главное еще в том, что он девчонке дал уйти. На себя внимание отвлек.
Пулеметная очередь выбила из камня, за которым лежал Змей, искры, и осколками посекла штурмовику лицо. Он улыбнулся, сплюнул и короткой очередью ответил из автомата.
Юла держала зажженный фонарик в предательски дрожащей руке и водила лучом по помещению подвала, ища, где же раненый. На улице шла непрекращающаяся перестрелка, и она понимала, что это Змей оттянул на себя силы противника, давая ей время выполнить свою задачу.
Луч фонаря уперся к прислонившемуся к стене бойцу, и Юла догадалась, что это Михалыч. И еще она поняла, что с помощью опоздала, он умер, скорее всего от потери крови, так как под ним натекла большая лужа.
Глаза штурмовика были открыты. Рядом лежал автомат, а в левой руке была граната, словно он и мертвый был готов к бою.
Юла всхлипнула, подошла к бойцу и закрыла ему глаза, перевела луч света на руку с зажатой гранатой и с ужасом увидела, что она без чеки. И уже не сдерживая слез, присела рядом с бойцом на пол, осознавая, что эту гранату Михалыч оставил для себя и для непрошенных гостей, если бы они зашли в этот подвал.
Выстрелы на улице затихли и наступила тишина. Юла выключила фонарик, сделала шаг к проему и нагнулась, чтобы вылезти, как словно что-то ее остановило на полдороге, оберегая от ошибки. Она затаила дыхание и прислушалась. Буквально метрах в десяти от входа послышался чей-то тихий разговор. Причем не на знакомом языке, а вообще на каком-то чужом. Поняв, что это не свои ребята, она тихо подошла к месту, где лежал автомат Михалыча, подняла оружие с пола и вернулась к проему, прислушиваясь и внимательно осматривая местность. Наступало утро, и уже можно было разглядеть все, что находилось в зоне видимости.
Напротив ее схрона сидела в укрытии пара бойцов, судя по форме, из лагеря противника, и о чем-то тихо разговаривали, время от времени показывая рукой прямо от себя, словно обсуждали какую-то задачу.
«Там же Змей!» – подумала Юла и направила на них автомат, даже не зная, заряжен он или нет. – «Буду стрелять, если они…» – Юла не успела закончить мысль, как один из «немцев» чуть привстал и, подняв руку с гранатой, приготовился к ее броску, а второй лег за пулемет. Девчонка не стала ждать, когда противник откроет огонь, она первая нажала на спусковой крючок автомата. И к ее счастью, он заговорил, выпуская смертельную начинку из своего дула.
Змей лежал за камнем раненый и был уже готов принять последний бой, как услышал, что от места, где в подвале был Михалыч, раздалась автоматная очередь, потом взрыв. И опять наступила тишина. Он прислушался. Кажется, к нему кто-то ползет. И, похоже, свои.
Змей не ошибся. Это была Юла.
– Ты откуда, девчонка? – Змей перевернулся на спину и чуть застонал. – Чего с тобой?
Юла вся грязная, словно ее искупали в цементе, подползла поближе и пододвинула ему автомат, который тащила с собой.
– Михалыча.
– А где он сам? – спросил штурмовик, но увидев заплаканные глаза девчонки, все понял без слов. – Отличный мужик был, – и, сжав зубы, опять тихонько простонал. – В общем так, Юла. Ты сейчас через поле, к нашим. Скажешь, я здесь. И с эвакуационной группой ко мне. Поняла?
– Поняла, – ответила Юла и подползла вплотную. – Только я сначала осмотрю тебя и перевяжу, – и руками, откуда только взялись силы, разорвала с треском пропитанный кровью камуфляж.
Осмотрев рану, сделав укол, перевязав, она посмотрела на Змея и категоричным тоном ему объявила.
– Рана у тебя глубокая. Видно, задета кость. Надо срочно в санбат.
– Рана глубокая. Задета кость, – повторил Змей и посмотрел на девчонку. – Как зовут тебя, Юла? А впрочем…
– Зовут меня Настя, – тихо ответила фельдшер. – Но это сейчас не главное.
– Ну так вот, Настя, – Змей прикусил губу. – Светает. Ты успеешь до лесополки доползти. А там по дороге к нашим. Скажешь, где я и как. Вдвоем не сможем. Сейчас птицы их летать начнут. Накроют обоих, – и прикрыл глаза. – Я по дороге сознание потеряю, как ты меня потащишь, дюймовочка?
– Надо ползти, Змей. Может быть инфекция.
– Да. Надо ползти, Настя, – повторил Змей и, тяжело вздохнув, опять закрыл глаза.
Оператор БПЛА противника уже двадцать минут смотрел сверху на ползущую по полю пару. Какую-то девчонку, похоже, санитара, и раненого бойца. И удивлялся, чего эта девка не бросит этот груз. Мужик раза в два больше нее, а у нее сил, похоже, уже нет. Видно было, как боец периодически замирал на поле, и она тащила его, как мешок.
– «Что это за люди? Секрет какой-то», – подумал оператор и зевнул. – «Пора с этим заканчивать», – он посмотрел на монитор и джойстиком направил смертельную птицу в лежащих на поле людей. И в последний момент, перед самым ударом, он увидел, как девчонка закрыла своим телом лежащего на земле солдата.
– «Вот дура. Но ладно, пусть так, но напишем, что еще двое», – оператор БПЛА встал со стула, взял со стола фломастер и поставил на стене две жирных, черных черты. – Раз, два, три… девять, – посчитал он свои отметки и бросил взгляд на мерцающий монитор, где он увидел то, что сохранит в своей памяти надолго. Как девчонка-санитарка ценой своей жизни сохранила другую жизнь.
Змей открыл глаза и вздохнул, мало чего понимая. «Сколько времени я без сознания? Где я? Почему я на кровати? Весь перебинтованный? Вопросов море», – он опять тяжело вздохнул и увидел, как дверь открылась и вошла группа людей в белых халатах.
– Во, – громко сказал один из вошедших. – Очнулся! Ну ты, Алексей, и молодец. Сто лет жить будешь. Почти с того света мы достали. Если б не девчонка… – врач продолжал еще что-то говорить, но Змей его не слушал, а думал о своем. И когда тот закончил, посмотрел на него и тихо сухими губами спросил.
– А где… Юла?
– Юла? – доктор с недоумением посмотрел на Змея, потом под кровать, за дверь и, глянув на стоящую рядом молодую санитарку, кивнул ей.
– Мария! А… где юла? У молодого человека была с собой юла? Ничего не пойму. Зачем воину с собой игрушка? Разберитесь, Маша.
Санитарка подошла к Змею и с улыбкой посмотрела на него, поглаживая по руке.
– Юла? Юла передает вам привет. Она лежит в соседней палате и скоро вы друг друга увидите.
– Прекрасно! – улыбнулся Змей и закрыл глаза. Он был счастлив.

СВЯЗЬ ПОКОЛЕНИЙ

Очень многих людей в старости посещает желание побывать на своей малой Родине. Воспоминания детства всплывают в памяти так часто, что становятся навязчивыми. Кажется, что настоящая жизнь угнетает, постоянно напоминает о ее скоротечности, что ты не успеешь выполнить все задуманное.
Я выросла в деревне и помню свою жизнь во всех подробностях, как будто это было вчера.
Деревенская жизнь резко отличалась от городской своим укладом. Деревенька же моя напоминала тысячи себе подобных, но имела свои особенности. Расположена она была в лесистой местности, окруженная болотами.
Интересна ее история. В царские времена эти места выбрали для жизни «беглецы», скрывавшиеся от властей. Болота делали местность труднопроходимой, а поселения укромными. Но были здесь и хорошие угодья. Постепенно места заселялись людьми. На новой земле первые поселенцы получали хорошие урожаи, а неуплата податей позволяла им жить лучше, чем другим крестьянам на Руси. Возникли поселения, которые постепенно превратились в большие и малые деревни.
В больших деревнях, где были церкви, дети могли посещать церковно-приходскую школу. У нас же такой возможности не было. Но нашим первым учителем стала бабушка Марфа. Была она одинокая, старенькая, ходила с клюкой, но лицо ее всегда светилось доброй улыбкой, любила детишек.
Была бабушка легендарной личностью. Ее любили и уважали все и знали во всей округе. Она сделала много хорошего во все трудные времена жизни селян. Жила на окраине деревни в очень старом, покосившемся, вросшем в землю доме. Строил его еще прадед Марфы, один из первых поселенцев этих мест, из «беглецов».
Правление колхоза много раз ремонтировало этот дом, но время неумолимо. Дом продолжал ветшать. Марфе предлагали переселиться в соседнюю деревню, где в доме колхозника выделили благоустроенную комнату. Но бабушка с благодарностью отказалась, говорила, что свой век будет доживать в своем доме. Местные власти обеспечивали ее дровами, делились урожаями. Но постепенно внимание к ней ослабевало. Менялись председатели колхоза, которые часто бывали не из местных жителей. Сказывались и постоянные проблемы в жизни колхоза.
Бабушка Марфа получала очень маленькую пенсию, но стойко переносила все трудности, никогда не жаловалась. Выручал огород, который обрабатывала самостоятельно, несмотря на плохое здоровье. Из живности имела старую козу, петуха и трех куриц.
Мы чумазые, часто голодные дети 5–7лет – постоянная команда – как только выполняли поручения родителей по дому, собирались и бежали к бабушке Марфе как на праздник. Причем бежали так быстро, что «пятки сверкали». По пути рвали траву и складывали ее в подолы. Подбегали к изгороди бабушкиного участка и ждали, когда она нас заметит.
И вот на крыльце появлялась старушка, хромая, медленно подходила к нам, с улыбкой открывала калитку, и мы стрелой вбегали во двор. Подбегали к козе Маруське и ссыпали перед ней запасенную траву. Коза набрасывалась на угощение, а бабушка Марфа гладила по голове свою любимицу.
Затем мы входили в дом и усаживались на скрипучую скамью вокруг большого стола, и молча сидели. Появлялась бабушка Марфа с кувшином в руках и кружками. Все ставила на стол и уходила в кладовку, из которой возвращалась с тарелкой сухарей. Это было не простое кушанье, а особенное. Никогда мы подобного не ели. Бабушка наливала нам в кружки ароматный напиток, настоянный на травах, и приговаривала: «Пейте, касатики, на здоровье и не болейте». И хотя напиток был кисловатым, но нам казался очень вкусным. Сухарики тоже были особенными. Перед сушкой хозяйка вымачивала их в травяном отваре.
Потом мы выходили на улицу. Бабушка садилась на лавку у дома, мы на травку рядом и, разинув рты, внимательно ее слушали.
Именно от нее мы узнали историю нашей местности, о первых поселенцах, о колхозах, трудностях первых лет советской власти, о войне, как люди выжили и преодолели все трудности. Рассказывала Марфа и о природе, и о себе. Не все нам было понятно, но мы задумывались.
Незаметно на фоне этих рассказов изменилось наше отношение к родителям. Мы стали более послушными, жалели их. Наверное, мы не по годам стали взрослее. Понимание всего хорошего и плохого, происходящего в стране, пришло к нам раньше, чем потом узнали от учителей в школе, из книг. Такое забыть невозможно.
Тяга учиться, узнать больше была у нас сильнее, чем у городских сверстников, но возможности различались. Может, я ошибаюсь, что так думала и думаю сейчас. Мы были взрослее.
О себе бабушка Марфа рассказывала скупо и с какой-то грустью. Мы это чувствовали. От взрослых мы знали о ней много хорошего, что свою жизнь она посвятила людям.
Отец рассказал Марфе, что ее дед за какие-то преступления был сослан в Сибирь на каторгу, откуда бежал и обосновался здесь. Больше она ничего о нем не знала.
О бабушке она знала только, что та умерла очень рано, и отца воспитывал дед.
Мать Марфы была крестьянкой и с семьей приехала сюда в поисках лучшей жизни.
Родители Марфы рано ушли из жизни, но отец многому успел научить дочь. Хоть сам плохо умел читать и писать, но Марфу обучил. Был хорошим охотником и единственный в деревне имел ружье. С 12 лет брал дочь на охоту. В 13 лет она уже так умела обращаться с ружьем, что самостоятельно добывала дичь. Росла девочка активной, умела за себя постоять.
Когда отец умер, то заменила его в качестве добытчика семьи. Мать сильно болела.
После революции, несмотря на то, что деревня пряталась в глуши, разные банды устраивали набеги, грабили, издевались над селянами. Однажды ворвались в дом Марфы. Мать успела спрятать ее за занавеску у печки.
Бандиты требовали от хозяйки выпивки, которой в доме не оказалось, оскорбляли ее, угрожали ножом. Потом отстали, достали припасенную бутыль с самогоном и стали пьянствовать. Все, что было в доме съестного, мать выставила на стол. Когда бандиты опьянели, то стали приставать к женщине. Марфа незаметно в куче тряпья за печкой нашла спрятанное ружье. Неожиданно выскочила из-за занавески, выстрелила и смертельно ранила одного из бандитов, который оказался главарем банды. На Марфу набросились с ножом. К счастью, рядом с домом на улице раздались голоса, лай собак. Бандиты быстро покинули дом, унеся с собой раненого.
Но просто так они уйти не могли! Выследили Марфу, пришли в дом, связали ее и увели в лес. Чтобы пленница не кричала, в рот ей засунули тряпку.
Далеко не пошли и в лесу рядом с проселочной дорогой привязали ее к дереву и подожгли вокруг траву. Кричали, что посмотрят, как она будет жариться.
Марфа кричала, но себя не слышала, пока изо рта не выпала тряпка. Огонь подступил к дереву и стал обжигать ноги. Вдруг рядом раздался скрип колес телег, голоса людей, ржание лошадей. Люди услышали крики, вбежали в лес и освободили девочку, потушили пожар. Бандиты же быстро ушли в глубину леса.
Спасли Марфу жители соседней деревне и с ожогами ног увезли к себе. Она долго выздоравливала. С тех самых пор ноги Марфы постоянно болели. Так получила она первое боевое крещение.
В период коллективизации в нее стреляли, но промахнулись.
Однажды ехала в райцентр с обозом с госпоставками по тонкому льду речки, ведь такой путь был много короче, чем по проселочной дороге. Сани провалились под лед. С трудом спасли Марфу, а лошадь, сани с грузом утонули. Организм пострадавшей оказался сильным, выздоровела.
В молодости Марфа была первой женщиной, которая возглавила сельхозартель. Но артель просуществовала недолго. А когда организовали колхозы, стала первым его председателем и руководила бессменно им много лет, фактически до старости.
Жизнь в колхозе была непростой; урожайные годы чередовались с неурожайными. Выручали деревенские огороды. Особенно тяжело было жить в годы войны и после. Но бабушка Марфа вселяла в односельчан надежду, говорила, что завтра обязательно будет лучше, чем вчера. Ей верили.
С войны в деревню вернулись три мужика, да и те стали инвалидами. Все тяготы жизни выпали на долю женщин.
От бабушки Марфы мы узнали, почему самое большое и самое близкое к древне болото называется Медвежьим. Этим болотом нас пугали родители, говорили, что в нем живет много утопленников, которые утаскивают людей в болото. Односельчане побаивались ходить в лес, окружавший это болото, и лес стал каким-то дремучим, угрюмым.
Оказывается, очень давно, в неурожайные годы, когда голодали люди в деревне и ничего не росло в лесу съедобного, медведи стали приходить в деревню. Запороли несколько коров, лошадь. А при заготовке дров в лесу погибло три мужика. Люди боялись в темное время выходить из дома, перестали ходить в лес. Бабушка строго наказала и нам не подходить к болоту, говорила: «Не ходите туда, можете утопнуть!» Почему именно утопнуть, а не утонуть – непонятно.
Постоянно жизнь менялась к лучшему. В нашей деревне построили начальную школу, а в деревне, расположившейся на другом берегу болота – маленькую церковь. И тогда через самое узкое место болота выстроили пешеходный мост, который был большим благом для жителей, особенно школьников.
Раньше связь была по проселочной дороге, через лес, расположенный в другой стороне от болота – 12 километров, а через мост стало два с половиной километра.
Когда дети и взрослые проходили по мосту, всегда испытывали невольный страх, потом привыкли.
Шли годы, мы выросли. Кто-то из нашей детской команды остался жить в деревне, кто-то уехал в город. Но связь с деревней осталась. Мы приезжали навестить родню и первым делом бежали к бабушке Марфе. Привозили ей подарки, старались чем-то помочь.
Она, несмотря на свои годы (мы не знали сколько ей лет, старожилы говорили, что давно за сто!), помнила нас, встречала с доброй улыбкой, всегда радовалась встрече с нами, как в далеком детстве радовались мы встрече с ней.
Удивительно, но у старушки сохранились мышление, память и чувство большой любви к людям. Говорить она стала медленнее, иногда замолкала, задумавшись и подбирая слова, но речь ее была осмысленной.
Заботились о ней соседи, топили печь, готовили еду, ходили в баню. Перейти к ним жить она отказывалась.
Мы, уже городские жители, стали реже бывать в деревне, но она притягивала нас, как магнит. А в памяти осталось навечно то дорогое, трогательное до слез чувство, которое помогает нам, деревенским, оставаться людьми.
Я думаю, у многих из нас, из старшего поколения, уходящего из жизни, остались добрые воспоминания о тех учителях, которые помогли советской республике выстоять, а в трудные последующие времена находить силу, мужество преодолеть их, победить в ВОВ, залечить послевоенные раны. А сейчас, когда идут тяжелые бои на Украине, пенсионеры разных возрастов, если позволяет здоровье, работают во всех фондах, считая помощь фронту своим долгом.
Ушла из жизни бабушка Марфа. Хоронили ее жители всей округи с почестями. Установили на могиле красивый памятник. Когда посещают кладбище, обязательно заглянут и к бабушке Марфе, возложат цветы на ее могилу, отдавая дань памяти и уважения.
И мне со слезами на глазах хочется сказать старым людям, сохранившим Родину для будущих поколений, от имени всех неравнодушных россиян – большое спасибо и низко поклониться.
По-другому жить нельзя. Поэтесса Людмила Татьяничева написала стихотворение, обращенное к молодому поколению «Берегите старых людей», которое актуально и сегодня.

Для весенних веселых ветвей
Корни более, чем родня…
Берегите старых людей
От обид, холодов, огня.
За спиной у них гул атак,
Годы тяжелых трудов и битв…
Но у старости ломок шаг
И неровен дыханья ритм.
Но у старости силы не те,
Дней непрожитых мал запас,
Берегите старых людей,
Без которых не было б вас.

ДАВАЙТЕ ЖИТЬ ДРУЖНО!

– Когда мне было четырнадцать лет, мой отец был так глуп, что я с трудом переносил его. Когда мне исполнился двадцать один, я был изумлен, как поумнел старик за эти семь лет!
Марк Твен

Доверительные отношения между родителями и детьми – это такая редкость. Пока ребенок маленький, он безраздельно твой. «А мама сказала…», «Моя мама самая лучшая!», «Я очень люблю свою мамочку!»
Потом начинается:
– Оказывается, мама не всегда права. Мама ничего не понимает. Взрослые всегда неправы.
– Ты что меня контролируешь? Я имею право на собственные ошибки. Почему ты живешь моей жизнью? Живи своей.
– А ты и есть моя жизнь. Только пока этого не понимаешь.
– Я не просил меня рожать. Ты это сделала для себя. Я такой, какой есть, и не мешай мне жить.
Больно, обидно: столько сил, заботы, любви отдавала ребенку и вдруг видишь, как он все больше и больше отдаляется от тебя. Все, больше не нужна!
Просматривая старую почту в интернете, я случайно обнаружила свою переписку с дочерью. Ей тогда было девятнадцать лет, и она «с кровью и мясом» пыталась разорвать пуповину, связывающую нас. Разговаривать с ней было невозможно, и тогда я решила написать ей.
– Моя дорогая дочь!
Человеку природой даровано счастье общения. Общение, конечно, бывает разное: беседы, письма, телефон, друг-компьютер… Нам приходится сталкиваться с разными людьми: с одними бывает очень приятно, а другие не вызывают симпатии. Тем не менее мы не всегда вольны в выборе людей, с которыми нам приходится иметь дело: это и наше начальство, коллеги, врач, слесарь, продавец, а также никуда не денешься от родных. «Родителей не выбирают». И очень важно уметь общаться с разными людьми, а не только с близкими по профессиональным или каким-либо другим интересам.
Наше общение с тобой, мягко говоря, своеобразное: через компьютер. Я чувствую, что скоро он станет для меня родным: он как живой, у него свой характер, я начинаю его чувствовать. Я теперь понимаю, почему люди заводят собаку или кошку, но, по-моему, лучше компьютер.
Слава богу, есть еще телефон, можно услышать живой голос.
А до чего хороши бывают письма! Их можно перечитывать много-много раз... Письма любимых хранят. Изредка достают из заветной шкатулочки и... переносятся в волшебный мир любви, счастья.
Я очень хочу, чтобы рядом с тобой всегда были верные, надежные друзья, любимый муж, чтобы тебя никогда не предавали, чтобы все тебе удавалось, чтобы работа твоя была в радость. Ну, и с этого, конечно, надо начинать – здоровья тебе.
Цитирую тебе Уайльда: «Если на женщину обращают внимание женщины, то у нее есть стиль. Если на женщину обращают внимание мужчины, у нее есть секс. Если же на нее обращают внимание и те, и другие, значит, у нее есть шарм». Я желаю тебе шарма.
– Дорогая мамочка!
Ты знаешь, мне не нравится то, что у нас происходит в доме. По-моему, если у кого-то что-то не так, то виноваты обе стороны (и в то же время не виноваты, ведь в жизни многое получается так, как получается). Это долгий разговор, можно, конечно, его и не начинать, но ведь рано или поздно стоит. Вот сразу отличие между мной и тобой: я считаю, что если что-то не так, если что-то кого-то мучает, то нужно проговорить ли, исповедоваться ли, но, в общем как-то...
– Моя дорогая!
Мне тоже часто (даже очень часто) не нравится то, что у нас происходит. Я могу согласиться с тем, что если в доме что-то не так, то, вероятно, виноваты обе стороны. А вот «уважительную причину» – «многое получается, как получается» – не могу принять. И еще... Не надо искать отличия между нами. Да, они есть, но если мы ЛЮДИ, то надо быть людьми... Могу тебе также сказать, что мы живем не каждый по себе, мы все завязаны друг на друге... И когда ты говоришь: «Это моя жизнь!» Да, это твоя жизнь, но и моя тоже; как и моя в некой степени – твоя. Нас связывают родственные узы. И, нравится это или не нравится, это данность... Можно говорить о многом, но разговоры не всегда помогают. Просто надо уметь ставить себя на место другого, надо уметь немного думать не только о себе, надо... Много чего надо. Ты девочка неглупая, сердце у тебя доброе. Я думаю, что (к сожалению, путем проб и ошибок, надеюсь, ты не наделаешь непоправимых) ты придешь к пониманию жизни. Я верю в тебя.
«Ребята, давайте жить дружно!»
И, наконец, когда в один прекрасный день я услышала:
– Оказывается, дети не всегда правы. Сколько сил и любви Ольга (подруга) отдает ребенку, а он совсем не ценит это, ведет себя так, как будто ему обязаны. Прости, что я так себя вела. Я не хотела. Ты очень хорошая. Я люблю тебя! – то чуть не расплакалась. Девочка стала взрослой.
– А как я люблю тебя, моя родная!

ЧЕСТЬ МУНДИРА

– Мамочка, только ты можешь мне помочь!
Дочь пулей влетела на кухню. От возбуждения глаза ее, и без того большие, стали круглыми.
– Сядь. Успокойся. Попей чайку. Что у тебя стряслось?
– Понимаешь, приехал итальянец. (Дочь-студентка подрабатывала переводчицей в одной итальянской фирме). Он хочет знать значение слов, которыми ругает его босс.
– Ну, и что это за слова?
– Мне даже стыдно их произносить.
– И все же.
– Точное значение этих слов я не знаю, только догадываюсь. Знаю только, что это нецензурные слова.
– Что же делать? Ведь речь идет о чести русского переводчика.
– Давай позвоним тете Любе. У них в семье только на этом языке и разговаривают.
Я никогда не могла этого понять: культурные люди – он врач, она музыкант. Откуда у них такая любовь к крепкому словцу?
– Какой мерзавец! Как он посмел задать девочке такой вопрос? – кричала в трубку Люба.
– Да не кричи ты. Он не хотел ее обидеть. Просто ему интересно, как же его ругает босс.
– Ну, не знаю... Ладно, я посоветуюсь с Костей.
Прошел час, второй, третий... Люба не звонит.
– Надо было обратиться к Ирине Григорьевне. (Моя подруга. Аристократка до мозга костей. Интеллектуалка). Уж она-то все знает, – сказала моя дочь.
В час ночи раздался звонок. Люба.
– Так. Пусть Инна выучит наизусть. Пиши. Для того, чтобы понять значение этих слов, надо досконально изучить русскую культуру со времен татаро-монгольского ига. Когда Суворов спрашивал солдат: «Сколько звезд на небе?» – он, естественно, не требовал точного подсчета. И солдаты отвечали: «До ...» Кафедра мата московского университета была закрыта в шестидесятые годы. В вульгарном переводе эти слова означают дурак и говнюк. Но если Вы хотите узнать точное значение этих слов, загляните в Оксфордский словарь матерных слов. Правда, лучше этого не делать: в вульгарном переводе звучит приличнее.
На следующий день итальянец, смеясь, рассказал, как был взбешен босс, когда по факсу прочел свою фамилию с приставкой La.
– Какой идиот это послал?
– Успокойтесь. Вас никто не хотел обидеть. Это переводчица. Молоденькая девочка. Плохо знает язык.
Сотрудники прятали улыбки и еле сдерживали смех. Вполне безобидная фамилия Capella с приставкой La приобретала совсем иной смысл.
– Так вот. La Capella – это значение тех слов, которыми обзывает Вас Ваш босс, – выкрутилась Инна.
Через неделю синьор Capella должен был прилететь в Москву.
– Мамочка, он меня убьет, если узнает, что я та переводчица, которая послала тот злополучный факс.
– Не думаю, – улыбнулась я. – Молоденькая, хорошенькая...

ЗАЧЕМ ТЫ ЕГО ПРИНИМАЕШЬ?

– Зачем ты его принимаешь? – недоумевала соседка. – Ты что, хочешь его вернуть?
– Ты о чём? – удивилась я. – Мы расстались много лет тому назад. Все эти годы он не забывал своего ребёнка, навещал доченьку, гулял с ней, делал подарки. Я не препятствовала их общению. Это же не только мой, но и его ребёнок тоже.
Когда-то маленькая дочь задала мне вопрос:
– Мама, а почему папа не живёт с нами? Он что, плохой?
И я ей ответила:
– Папа у тебя очень хороший. Он приходит к тебе, приносит разные вкусности, дарит книги, игрушки… А то, что мы живём порознь, это наши взрослые дела и к тебе никакого отношения не имеют.
Сейчас дочь уже взрослая женщина, сама мама десятилетней девочки. Она жалеет отца – старый, больной – заботится о нём. Он навещает не меня, а дочь свою и внучку. Приходит он к ним несколько раз в году: после Нового года, 8 марта, на день рождения внучки, дочки, и когда нуждается в помощи. С пустыми руками не приходит. Всё, что остаётся после праздников, дочь перекладывает в баночки и даёт отцу с собой, чтобы ему было что поесть на следующий день.
– Хорошо устроился, – с иронией сказала соседка.
– Ты говорила, что свой день рождения (в этом году у него юбилей) он решил отпраздновать у вас дома? – спросила она.
– Девочки (у него есть ещё одна дочь от второго брака) предлагали ему пойти в кафе или ресторан, но он хочет отметить свой юбилей в домашней обстановке, – ответила я ей. – Это его дочери. Они выполняют желание отца.
– А ты где будешь в это время? – спросила она.
– Квартира у меня большая. Я у себя дома. Пригласят за стол – посижу с ними (отношения мы сохранили нормальные). Нет? У меня своя комната, найду, чем заняться. А захочу – уйду по делам.
– Я таких отношений не понимаю, – удивилась она.
– А я не понимаю, когда люди, которые были когда-то близки, расстаются врагами, – ответила я ей. – И почему дети от этого должны страдать?
– А вот дочь моя разошлась со своим идиотом. Так она на порог его не пускает, – никак не успокоится соседка.
Интересно: когда её дочь выходила замуж, рожала от него ребёнка, он был хорош. Разошлись – стал врагом №1.
– Что же он такое сделал? – спросила я. – Вроде, ты говорила, что не пьёт, не бьёт, на сторону не ходит…
– Маменькин сынок он, не мужчина, – с презрением сказала она. – Я ей говорила, чтобы она не спешила с замужеством, присмотрелась. Так нет – любовь-морковь… А тут ещё и залетела от него. Цветочно-конфетный период закончился, и у дочери открылись глаза. Квартиры своей у него нет. Привёл молодую жену в дом матери. «Мама немолодая уже. Нуждается в помощи. Да и нам легче: не надо платить за съёмную квартиру. Уже экономия. И с ребёнком мама поможет, и по хозяйству», – заявил он жене. Ничего себе. Зачем тогда женился? Мужчина должен быть в семье опорой, добытчиком. А этот… Получает копейки. Более оплачиваемую работу, приработки не ищет. «Мне нравится то, чем занимаюсь», – говорит. После работы приходит, ужинает и, включив телевизор, ложится на диван футбол смотреть. А мамочка его поддерживает. «Мальчик устал. Пусть отдохнёт», – говорит она. А то, что жена его целый день с ребёнком возится, считается, что она отдыхает. Правда, надо отдать должное, с ребёнком маман помогает и готовит на всех. Дочери надоело это безденежье и что её всё время учат, как жить, как ухаживать за малышом, как ублажать муженька. Дочь хозяйкой в доме себя не чувствует. И за мужем тоже себя не чувствует. Я говорю дочери: «Зачем тебе этот нищеброд нужен? Ты красивая, найдёшь себе достойного мужа, который будет тебя обеспечивать, любить и холить, будет тебе опорой».
Понятно, учит дочь, как повыгоднее себя продать.
– А ребёнка-то зачем лишать отца? – задала я вопрос.
– Обойдутся без «папочки» и его копеечных алиментов, – съязвила она.
– А тут на днях сватья мне позвонила, – продолжила подруга. – Попросила, чтобы я во время прогулки дала ей возможность с внуком повидаться. Я отказала. «Умерла, так умерла».
Что тут скажешь?
Я педагог. В моём классе более половины учеников живут в неполных семьях. Это ужасно. Сколько детей с травмированной психикой!
– Бабушка, – спросила меня внучка. – Ты развелась с дедушкой, мама с папой, я тоже, когда вырасту, разведусь?
– Совсем не обязательно, – ответила я ей. – У тебя были хорошие и дедушка, и папа. И муж у тебя будет самый лучший. Даже не сомневайся.

НУЖНИКИ

«Дружба – как бриллиант. Встречается редко. Стоит дорого. А подделок очень много.»
Омар Хайям.

– Какие у вас замечательные друзья: верные, надёжные – Алла Петровна, Елена Львовна, Ирина Сергеевна! – порадовалась за меня, гостившая у нас, подруга дочери.
– Других не держим, – улыбнулась я ей. – Дружба наша проверена временем. С Аллой и Леной мы дружим ещё со школы, с Ириной сблизились на работе. За эти годы мы сроднились. И знаешь, порой друзья нам становятся ближе некоторых родственников. «Это мой родственник по крови, а друг по духу», – сказал как-то один мой знакомый. И он прав.
– Анна Михайловна, у вас не может быть плохих друзей. Вы хороший, добрый, отзывчивый человек, надёжный друг. Я вас очень люблю и уважаю.
– Спасибо, Оленька. Я тоже тебя люблю и рада, что у моей дочери есть такая подруга, как ты. Хочу, чтобы вы пронесли свою дружбу через всю жизнь. Ведь, как поётся в песне: «Мои друзья – моё богатство».
Друг… Обычно в жизни настоящих друзей очень мало, зачастую один-два, а то и вовсе ни одного.
Часто человек думает, что у него есть друг, а как дело коснётся чего-нибудь серьёзного, сразу и понятно становится, кто есть кто...
Больно и обидно, когда ты дружил с человеком много лет, которому ты отдавал всю свою душу, сердце, считал своим лучшим другом, а друг оказался ни то, ни се – не нашим и не вашим. И чем раньше так называемый друг раскроет своё истинное лицо, тем лучше. «Уж лучше будь один, чем вместе с кем попало». (Омар Хайям).
У меня была, как мне казалось, подруга, с которой мы были, как сёстры, делились с ней и радостями и горестями, в которой я не сомневалась. А она, как выяснилось потом, пыталась увести у меня жениха. Мы отмечали какой-то праздник. Я пошла на кухню и застала её в его объятьях. Я поблагодарила Господа Бога за то, что он вовремя открыл мне глаза и на жениха, и на так называемую подругу.
На работе… Я помогала одному педагогу, делилась с ней опытом, а она переманивала моих учеников в свой класс. И таких примеров можно много привести.
Хороших, верных друзей надо ценить и беречь.
– Тебя что-то беспокоит, Оленька? – спросила я её. – Расскажи, легче станет.
– Анна Михайловна, вам я доверяю и могу с вами поделиться, – отозвалась она. – Мне всегда нравилась свекровь моей сестры Тани – красивая, ухоженная женщина, хороший врач, прекрасная хозяйка. Мы встречали у неё Новый год. Среди гостей была одна странная пара (я никогда их раньше там не видела): он солидный, интеллигентный мужчина, она красивая молодая «пустышка».
– Кто эти люди? Ваши новые друзья? – спросила я Ирину Петровну.
– Это нужники, – с презрением ответила она. – Лена – моя медсестра. А муж её – большой человек. Я вынуждена терпеть его супругу, закрывать глаза на её ляпы.
– Меня как обухом по голове ударило, – воскликнула Оля. – Ирина Петровна всё потеряла в моих глазах. Если бы она просто сказала, что это её медсестра с мужем, но нужники… Я заглянула в «Толковый словарь» Даля. Нужник – это отхожее место, уборная. Как можно так относиться к людям?
В жизни каждого человека бывает немало приятелей-товарищей, просто знакомых и нужных людей. Нужник и нужный человек – это не одно и то же. Нужный человек – человек, имеющий связи, занимающий высокое положение, человек, который обладает определенными практическими навыками, например, может сделать ремонт в квартире или починить машину, может перевести текст с одного языка на другой, посидеть с ребенком, когда родители заняты. В большинстве случаев мы оплачиваем его услугу. А нужник…
– Оленька, – сказала я. – Мы окружаем себя себе подобными. Не зря же говорят: «Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты».
– Так кто же тогда Ирина Петровна? – задала вопрос Оля.

А. И. КУИНДЖИ «ЛУННАЯ НОЧЬ НА ДНЕПРЕ»

– Ну вот, даже в воскресенье не дают поспать! Надо будет на ночь отключать телефон. Не буду брать трубку.
А телефон все трезвонил и трезвонил.
– И кому это я понадобилась в такую рань?
– Яник, поздравь нас: Андрюша поступил в Томский университет на мехмат, – радостно кричала в трубку кузина.
– Молодец, мальчик! Очень за него рада. Успехов ему.
– Яночка, мы хотим сделать ему подарок: отправить на неделю к тебе. Он ведь в Москве ни разу не был. Может быть, Игорек выкроит время, поводит его по городу.
– Не волнуйся: встретим, приласкаем, покажем Москву. Да и мальчишкам не мешает поближе познакомиться, по-дружиться.
Мальчики сразу нашли общий язык и отправились гулять по городу.
В один из дней, когда сын был занят, я предложила Андрюше пойти с ним в Третьяковскую галерею. Я видела, что Андрей не в восторге от моего предложения. Это и понятно: идти с тетей в музей… Но выбора у него не было.
Третьяковка… Каждый раз, приходя сюда, я чувствую себя обновленной. Я люблю постоять у понравившейся картины, почувствовать ее, побыть с ней наедине и очень не люблю, когда мне мешают. Считая, что и Андрею необходимо то же самое, я пустила его в свободное плавание. Каково же было мое удивление, когда через десять минут он подошел ко мне и сказал:
– Чего это вы стоите у этой картины? (Это была моя любимая картина – «Лунная ночь на Днепре» А. И Куинджи.) Я уже все обошел. Пошли куда-нибудь.
Я так и ахнула.
– Дорогой, вот видишь, идет экскурсия. Примкни к ней.
Сама я экскурсии не люблю, но в данном случае это было необходимо. Недовольный Андрей не посмел возразить, он был хорошо воспитанным мальчиком, и пристроился сзади.
– Нет, так дело не пойдет. Давай-ка в первый ряд и внимательно слушай экскурсовода.
Через час, когда Андрей решил, что его мучения кончились, и мы, наконец, покинем Третьяковку, я предложила ему еще раз пройтись с другим экскурсоводом, которая, на мой взгляд, была просто великолепной. Даже я, которая Третьяковку изучила вдоль и поперек, примкнула к этой группе. Андрюше ничего не оставалось как прослушать лекцию еще раз. Представляю себе, как он был на меня зол.
Наконец, мы покинули музей и пошли в «Шоколадницу».
На прощанье я подарила Андрюше книгу «Третьяковская галерея» и репродукцию картины «Лунная ночь на Днепре» Куинджи. Он так на меня посмотрел, что я подумала: сейчас убьет.
Вечером мне позвонила сестра:
– Андрей приехал довольный! Спасибо тебе.
– Небось, ругает меня последними словами, – и я рассказала ей о нашем походе в Третьяковку. – Как ты, филолог, шеф-редактор на радио, не привила сыну любовь к живописи, музыке?
– Янка, мы же с мужем с утра до вечера на работе, а детьми занимается бабушка. Главное, ребята покормлены, присмотрены, обласканы.
– Нет, этого недостаточно. Я тут была на лекции-концерте в музее Глинки. Одна девушка пришла с парнем. Так он все время ее дергал: «Скоро конец? Неужели тебе это интересно? Пошли отсюда». Она, бедная, сгорала от стыда. Объясни сыну, что ни одна приличная девушка не будет с ним встречаться, неинтересен будет.
– Андрюша умный, доберет то, чего недополучил. Мы тебе на каникулы будем его присылать. Вот ты и будешь его развивать, – смеется Галина. – А он от тебя в восторге, говорит: настоящая интеллигентка.
– Неправда, он считает меня занудой и мымрой.
– Но книгу твою изучает и «Лунную ночь» повесил на самое видное место.

СКЛЕРОЗНАЯ КНИЖКА

Разговариваю по телефону с сестрой. Докладываю ей результат своего похода к врачу.
– Кстати, вспомнила, – говорю я ей, – завтра день рождения твоей замечательной внучки. Поздравь малышку и ее родителей от меня. Знаю, что заранее не поздравляют, но я на всякий случай – вдруг не смогу до вас дозвониться.
– Какая ты молодец – помнишь, когда у кого день рождения. А я, к стыду своему, совсем забыла о нем. Напомни мне, пожалуйста, завтра, а то у меня склероз, – просит сестра.
– Хорошо, напомню, если сама не забуду, – рассмеялась я.
Я всегда была рассеянной и, зная это, все записываю: когда у кого день рождения, что и когда мне надо сделать, с кем у меня свидание… Мои сокурсники (я в группе была единственной девочкой), зная о моей рассеянности, забывчивости и привычке все записывать, подшучивали надо мной и контролировали меня:
– Ты не забыла записать в свою «склерозную книжку», что завтра у нас экзамен?
Так что память свою я не напрягаю – все в книжке. А вот то, что касается моей профессиональной деятельности, это прочно сидит в голове. Есть вещи, которые я даже не знаю, откуда их знаю и помню. То, что касается профессии, намертво.
– Откуда вы так хорошо знаете законы голосоведения? – задала мне вопрос методист, присутствующая у меня на уроке.
– Не знаю, откуда, – ответила я ей.
Известно, что профессиональная память сохраняется дольше.
У матери моей подруги, Светланы Романовны, были большие проблемы с памятью. Она не помнила, сколько лет внучке, что дочь ее давно овдовела. Но она, бывший врач, давала указания лечащему ее врачу, что ей назначить.
– Это хороший врач, он грамотно меня лечит, – говорила она дочери.
Пожилые люди часто помнят, что было когда-то давно, и забывают, что было недавно. Бабушка моя читала наизусть стихи, прозу, пела романсы, много рассказывала об истории нашей семьи. Но, что было вчера, не могла вспомнить.

Проверяю работы учеников.
– Куда подевались мои очки?
Весь класс, радуясь, что можно отвлечься от урока, ищет их, а очки висят на шнурке на моей шее, как кулон.

Я поднимаюсь по школьной лестнице наверх.
– Яна Михайловна, зайдите по дороге к Алле Ивановне, – просит меня завуч. – Пусть она спустится ко мне с расписанием занятий.
По дороге меня остановил один педагог, другой. Естественно, я забыла, за чем шла. Войдя в класс к Алле Ивановне, я говорю:
– Завуч просила вас к ней срочно спуститься. За чем – пока шла к вам, забыла. Видно, склероз у меня, – посмеялись мы.
На следующий день прихожу я в школу. Навстречу мне бежит ученица Аллы Ивановны..
– Яна Михайловна, Яна Михайловна, – радостно говорит она мне. – Я для вас узнала лекарство от склероза. Я записала на бумажке его название, но забыла, куда положила эту бумажку.
– Так у кого же склероз? – смеюсь я.
Моя подруга Майя работала концертмейстером в ансамбле скрипачей. Ансамбль уезжал на гастроли. В аэропорту во время регистрации пассажиров выясняется (о, ужас!), что Майя забыла дома загранпаспорт. Благо, внук был дома и успел ей на такси подвести его.
Забытые дома ключи, долгие поиски телефона, вылетевшая из головы встреча – ситуации, в которые попадает каждый из нас. Такой «склероз» – у кого больше, у кого меньше – есть абсолютно у всех. Часто это забывчивость, неумение организоваться, неряшество. И не надо все сваливать на склероз, что вообще-то есть тяжелая болезнь, означающая, что сосуды забиты холестериновыми бляшками – и это очень серьезно. 
Выходя из дома, я всегда проверяю: выключен ли газ, свет, не забыла ли положить в сумку кошелек, проездной билет, очки, телефон. И все равно иной раз их ищу.
Говорят, склероз вылечить нельзя, но про него можно забыть. Так что, сестренка, учи стихи, отгадывай кроссворды, тренируй память. Разумеется, все люди могут иногда что-нибудь забыть или перепутать. Мы помним только то, что нам необходимо, а что не надо – тут же забываем. Так что заведи «склерозную книжку» – ежедневник, в который записывай то, что необходимо не забывать, либо используй памятку в телефоне. И не забывай в них заглядывать.

Я ЛЕТЧИК

Мне восемьдесят четыре. Я лежу на больничной кровати, опутанный проводами датчиков, с вставленным зондом и с кислородной маской на лице. Мои глаза закрыты, и я не двигаюсь, но я все еще жив. Люди, которые сейчас вокруг меня, – это медперсонал. Они думают, что я без памяти, ничего не слышу, не чувствую и не понимаю. Но это не так. Я в сознании. Правда, я вижу не только то, что происходит здесь и сейчас, но и то, что когда-то было со мной. Это события из моей жизни. Они совершаются здесь, в палате, снова бегут, обгоняют друг друга, мелькают своими черно-белыми кадрами. Их не уследить. Картинки то появляются, то исчезают, люди приходят и уходят, и только он остается. Я снова вижу его. Он опять появился и никуда не уходит. И раз он здесь, значит, все очень серьезно.
Впервые я его встретил много лет назад, на заре своей юности. Я шел по пыльным улицам южного города, держал в руках книгу Каверина «Два капитана» и в мечтах, как Санька Григорьев, парил на самолете в облаках. Вдруг возле театральной тумбы передо мной выросла чья-то высокая фигура. Прохожий был в длинном плаще, в перчатках, а его лицо скрывал широкополый бриль.
– Нужно быть поосторожней, мальчик!
Этот «Бриль», как башня, сверху нависал надо мной.
– Спасибо, учту!
Я сделал шаг, намереваясь его обойти, но Бриль снова преградил мне дорогу.
– Ты зря спешишь, парень, может, передумаешь?
– Вы о чем?
Я остановился. Бриль поднял руку.
– Ты решил стать летчиком?
– А что тут плохого?
Мне стало интересно.
– Это нелегко.
Бриль покачал головой.
– Я знаю.
– Это опасно.
– Ну и что!
– Ты можешь погибнуть!
– Кто это знает?
– Я!
– А вы кто?
Я насторожился. Бриль задумался, поправил шляпу и засмеялся.
– Ты скоро это поймешь, птенчик!
Я крепче прижал к себе «Каверина», пошел по тротуару и на перекрестке оглянулся назад: Бриль остался стоять и провожал меня взглядом.
– До встречи, летчик!
Полевой аэродром показался мне огромным: всюду стояли, рулили, взлетали и садились самолеты. Летчики в кожаных регланах и фуражках с голубым околышком спорили, курили, инструктировали обучаемых. Среди учеников по списку я был четвертым. У нас был первый ознакомительный полет на планере, который поднимался в воздух с помощью самолета. С бьющимся сердцем я надел шлем и встал перед своим инструктором.
– Ну что, готов? – он хлопнул меня по плечу.
– Готов!
Я опустил глаза и громко вздохнул. Конечно, я очень волновался и не мог этого скрыть. Инструктор улыбнулся, поправил мне шлем, проверил застежку.
– Никогда ничего не бойся, ты же летчик!
Я кивнул ему в ответ и по команде залез в заднюю кабину планера. Техники зацепили трос, и вдруг я увидел высокую фигуру в плаще. Бриль! Он прохаживался не далеко от ангара и посматривал в мою сторону. Что-то не доброе было в его резких взглядах, и от этого у меня побежали мурашки по спине.
– Поехали!
Инструктор занял место в передней кабине и махнул рукой. Взревел двигатель буксировщика, планер тронулся с места, и поток воздуха сорвал шляпу с Бриля. Я опешил: у него не было лица. Только голый череп и пустые глазницы.
Я пришел в себя от тишины. Мы парили над морем в чистом, плотном воздухе. Ниже нас на прогретых солнцем восходящих струях нежилась стая птиц. Я вздохнул полной грудью.
– Я теперь, как они!
– Ба-бах!
Послышался удар, а за ним треск.
– Твою мать! Рули заклинило!
Инструктор задергался, закопошился в передней кабине. Планер не хотел разворачиваться и уходил от береговой черты прямиком в море. Я глянул вниз. Под нами повсюду стояли рыбачьи лодки. Они приближались и увеличивались в размерах: планер продолжал снижаться. Я вспомнил про Бриля, и у меня в груди пробежал холодок. Совпадение или…
– Норма!
Инструктор повернулся и показал мне большой палец. Планер начал плавно разворачиваться, и мы полетели к аэродрому.
На земле инструктор мне ничего не сказал. Он сразу закурил и пошел вместе с механиками осматривать хвост планера. Я вылез из кабины, снял шлем и сел на траву. Это был мой первый полет и первый особый случай. Самолеты, ревя моторами, продолжали взлетать, а с вокзала до меня донесся гудок паровоза. Я поднялся и нашел свой рюкзак.
– Пора в путь!
В вагоне было полно народу. Люди сидели везде, где только можно, даже на собственных вещах. Пошли уже вторые сутки, как я покинул дом и отправился поступать в летное училище. Вдоволь насмотревшись на бесконечные степные просторы, я обратил внимание на человека, дремлющего напротив меня. Он был в черном балахоне, какие носят священники, и с длинной, седой бородой. Ближе к обеду старик открыл глаза, достал сверток и выложил на столик небольшой круглый артос. Отломив четвертину, он протянул ее мне.
– Не побрезгуй, юноша, путь далече!
Я взял хлеб.
– Откуда вы знаете?
Старик усмехнулся.
– С годами человек начинает видеть дальше своих собственных глаз.
– Как в бинокль?
– Можно сказать и так.
Я был голоден и принялся быстро жевать. Старик тоже отщипнул кусочек.
– В небе был?
Он прищурил глаза. Я чуть не поперхнулся.
– Про это как догадались?
– Больше в облака глядишь, чем наземь, – старик улыбнулся.
– С инструктором на планере летал, – я расправил плечи.
– И что в небе видел?
– Ничего... – я перестал жевать.
– На земле странность одна появилось.
– Расскажи.
Старик придвинулся ближе. Я выдохнул.
– Человек один за мной ходит. Недобрый, страшный.
– Чем же он тебя настращал?
– Лица у него нет, дырки вместо глаз, а все видит!
– Вот как! – старик нахмурился и побелел. – Давно?
– Как только летать начал, – я заговорил тише. – Скажите, кто он?
Старик выпрямился, посмотрел по сторонам.
– Не человек это вовсе!
– А кто? – я взял его за руку.
– Как тебе это изъяснить, юноша? Придет твое время, поймешь. Люди, что по земле ходят, в спокойствии живут, в благости, угрозы и опасности обходят стороной. Летуны – другое дело. Они в лицо костлявой каждый свой день смотрят, в каждом своем паренье, весь свой крылатый век.
– Как же так жить можно?
– А коли хочешь летать, привыкнуть придется. Вот так, летчик!
Старик закрыл глаза, а я снова прислонился к окну. Солнце заходило за горизонт, и за ним меня ждала уже совсем другая жизнь.
После предварительной подготовки мы зашли в казарму, и я услышал свою фамилию.
– К командиру роты!
Дежурный показал мне на канцелярию.
– Зачем зовет, не знаешь?
– Хорошего точно не жди!
Я поправил ремень, постучался и открыл дверь. Комроты стоял ко мне спиной. Он резко повернулся и бросил картонную папку на стол.
– Знаешь, что это?
– Никак нет, товарищ майор!
– Здесь твое отчисление, летчик!
– Не понял…
Я сделал шаг к столу, сел. Лицо майора было каменным. Он открыл папку, разложил передо мной несколько исписанных листов.
– Что это?
Я поднял голову.
– Доносы.
Комроты аккуратно собрал листы и положил в папку.
– Ты слишком много разговариваешь, летчик, но всему есть предел.
– У меня завтра зачетный полет... – с трудом подбирал слова. – Он что, не состоится?
– Я не могу его отменить, – майор положил папку в сейф. – Но после... Сам понимаешь!
Он достал папиросу, щелкнул зажигалкой, отвернулся и закурил.
Всю ночь я не спал: перед глазами мерещился Бриль. Вместо лица у него была картонная папка. Утром по команде я сел в кабину и запустил двигатель. После прогрева начал выруливать на полосу. Всю ночь шел дождь, и грунт на старте превратился в грязь. Я присмотрел себе более-менее пригодное для разбега место, но туда вдруг подъехала машина комроты, и мне пришлось встать в самую жижу.
– Взлет разрешаю!
Донеслось из наушников, и я вывел взлетный режим. Самолет дернулся, зарылся в грязь, и, ревя мотором, стоял на месте и не двигался. Из машины вышел комроты. В руках он держал картонную папку.
– Ну, давай же, родной, давай!
Я до боли сжал ручку управления. Самолет медленно подался вперед, по очереди вытаскивая из грязи то одно, то другое колесо, затем поехал, побежал быстрее и быстрее.
– Пошел, пошел, ты же можешь!
В фонтане брызг я взлетел, убрал шасси и сделал круг.
– Знай наших!
В этот же день нам выдали офицерскую форму. Мы прикручивали звездочки к погонам и собирали чемоданы в дорогу. Вечером я пробрался на стоянку, нашел свой самолет и залез к нему на крыло.
– Спасибо, друг! Все плохое закончилось!
– А это ты зря!
В свете луны появилась знакомая фигура в длинном плаще. Бриль обошел самолет, пнул ногой по носовому колесу.
– Все только начинается, летчик!
Наш боевой полк в полном составе был задействован на окружных масштабных учениях. Мы должны были перехватывать воздушные цели, которые шли высоко над морем в нейтральных водах. Но полеты в полку приостановили, потому что два летчика катапультировались по неизвестным причинам. Посланный в район катастрофы экипаж доложил о неизвестном самолете, пытавшемся его атаковать, и был вынужден изменить маршрут и сесть на соседнем аэродроме. Меня вызвал командир полка.
– Полетишь с полным боекомплектом и выяснишь, что это за летучий голландец мешает всем нам жить.
Он грохнул кулаком по столу. У меня внутри заиграла кровь.
– Я могу применить оружие?
– Только над нашей территорией, – командир ткнул пальцем в карту. – Вылет через два часа. Иди, отдохни.
В гарнизоне вести распространяются чрезвычайно быстро. На пороге меня встретила испуганная жена.
– Не пущу! – она вырвала у меня шлемофон.
– Что это с тобой? Первый раз, что ли? – я забрал у нее шлемофон и зашел в комнату.
– Ты должен отказаться!
– Почему?
– Это Бриль! Он убьет тебя, – Жена заплакала. Она взяла на руки малютку-сына и встала у дверей. – Заклинаю тебя, или мы или…
Она не договорила: я взял сынишку и подбросил его к потолку.
– Ну-ка, скажи, кто твой папка?
– Лецик!
– Вот видишь, даже он все понимает! – я опустил сына на пол и обнял жену. – Не переживай! Кстати, мне дополнительно еще две ракеты подвесят, так что...
– Правда? – жена вытерла слезы. – Я буду тебя ждать!
Над морем стояла кучевая облачность. Я уже второй раз облетел весь район, и, ничего не обнаружив, доложил, что буду возвращаться на базу. Вдруг слева по курсу я увидел незнакомый самолет. Он был темно-серого цвета и без опознавательных знаков. Самолет снижался мне наперерез. Я добавил оборотов двигателю и включил «оружие».
– Ты смотри, как обвешался, не растеряешь? – в наушниках послышался голос Бриля.
– Сейчас узнаешь! – я выполнил боевой разворот и зашел к нему в хвост.
– Какие мы резвые!
Бриль принялся маневрировать. Я посмотрел вниз: мы над береговой чертой, значит, можно стрелять. Я отбросил скобу и пустил по нему сразу две ракеты.
– Какой ты злой!
Бриль засмеялся и исчез в облаке. Я стал смотреть в прицел, но его нигде не было. Вдруг я увидел его у себя на хвосте.
– Ну, что, летчик, ты понял, чего ты стоишь? – Бриль настигал.
– Что тебе надо от меня?
– Откажись от полетов, и я не трону!
– Зачем это тебе?
– Чтоб доказать, что ты просто козявка, до небес возомнившая о себе.
Заломив огромною перегрузку, я загнал самолет Бриля в прицел и дал по нему полный залп. Меня подбросило, я проскочил облако и оглянулся. Бриля не было нигде. Сработала сигнализация аварийного остатка топлива.
– Домой!
Как я и предполагал, мне никто не поверил. Меня отстранили от полетов, долго таскали по разным комиссиям и в конце концов просто убрали из полка. Я получил назначение на инструкторскую работу в летном училище.
Взлет – посадка, взлет – посадка. И так каждый день. Казалось, им не будет конца. Курсанты делали одни и те же ошибки, одинаково плохо готовились к полетам, все, как один, тупили, оправдывались, пропускали тренажи. И только один из них был другим. Он живо интересовался всем, что имело отношение к полетам, довольно хорошо пилотировал и был лучшим из всех.
Однажды я полетел с ним на простой пилотаж. Мы быстро открутили виражи и горки и взяли курс на аэродром.
– Покажите переворот! – услышал я в наушниках.
– Не положено.
– Ну, пожалуйста…
– Ладно, только один раз.
Я сделал полубочку и стал тянуть, создавая перегрузку. Самолет камнем понесся к земле. Я рванул ручку сильнее, чтобы выполнить вывод из пике, но она не двигалась и застряла в промежуточном положении.
– Твою мать, отпусти ручку, придурок!
Я заглянул в переднюю кабину и обомлел: вместо курсанта там сидел Бриль.
– Что будешь делать, летчик?
Бриль блокировал управление самолетом, высота катастрофически уменьшалась, мы падали камнем вниз. У меня похолодело внутри.
– Ты опять здесь, козел!
– А как ты хотел? Проси пощады, летчик!
Бриль захохотал. Я посмотрел на высоту. Подходило критическое значение.
– Мне пора!
Бриль помахал мне рукой.
– Царствие небесное, летчик!
Ручка стала двигаться. Я стремительно выполнил полубочку и рванул ручку на себя. В глазах потемнело. Самолет, задевая верхушки деревьев, вышел из пикирования и стал набирать высоту.
Курсанта вытащили из кабины техники. На следующий день он написал рапорт об отчислении из училища. Я тоже стал задумываться об этом. Бриль не отпустит меня, пока не убьет. Он всегда рядом, подстерегает там, где его не ждешь. Я понял, что начинаю бояться его. И это было ужасно. Решение пришло само. Я запланировал себе одиночный полет в зону. Выполнив сложный пилотаж, я выровнял самолет и встал в вираж посреди зоны.
– Эй, Бриль! Ну, где ты, тварь? Иди ко мне, я тебя покатаю!
Вечером я налил себе полный стакан.
– Опять он? – супруга с тревогой присела рядом.
– Работы много, я просто устал!
Инспекция расследовала мой полупереворот и сделала заявление, что самолет конструктивно из таких режимов вывести нельзя. Как это получилось у меня, знает только бог. И в качестве поощрения меня оформили в длительную командировку в Африку, обучать местных летчиков.
Объехав и осмотрев полосу, по краям заросшую пальмами, я понял, что до полетов еще очень далеко. Сначала следовало расчистить и заровнять полосу, на стоянке вырубить деревья и вместе с этим привести в порядок устаревшую матчасть. Сроки были поставлены очень жесткие. Через три месяца должно состояться празднование Дня независимости, и над стадионом, где будут именитые гости, нужно организовать воздушный парад.
Когда все распланируешь, то все не так уж страшно. Работа пошла, наши темнокожие друзья-летчики начали летать. У меня даже появилось немного свободного времени, и я решил сходить на океаническую рыбалку. Дождавшись отлива, я выбрал камень и, стоя по пояс в воде, забросил удочку. Ловилась всякая экзотическая рыба, почти вся несъедобная, но я умудрился все-таки выловить несколько местных окуней. Видя, что начинается прилив, я стал собираться обратно. Вдруг я увидел, как прямо у моего камня покачивается на волнах широкополая шляпа.
– Бриль? Не может быть?
Я принялся оглядываться по сторонам и опешил: со стороны океана ко мне скользил треугольный плавник.
– Акула!
Надо было что-то делать. Вода быстро прибывала и была мне уже по грудь. Между тем акула достигла моего убежища и стала кружить, раз от раза уменьшая свои виражи.
– На, жри, гадина!
Я выбросил сумку с рыбой. Акула среагировала и схватила приманку. Я не стал ждать. Бросив удочки и снасти, что есть мочи поплыл к берегу. Выйдя на песок, оглянулся. Акулы было не видно, с пришвартованного катамарана кто-то махал мне рукой.
Праздник был в самом разгаре. На стадионе были тысячи зрителей, а среди почетных гостей – президенты и правители многих Африканских стран. Пролет строем над головами мы выполнили хорошо, но вдруг мне поступила просьба в форме приказа – выполнить пилотаж прямо над гостями, словом, поразить, ошарашить, пустить пыль в глаза. Я прикинул: местные летчики совсем сырые. Они не готовы, и я сам залез в кабину Мига.
Я начал с серии бочек на предельно малой высоте. Стадион взревел. Затем, последовали форсированные виражи, свечки, мертвая петля. Мой самолет не на шутку разогревал не только воздух, но и вопящих от счастья зрителей. Президенты обступили нашего правителя.
– Откуда у тебя этот ас?
Американский атташе сплюнул в сторону.
– Опять эти русские…
Говорят, что везде хорошо, а дома все-таки лучше. Поверьте, это действительно так. Я еще раз в этом убедился, когда за окном вагона забелели наши русские березки. Но не всегда бывает так, как хочется. Не успел я приехать и смыть с себя африканскую пыль, как до меня донеслись неприятные вести: мой сын, курсант летного училища, никак не может самостоятельно вылететь на учебном самолете. Не мешкая, я запрыгнул в боевой самолет, и рванул в учебный полк. Сына я встретил удрученным.
– Что не выходит?
– Глиссада и выравнивание.
– Кто инструктор?
– Да все, кому не лень!
– Теперь понятно, завозили!
Я подозвал замкомэску.
– Нарисуй мне с ним четыре полета, ладно?
И вот, первый заход на посадку. Я нажал на переговорное устройство.
Смотри, сын, если идешь правильно, то все ориентиры расходятся в разные стороны одинаково. Усек?
– Понял!
– Пробуй! Вот так. Молодец. Правильно.
После посадки я подписал сыну вылетную.
– Ну что, давай теперь сам!
В гостинице после полетов меня стало морозить и сильно поднялась температура. Своего доктора по близости не было, и его вызвали откуда-то со стороны. Дверь в мой номер отворилась, и в комнату вошел… Бриль.
– Никак, занемог, летчик?
Я привстал с подушки.
– Тебе еще не надоело?
– Что ты! Наоборот! Такая воля, везение, знаешь, ты жизнелюб, летчик!
– Опять будешь козни строить?
– Тебе нет.
– А кому?
Я насторожился. Бриль растянулся в улыбке.
– У тебя есть сын.
– Не отдам, сволочь!
Я схватил табуретку и бросил в него. В комнату забежали летчики из соседнего номера, но Бриля уже не было. Глядя на мое состояние, они вызвали транспортный самолет. В нем мне стало намного лучше, а когда произвели посадку, то я уже был совсем здоров. Военврач не поверил своим глазам.
– Кто ж тебя так быстро вылечил, летчик?
Вместо ответа я встал к самолету и прижался к нему щекой.
Отпущенное нам время имеет одну неоспоримую особенность: оно всегда заканчивается. Мы все начинаем понимать это, когда его становится совсем мало. И я тоже не исключение. Я долго цеплялся за жизнь, стараясь выстоять, побороть неизлечимую болезнь, снова встать с ненавистной постели. Сколько мучений, сколько истязаний пришлось вынести, но всему есть предел. Я стал подумывать о самостоятельном уходе, просто больше не осталось сил.
В больничном сумраке послышались тихие шаги.
– Я слышу тебя, летчик.
Бриль сел на край моей койки. Я едва поднял голову.
– Сильнее, чем меня намучили, у тебя уже не получится.
– Не говори так, летчик! Я вовсе не ангел, но не до такой же степени...
– Тогда помоги!
Я заглянул в его глазницы. Бриль задумался и кивнул.
– Что я могу сделать для тебя?
– Отключи кислород, – я показал головой на кран.
– Ты так решил? – Бриль медлил.
– Да!
– Ну, ты и вправду крут, летчик!
– Хватит нежностей, Бриль, действуй!
Я приготовился, как тогда, перед своим первым парашютным прыжком: сконцентрировался, сжал пальцы и подался вперед.
– Готов? – Бриль взялся за кран.
– Давай же, не тяни! Ну! – я изо всех сил напрягся и стиснул зубы.
– Прощай же, прощай, летчик!
Бриль повернул вентиль и перекрыл кислород. Уходя, он прикрыл мне глаза и накрыл одеялом.

МУРМАНСК – СЕВЕРА ХОЛОДНОЕ СОЛНЦЕ

Заслоняя низкое апрельское солнце, атомный ледокол «Ленин» застыл, прикованный к причалу, как старый уставший великан на цепи скандинавского бога Тора. Гигант советского кораблестроения заснул навсегда, погрузившись в свое могучее прошлое, когда его стальной нос день за днем взламывал ледяные глыбы Северного морского пути.
Мелкие льдинки крутились, вертелись и медленно тонули в водовороте прилива Кольской губы. Наша группа села в автобус и, потирая озябшие руки, приготовилась узнать историю Мурманска. В душе я не очень верил, что этот наивный, но очень увлеченный паренек-экскурсовод сможет нас чем-то удивить.
Этимология слова Мурманск, по версии экскурсовода, как-то связана с понятием «норманн» – «человек севера», но в более мягком славянском выговоре «мурманн». Как бы там ни было, но сотня стрельцов Ивана Грозного держала здесь оборону от дикого зверя и саамов уже много столетий назад.
Не очень много исторических деталей, надо признать.
Мурманск живет советским прошлым, грузовым портом и северным подводным флотом. За весь день экскурсии по Мурманску мы не увидели ни одного строительного крана, ни одной новостройки: за двадцать лет город растерял половину своих жителей. Краны были замечены, но только в районе морского порта, где одна одинокая баржа грузилась каменным углем – не самая лучшая перспектива для процветания региона.
Дух войны, начиная от высадки Антанты, жестокими боями Великой Отечественной и заканчивая трагедией «Курска», сквозит повсюду.
Могучий красноармеец Алеша молча смотрит в даль, вспоминая суровые годы Войны.
«СЕВЕР ПОМНИТ!» – неожиданный и спорный слоган местных чиновников красовался на баннерах вдоль проспекта Ленина. Поклонники мрачной саги о Винтерфелле внесли свою лепту в оживление города.
Мурманск – это северный предел, «тупиковый город», как говорят сами мурманчане, дальше – только заполярный Север. Непонятно, какой именно смысл они вкладывают в слово «тупиковый».
«На СЕВЕРЕ жить!» – мантра, которую обожают местные чиновники, при каждом удобном случае возвращаясь на свои Питерские квартиры.
–Посмотрите направо! – с неподдельным восторгом говорит наш экскурсовод. – Это самая высокая гостиница в Заполярье, а едем мы по самой длинной улице в Заполярье! Потомственный мурманчанин, он с радостью ребенка показывает нам три отреставрированных дома на центральном проспекте, убеждая себя в том, что не все так безнадежно в его родном городе.
Многие живут на два города – Питер и Мурманск. Отток в шесть тысяч человек ежегодно – это показатель. Но на улицах было на удивление много яркой и шумной молодежи. Юность везде прекрасна.
В глазах тех, кто остался в Мурманске, я увидел ледяное спокойствие: но это не усталая обреченность, это особая северная уверенность в будущем. Люди – те, кто остались вопреки всему – удивляют и вызывают подлинное восхищение!
Дыхание Арктики чувствуется не только в названиях здешних учреждений. В середине апреля ночью за бортом показывало минус девятнадцать. Зимний холод весной очень утомителен.
Бизнес здесь живет надеждой на открытие границ с Норвегией, ведь до норвежского Киркенеса в разы ближе, чем до Питера.
На контрасте с унылым пейзажем улиц, безнадежно заброшенных еще в 90-е, мрачными портовыми бараками и километрами заснувших ж/д составов, рестораны Мурманска поражают стильной атмосферой и потрясающей морской кухней. В одном ресторане окна были завешены плотными шторами, чтобы посетители, поглощая жареные гребешки и крабовые клешни, не отвлекались на мрачные виды за окном.
На входе в один из ресторанов нас встретили деревянные истуканы в форме женских фигур. Они были сделаны из бревен, вынесенных на берег морем. Вода спрессовала древесину до состояния железа. В них не было ни единого отверстия, ни одной щелочки, куда могли проникнуть и затаиться злые духи. Такие деревянные фигуры охраняли древние поселения саамов и поморов.
Но самое красивое в Мурманске – за его пределами. Разрастающиеся на гранитных скалах коттеджные поселки в норвежском стиле, горнолыжные трассы для почти круглогодичного катания. Сверкающие под солнцем или погруженные в дымку, седые сопки Севера – они, как малые заполярные фьорды, завораживают взгляд и заставляют забыть унылую безнадегу городских «хрущевок».
И конечно, «вишенка» на торте – Северное сияние. Гости из Китая бронируют туры за полгода. Не все знают при этом, что тур называется «Охота на Северное сияние». А на охоте, известное дело, как фишка ляжет, может, поймаешь, а, может, и нет.
Опустить руку в Баренцево море, почувствовать дыхание Северного Ледовитого, посмотреть на кладбище кораблей и остов звягинского Левиафана, пускай и пластикового – все эти надежды не сбылись. Териберка – заброшенная деревня на берегу Баренцева моря – была наглухо закрыта три дня подряд. Снегообильная апрельская пурга перечеркнула наши мечты увидеть далекие ледовитые горизонты.
В самом Мурманске при этом два дня подряд светило солнце. Экскурсовод постоянно этому удивлялся:
– Вот здорово! Такое прям редко бывает. Устали от зимы, если честно…
На самом деле, солнце светило ровно до моего возвращения в аэропорт. Потом появились тучи и пришел туман. И я догадался, что солнце специально хотело донести до меня важную мысль:
– Пойми! Город – это всего лишь точка на карте. А бесконечный СЕВЕР суров и великолепен. Посмотри, как сверкает он под моими холодными лучами!