Альманах «Новое Слово»
ТЕКСТ АЛЬМАНАХА «БИТВА» №1-2022

Многие века назад литераторы, поэты и драматурги соревновались (как и спортсмены на Олимпийских играх) в различных видах искусств, радуя в первую очередь зрителей и читателей. И вот – перед вами современный баттл-альманах, сборник, в котором команда авторов одного жанра соревнуется с командой авторов другого жанра. В чем суть такого соревнования? Все очень просто: само по себе соревнование заставляет авторов работать более смело, открыто, ярко, создавать остросюжетные произведения, которые благодарные читатели смогут оценить сразу, «не отходя» от сайта (произведения авторов этого альманаха будут размещены на сайте в интернет) – проголосовать за лучшего автора и, таким образом, за наиболее интересный, с точки зрения читателя, жанр. Нам показалось, что такая «соревновательность» внесет в новый альманах яркие краски, живое общение, позволит авторам разных жанров более внимательно отнестись к своим «оппонентам», выйти на прямое общение с читателями и, в конце концов, определить, где заканчиваются границы одного жанра и начинаются границы другого.

История соревновательности (или состязательности) в искусстве насчитывает не одну тысячу лет. Мало кто знает, что помимо известных всему миру древнегреческих Олимпийских игр в Афинах проводились Пифийские и Истмийские игры, в которых наравне с гимнастическими и конными соревнованиями, состязались поэты, литераторы, драматурги и музыканты. Соревновательность вообще была присуща древнему миру, в котором столетние войны сменялись столетними периодами мира, когда сильнейшие определялись не на «театре военных действий», не в смертельном бою, – а в конных заездах, на фехтовальных турнирах и даже... на театральной сцене. Поэты и литераторы представляли свои литературные произведения, и совершенно реально «бились» за право быть и называться лучшими, – не было тогда современной социологии и книжной торговли, чтобы узнать, кто из них был более талантлив и у кого выше продажи произведений. С другой стороны – когда голосуют зрители и читатели (или «почитатели таланта», что по сути одно и то же) – соревнование приводит нас к честному и объективному итогу.
Оказалось, что такие литературные и поэтические «состязания» характерны не только для времен древнегреческих Олимпийских игр. Так, 27 февраля 1918 года в Москве состоялся, как сказали бы сегодня, «поэтический баттл» за звание «короля поэтов». Основное противостояние развернулось между Владимиром Маяковским и Игорем Северяниным. Звание «короля» присуждалось голосованием зрителей «поэтической битвы». Результат оказался неожиданным: публика выбрала музыкальную и гипнотизирующую лирику Северянина. Владимир Маяковский был назван «вице-королем», а Константин Бальмонт занял третье место. Вечер закончился шутливой коронацией победителя – ему вручили мантию и королевский венок.
Задумка предложить нашим авторам подобные «литературные состязания» родилась в тот момент, когда мы решали, какой жанр выбрать в качестве основного для нового альманаха, – фантастику или фэнтези? Сложность окончательного выбора заставила нас искать истоки жанров и их структурную зависимость друг от друга: какой жанр родился раньше – жанр «фантастики» или жанр «фэнтези»? На наш вопрос было получено много ответов, как от авторов, так и от специалистов-литературоведов, но все эти ответы не давали точной картины «мира жанров», мало того, некоторые литераторы считали, что «фэнтези» – поджанр «фантастики», но с этим утвержденим совершенно не были согласны авторы, пишущие в жанре «фэнтези».
И тогда к нам «пришло» неожиданное решение, которое и сделало этот альманах отличным от других наших тематических литературных сборников, выпускаемых в нашем издательстве – перед вами современный баттл-альманах, в котором команда авторов одного жанра соревнуется с командой авторов другого жанра. В чем суть такого соревнования? Все очень просто: само по себе соревнование заставляет авторов работать более смело, открыто, ярко, создавать остросюжетные произведения, которые благодарные читатели смогут оценить сразу, «не отходя» от сайта (именно на сайте будут размещены произведения авторов этого сборника) – проголосовать за лучшего автора и, таким образом, за наиболее интересный, с точки зрения читателя, жанр. Нам показалось, что такая «соревновательность» внесет в новый альманах яркие краски, живое общение, позволит авторам разных жанров более внимательно отнестись к своим «оппонентам», выйти на прямое общение с читателями и, в конце концов, определить, – где заканчиваются границы одного жанра и начинаются границы другого.
Перед вами первый номер фантастическо-фэнтезийного альманаха, где границу между жанрами провести довольно сложно, но тем интереснее будет читателю открыть альманах не просто посередине, а внимательно и методично читать рассказ за рассказом, начиная с начала. В этом сборнике – наши лучшие авторы в этих жанрах, знакомьтесь: Дмитрий Сарвин (с рассказом «Чудь»), Сергей Шелагин (рассказ «Бюро находок»), Йана Бориз («Арамбу»), Светлана Гринько («Тороплянка»), Екатерина Згурская («Душа и оборванка»), Маргарита Шелест («Самая долгая ночь»), Анна Трофимова («Трон»), Наталья Селиванова («Человек без лица...»), Роман Брюханов («Юный техник»), Николай Шоластер (отрывок из романа «Точка пересечения»), Августа Петрова (рассказ «Тайна глубин океана»), Николай Нибур (отрывок из романа «Шестой») и Надежда Воронина («Призраки прошлого») – выбирайте лучшего автора на ваш взгляд и голосуйте на нашем сайте по адресу: https://almanah.novslovo.ru/battle

Издатель, составитель альманаха
Максим Федосов

Йана БОРИЗ (Казахстан)

Родилась и проживает в Алматы, по образованию филолог, кандидат филологических наук, но трудовые будни посвящает решению насущных задач небольшой микрофинансовой организации. В портфеле две части нон-фикшн романа «12 табуреток» об ошибках, которые преследуют неумелых охотников за кредитами, и серии рассказов, в которых мистика переплетается с бытовым скепсисом.


АРАМБУ

Жизнь – это процесс, а не результат. И надо им наслаждаться. А результат у всех одинаковый: каждый рано или поздно окажется на отметке «минус два». Поэтому следует изо всех сил радоваться конвейеру событий и возможностей, пока глаза еще видят, а ноги ходят.
Памятуя об этом, Димас не поехал с меркантильным автобусом на шоппинг. Он нацепил походный рюкзак, видавшие виды кроссовки и потопал к священной горе Арамбу. Дотелепал лишь к полудню, проклиная свое любопытство и местный климат. Горстка аборигенов высыпала навстречу, гогоча и размахивая руками. Турист жестом поприветствовал хозяев, показал, что намерен двигаться вверх.
Неугомонные туземцы в пестрых повязках на бронзовых телах что-то верещали по поводу святого источника, мол, недопустимо осквернять эту конкретную гору, показывали на шутейное ограждение из сплетенного тростника, тыкали разрисованными пальцами в небо и закатывали глаза. Ну и по фиг. Димас все равно полезет, раз уж доковылял сюда по жаре. С соломенных волос капал пот, затекал в любопытные серые глаза, щипал. Распаренное лицо, с простоватым выражением любителя покуражиться, покраснело. Наверняка, будет солнечный ожог, и шляпа не помогла.
Среди горстки невоинственного вида хранителей священной горы отыскался типус, владевший корявеньким наречием, отдаленно напоминавшим английский.
– Это опасное место, – сообщил он, – мои боги наказывать тех, кто подниматься на гору. Нельзя. Умирать будешь.
Димас понимающе кивнул, махнул рукой туземцам, обещая то ли скорую встречу, то ли сувениры, и зашагал вверх по голому красновато-бурому склону.
Подъем становился все круче, идти – все тяжелей. На середине склона, обнаружился источник, Димас решил устроить привал, искупаться, а заодно и переждать солнцепек.
Голубая змейка опасливо высовывала голову из-под камня, и, убедившись, что ее хрустальной чистоте ничто не угрожает, превращалась в средних размеров изумрудного дракончика, прилегшего в напитанной зноем лагуне между скал. Крылья ласкали песчаный плес, а вместо чешуйчатого гребня посередине чудо-зверя улегся хребет разномастных валунов, покрытых сочным мхом. Красотища! Ради такого зрелища стоило карабкаться по круче.
Краем уха Димас слышал про волшебства, которыми чревато это место. Вроде, нечистые помыслы наказывать гораздо и нетерпимо к алчности. Но подобные материи мало волновали упертого скалолаза: ни жадности, ни нечестивости за ним не водилось. Проблема, о которой он хотел подумать в уединении зачарованного источника, спустилась из высоких сфер – романтических. Его любили две женщины, а он мог ответить взаимностью только одной. Да и то не больно хотел. Но вышла очередная нелепица с презервативом, не было сил оторваться от медовой пряности золотистых ляжек, от морока стонов и патоки губ, так что случилось все, чему положено. А теперь та, которую любить он вовсе не желал, даже не мог, ждала ребенка. Как быть?
Спасаясь от непоняток, Дмитрий сбежал в Африку с другой, с которой вроде бы взаимно, но до конца не уверен. Хотел проверить себя на глубину чувств, и ее получше узнать, может быть, провести разведку боем. Пока утешительных результатов не наблюдалось, поэтому в советчики он взял собственную совесть и эту сказочную гору с заколдованным озерцом. Может, здесь ответ снизойдет в пропеченную голову. Или, в лучше случае, исполнится заветное желание, как это принято во всех уважающих себя святых местах.
Перекусил, отдохнул, свежих идей не прибавилось. Хорошо бы беременность рассосалась. Или ее вовсе не было. Случается же, что девчонки придумывают истории, лишь бы получить вожделенное колечко. Но он сам увязался с ней на УЗИ, сам видел результаты. Оставалось надеяться на выкидыш. А что? Такое ведь тоже происходит сплошь и рядом? Почему бы не в этот раз? Замечательное вышло бы решение из деликатной ситуации, потому что на аборт его богобоязненная и суеверная барышня ни за что не пойдет.
Решено: если есть на этой малоизвестной африканской горе какая-то сила, исполняющая желания, пусть третий лишний испарится, исчезнет сам собой.
Солнечный диск обреченно поплелся на спуск, к закату, пора и Димасу двигаться дальше. Он снял пропитанную потом, липнущую к ребрам и спине майку, смял и спрятал в рюкзак. Оттуда достал новую, чистенькую, пахнущую хлоркой и духами второй, небеременной. Запах доносился едва-едва, скорее угадывался, но все равно раздражал неуместностью. Нечего делать искусственным ароматам среди первозданной красоты. Димас подошел к озеру, потрогал воду: тепловатая, солоноватая, только на вид голубой бриллиант, на деле – крашенное стекло. Он снял штаны вместе с трусами и нырнул. Смешная глубина не доходила до макушки. Чего только боялись эти бездельники-аборигены, которым хоть камень охраняй, хоть песок просеивай, лишь бы не работать?
Выйдя на берег, он еще чуток полюбовался видом, ровно столько времени, чтобы хватило обсохнуть, и потопал дальше. Доковылял до самой вершины, постоял, пофоткал. Все, больше здесь развлечений нет. Пора спускаться и подгружать снимки в Инсту. Пусть фолловеры заценят.
Когда турист, еле переставляя усталые ноги, прикатился обратно к подножью, солнце уже повисло над самым горизонтом. При виде запыленного измочаленного путешественника, взволнованные туземцы замахали пушистыми веерами-перьями и в страхе разбежались.
– Вот видите, не буду умирать! – прокричал он им вслед. – Не бойтесь, боги добрые.
Возвращаться в отель пешком сил совсем не осталось. Эх, попутку бы сейчас. Через полчасика замаячила автомобильная дорога, Димас решил присесть и дождаться какого-нибудь транспорта, хоть телеги. Клонило в сон, мышцы ныли, натруженные легкие сипели под ребрами. Темнота пожирала саванну, как пантера – неповоротливую корову.
Он на минуту прикрыл глаза, утомленные желтым и оранжевым. Под натруженными веками прокатилась соленая тепловатая волна, вымыла песок, размягчила и ублажила яблоки, которые безжалостно выталкивала наружу давящая головная боль. Попробовал выцедить еще немножко слез – получилось, даже с избытком. Теперь за закрытыми шторками плескалось многообещающее озерцо, изумрудное, напоминающее прилегшего дракончика с хребтиной из замшелых валунов. – Ох, и устал же я, – подумал он, продолжая сквозь закрытые веки вглядываться с обманчивую прохладу источника. Она темнела вместе с пустыней, но чернота не спускалась с неба, а вырастала из глубины, оформлялась замысловатой каракатицей, шевелилась и дразнила. Вот непредсказуемая тьма вылезла из воды до середины и превратилась в гигантского осьминога, ехидно улыбающегося и протягивающего к зрителю тугое пупырчатое щупальце. Димас прилег на спину – все равно всю одежду стирать, – поудобнее положил голову на рюкзак и с удивлением продолжал наблюдать за развитием красочного сна, который не прерывался и не перепрыгивал с одного нелепого сюжета на другой. Вот щупальце доверчиво открылось ему, приветственно помахало, вот двинулось навстречу, дотронулось до груди, погладило по лицу, зачем-то полезло в рот. Наощупь оно оказалось теплым, чуть шершавым, несуетливым, со вкусом соленой карамели. Черная каракатица уже вовсю хозяйничала во рту, не вызывая брезгливости. На всякий случай он попытался выплюнуть инородную невидаль. Не удалось. Наоборот, она залазила в глотку, продиралась через гортань, царапая нёбо, перекрыла воздух, и вовсе не собиралась останавливаться, целя в трахеи и дальше, ниже, глубже. Наверное, существо решило поселиться внутри Димаса, иначе, что бы ему там делать? Ну и пусть, если это поможет сбыться загаданному: пусть третий лишний исчезнет.
Через пару часов фары внедорожника осветили фигуру мужчины с растрепавшимися соломенными волосами, прикорнувшую на обочине. Водитель притормозил. Исследователи из научной экспедиции во главе с тем самым англоговорящим туземцем высыпали на дорогу и побежали к лежащему.
– Он? – вопрос адресовался аборигену.
– Да.
– Говорили же вам, никого не пускать на эту гору! Там скапливается фосген из подземной пещеры. Токсичный газ.
– Я говорить, она не слушать, – печально развел руками туземец.
Ученые еще некоторое время попричитали, поразмахивали руками, потом погрузили труп Димаса в багажник и привычно повезли сдавать коронеру.

Светлана ГРИНЬКО

Родилась в Волгоградской области, в г. Ленинск. Обучалась в ДХШ г. Знаменск. С 1985-1989 гг. училась в Астраханском художественном училище им. П.А.Власова на
художественно-оформительском отделении. Защитила диплом по теме «Художественное оформление интерьера». Получив квалификацию художника-оформителя, работала в различных предприятиях и учреждениях.
В 2018-2019 гг. обучалась в Литературном институте им. А.М.Горького в Москве, на курсах литературного мастерства под руководством писателя А. Ю. Сегеня.

Страница автора на сайте издательства: https://almanah.novslovo.ru/grinko


ТОРОПЛЯНКА

Скучнота! Слушаю наши рассказы в литклубе. Собираемся изредка в литературном пространстве при ДК. Делимся творениями, обмениваемся впечатлениями. И вот замечаю ошибку за всеми одну и ту же: не умеем выбираться из скорлупы своих текстов и не видим их глазами читателя.
Эмпатия – это просто же! Но, оказывается, даже у писателей её нет. Не у всех, правда. Те, кто ею обладают, наверное, не догадываются, что ею необходимо пользоваться.
Так я и придумала этот рассказ, опираясь на эмпатческое...
– А давайте, опишем каждый свою историю или случай и передадим друг другу, инкогнито, кому какая попадёт, тот и домыслит её по-своему, с учётом эмпатии всё же, – предлагаю всем. – Ну как, согласны?
– Н-н-не совсем! – критикует меня Юра, – лучше каждому из нас – все расска-з-ззы – так интереснее.. Вы же знаете, что я п-плохо делать не умею....
– Прокатит..., – резанул Лёша. – Насчёт политики как?
– Нееет! Про всё, кроме политики! Ну её, – чертыхнулась Вика. – В общем, сами понимаете. А лучше про будущее, беспроигрышно!
– Потом, после всех прочтений, откроетесь, соавторы, – засмеялась Вика.
– Счас, обязательно! А ты ч-ч-чё, не участвуешь?! – воскликнули в один голос Лёша с Юрой.
– Что-то затеяла наша Викуся, – улыбнулся Вася, подмигнув Вике.
...В следующем месяце зачитаем, всем вдохновения! – расходясь, подбодрили мы сами себя разом.
Эмпатия... В школьные годы я часто умело повторяла привлекательные для меня почерки одноклассников. Корявые и скачущие, как у Мишки, мне не нравились. Не знаю, как это назвать и зачем я это делала, но получалось у меня неотличимо от оригиналов. Я обожала наблюдать как сладостно мои соседи по партам выводят слова или цифры в своих тетрадках. Однажды, в третьем классе, я даже поставила себе пятёрку по русскому языку в дневнике и расписалась за учительницу, чтобы порадовать маму. Ни мама, ни учительница не заметили приписку. Её обнаружил отец. Помню как он смеялся и шутил: «Ну что, профессор, поздравляю с результатом!» А мама рассердясь, здорово наказала меня. Ей пришлось извиняться перед моей первой учительницей за эту проделку. Помню, как мама со стыдом отчитывала меня и Надежда Петровна что-то укоризненно говорила мне, а я не знала куда деться в пылу страха и вины. Ведь годом ранее я тоже попала в досадную ситуацию.
Меня радовали мелкие каллиграфичные буковки соседки по парте, нашей отличницы Галинки. Её тетрадь по русскому, с аккуратно исписанными страницами, однажды оказалась у меня дома. Точнее, Галинкин портфель, такой же чёрный как и мой, один в один, я принесла домой со снежной горки, когда мы на них катались и падая, кубарем летели в разные стороны с криком и визгами счастливых второклашек, у которых впереди полдня и целый вечер, чтобы выучить уроки. А когда я раскрыла, показавшуюся мне какой-то странной, свою ношу, наполненную снегом, то с ужасом обнаружила, что это всё не моё, держа дрожащими руками Галинкины конфеты «Школьные». Помню, как меня отругала моя тётя, у которой я тогда недолго жила, за невнимательность. И уроки остались невыученными, так как роковая горка располагалась посередине города, а мы с Галинкой – в противоположных его концах. На другой день учительница предупредила нас с Галинкой, чтобы так мы не поступали больше никогда.
Вот вам и эмпатия!
Дома я сейчас одна – можно и вслух. Держу приличную кипу бумаги с нашими тайными рассказами.
Первым я начала читать про что-то серое...
– Чего это? Кто ж так пишет. Нелепость какая-то, – возмущаюсь про себя... Представила Вику, сидящую на подоконнике.... И безаппетитно жующую печенку с капустным салатиком. Худеет так. Полгода на галетах. Её крохотная комнатка переполнена звуками Рахманинова, и она на окно забралась, привычка. А в бронированную дверцу её квартирки тарабанят соседи, умоляют убавить музыкальную традицию. Принцип школы пианиста их раздражает. А так, в целом, они не против Сергея Васильевича. Викуля не хочет слышать, мечтает..

Лындарик
Что-то серое, абстрактное, но не пустое лежало где-то рядом.... В момент предвещения, холод нарастал в моих мыслях, распространяясь дальше в непонятном пространстве.
«Что это? Неужели..» – Я мчусь со скоростью черепахи по вязкому дну самого страшного сна. Устав, на миг остановилась, пытаясь осмыслить – что там ещё помимо жуткого вида. Память, молниеносно пульсируя, выхватывает какие-то фрагменты увиденного..
«Н-е-е-е-е-т! Там же отдельно.. ! Какое-то! И ещё... Н-е-е-е-е-т!» – Сил не осталось. Нечто необъяснимое, словно, похитило меня, промелькнуло чем-то странным и превратилось...
Неизвестно что, таинственное, звякнуло и покатилось, исчезая, в реальность...
Мне очень нравится серый цвет со всеми оттенками. И яркий, красочный мир не радует меня так, как мой серый! Когда-то, меня, пятилетнего ребёнка, многие обижали. А некоторые насмехались – «кожа, да кости!» – злорадствовали они. А мне это больно слышать. Но я без слёз, почему-то, вспоминаю себя. И синевато-серый рассвет страшил меня в ранний час не меньше багряного заката. Красный. Ненавижу этот цвет. Кровь, страдания, муки безысходности. Большинству моих знакомых нравятся красные шары, звёзды, гирлянды на зелёной ёлке. А мне, нет! Так же как и зелёный. От него кружится голова. Как в далёком детстве – резкий запах ядовитой зелени раздражал, а от синих теней деревьев шёл холод. И только белые, чистые облака давали возможность дышать! Белый. Теперь, холодный, как снег...Приторный, как сахар. Уже опасный. Белые, пушистые сородичи. Опыты, боль, страдания, кровь. Безысходность. И только серый! Мрак, грязь, вонь. Но, воля!
«Эх! Ты серая, старая мышь!» И никакой боли!..

– Фу, как воняет от второго рассказа, – противно морщусь. – Кто так обкурился, Лёха, наверное? Хотя, они все паровозы, кроме Юры худющего.
Вспоминаю Юркину комнату в общежитии. В шкафу, на полках, среди многочисленных гаек, ключей, отвёрток и ещё чего-то непонятного мне, вижу приличное разнообразие книг на любой вкус.
– Не Самоделкин ты, Юра, а само... – вдруг, мою мысль прерывает настойчивый стук в дверь.
– Кого ещё там принесло, – сижу тихонько, – не собираюсь впускать к себе всякую хрень. Наверное, Зинкин снизу, опять с краном.
Стук усиливается:
– Ладно, иду, – шумнула кому-то.
– Сейчас оденусь, – неторопясь, ищу «бюстик». Не нашла, накинула кофту.
На пороге – Юра:
– П-п-приветики, к-к-как к-к-кран? – смущённо заикаясь, поглядывает озорно из-под очков.
– Всё отлично, Юра! – оповещаю торжественным слогом и обнимаю свои плечи, прикрывая локтями грудь, так как кофта не успела застегнуться.
– Я рад, – вкрадчиво как-то, улыбается он. – Говорю же, что п-п-плохо делать не умею.
Переминается, сыпет вопросами:
– А как это....
– А то...
– Юрочка, это ты- ы-ы? – протяжно уточнила бабуся снизу.
– И-и-иду, – выикивает ей Юрик, зажмурив левый глаз.
– Юра, руки твои золотые, – спешу подбодрить, ухмыляясь.
– Обращайся е-ещё, – он удаляется в подъезд, оставив какой-то невидимый шлейф.
– А чего-то случилось? – спохватываюсь, прозевав момент.
– Это я к-к-к Анне Михайловне заходил, и заодно п-п-поднялся к тебе, узнать.
– А-а-а, ну ладненько, – надо же, как материлизовался Юрка, не успела и подумать про него. Вот это эмпатия! Иллюзионизм какой-то. Так, следующая история.

Букашка
Полюбил Федька Любку, пока ещё незаметно, умел сдерживать чувство. Лет пятнадцать, наверное, всё собирался порадовать её этим, настолько убеждён её верностью земной. С признанием тянул, что-то постоянно мешало его возвышенной греховности. Но то, что долго таится – неожиданно и раскрывается самым немыслимым образом. Вот и у Федьки так приключилось. Возвращался он домой счастливый от своей давней подруги Надьки, как вдруг…
Неизвестно, конечно, с каких это пор у нас пошла мода дронами обзаводиться. Главное – зачем, цель-то какая? Вот и Федька не выдержал – отдал дань локаторному увлечению. Долго всматривался он в эту глазастую штуковину, а когда тот звук издал, то у Федьки какие-то мысли морозцем по коже пробежали. Не раздумывая, ухватился он за чудной модуль. Приволок его всё-таки из дальних краёв.
Готовясь к запуску заморского зверя, Федька поспешил похвалиться всем:
– Вот, теперь разгляжу-у-у сверху нашу территорию, – резонировал он, – где у нас непонятно что твориться стало!
Сосед подшутил над ним:
– Сам-то, смотри, не улети как букашка! – съязвил доброжелатель.
А тёща все нервы Федьке измотала:
– Зачем купил? – тараторила она, – столько денег истратил. Лучше бы придумал чем огород пахать.
Федька только и успевал её обнадёживать, временно:
– Не горячитесь, мать! – радовался он, – пробьёт час и вам что-нибудь эдакое отхватим! Прогресс нынче вон какой!
В летний, солнечный выходной Федька запустил свой дрон неподалёку от дома, с зелёной лужайки по соседству. Тот поначалу не хотел заводиться. Как только Федька его не уговаривал. Но, когда обнял его ласково, что-то шепча, вдруг, звездолёт заскулил как пёс и взмыл ввысь, увлекая за собой Федькину рубашку вместе с хозяином. Винтом этой твари прикрутило ткань так, что оторвать её или снять возможности не оставалось. Так и полетел Федька, как предчувствовал сосед.
Летит Фёдор и видит гиперпространство – кругом красота неописуемая! Салатовые поляны и луга распростёртые, к горизонту голубое озеро поблёскивает. По деревне люди движутся. На Федьку никто внимания не обращает. Мало ли что там летает, над головой! А Федьке охота чтобы его увидели, но заявлять о себе пока не торопится. Паузу выдерживает!
Пролетая над тёщиным домом, Федька обнаружил дыру в крыше. Это он так неудачно трубу почистил недавно. Только тёща про это ещё не знает.
«Ничего! До осени ещё далеко, дождей не предвидится, – размышляет Федька, обнадёживаясь. – Там что-нибудь сочиню».
Решил Федька тёщин дом с другой стороны осмотреть. Корректируя полёт, потянул за конец рубашки. Дрон, переворачиваясь, внезапно издал какой-то звон, да прямо в Федькино ухо. Экстрим! Федьку подкинуло наверх, над дроном, а снизу тёщин пёс Тузик залаял. Ведь, никто не глядел на дрон-то, а этому псиняке вдруг вздумалось. Но пёс заливался не от каких-то там мыслей, а просто с испуга, увидев непонятные очертания с Федькиными руками и ногами, похожими на вертолётные винты. И только когда Федька, высунув голову из-за дрона, кивнул собаке чтобы молчала, пёс успокоился. Но не тут-то было! Тёща, с грядки, бросив мотыгу и что-то шумя, посигналила Федьке кулаком.
«Жаль, не слышно одним ухом теперь, – адаптировался Федька. – Потом узнается!» – И помахал тёще кепкой.
А дрон только фыркнул пару раз, вроде: «Отстань, чего прицепилась!» и понёс Федькино тело дальше над огородами, к его начальнику.
Начальник курил, лёжа в гамаке, глядя прямо в небо. Отдых-то не очень получался. В кои-то веки! Воспоминания разные лезли, в выходной. Особо докучали мысли о кадрах. Секретарша Люба подсказала отправить Фёдора в загранкомандировку к чехам: «Пусть, теперь его черёд опыт перенимать», – провально предложила она тогда.
Разозлило ещё: «Говорил ему не покупать там ерунду всякую, – раздражался наедине с собой начальник, – но ничего, перевоспитаю».
Сквозь раздумья, заботливый начальник заметил дрон:
«Опять. И тут этот Фёдор мерещится, в выходной-то день!» – Переворачиваясь в гамаке, он ощутил как-будто что-то пролетело сквозь него сверху.
В это время, Фёдор нечаянно зацепил рукой карман и оттуда посыпалась мелочь – сдача, оставшаяся от покупок для тёщи. И окатила градом ещё и Любку, открывающую привычной рукой калитку Федькиного начальника. Федька сверху не мог налюбоваться ею:
«Красавица! Недаром он пятнадцать лет на неё заглядывается!» – растворяясь в умилении, он почуял что-то неладное.
Тут дрон внезапно свистнул, да так громко, что дремавший на заборе кот по кличке Директор, испугавшись, свалился на плечи Любки, когтями ободрав забор. Любка, по обыкновению, ласково прижала Директора к своей пылкой груди и понесла к начальнику, улыбавшемуся из гамака. Директор, не сопротивляясь, щурился вверх на Федькин дрон. Федька, сверху, из-за дрона восторженно провожал Любку взглядом. Она плавно пересекла двор и вместе с котом молниеносно прыгнула в гамак к начальнику.
Федькин дрон-перехватчик взревел, совсем обезумев, рванул куда-то в сторону, вниз, в пике. Пульт управления заклинило и удерживаемая высота начала стремительное падение – оно сопроводилось сверхострым ощущением некой провокации, оставшейся некоторой загадкой. Сопротивлявшийся воздух разрывался Федькиным криком и тарахтящей сиреной винтов дрона.
Приземление случилось в Надькином огороде. Да ещё какое! Фёдор, штопором, удачно прошёл сквозь ветви Надькиных яблонь и с характерным грохотом вонзился в заросли сорняка. Надюха с соседом Федькиным, распластавшись по-житейски, чего-то высматривали в гуще буйной травы. И даже не услышали нежданного гостя на их грядке. Да мало ли что там падает! Федька, обнаружив, со стороны, свою целостность, вдруг, оценил – сверху виднее, конечно, совсем не так как тут – изнутри.
– Ищи там, где знаешь, – обиженно шелестела Надюха соседу Федькиному.
Сосед, ничего не замечая, исследовал молча грядки с луком, утопающие в густой траве.
И тут, Надюха обнаружила Федькино присутствие:
– Ты как с неба свалил-ся-ся, – скучно усмехнулась и догадалась, – а-а-а, это твои штучки, деньгами сорить. Мелочь твою собираем.
Но, Федьку, обновлённого полётом, уже не интересовала всякая суета. Пожалел, лишь, о нелепом расставании с разлетевшимся на части дроном, и ни о чём более! А когда жена разбудила его к завтраку – он и вообще позабыл про этот сон!

Кто ж так накрутил-то, не угадаю наверное. Ну и история, – задумываюсь над текстом. Возможно это...
Тут прокрякал неожиданно старенький стационарный телефон.
– Алинка!!! – радуюсь. – Откуда ты? Из дома?! Жду тебя на чай! – не успела я прибраться на кухне, как тороплюсь уже открывать дверь моей давней соседке, вернувшейся из дальних краёв.
– Аааааа, и-иииих!!! – ликуем мы с ней, обнявшись в дверях, роняя и ловя её гостинцы. Наше эхо несётся по всем этажам.
– Уууххх! – Влетев в комнату, Алинка, раскинув руки, плюхнулась спиной на диван.
– Боже! Как жёстко, а свиду показался пуховым, – она рассмеялась.
– Прямо совсем как на горке нашего детства, – громко хохоча, она поправляет растрепавшиеся волосы.
– Хорошо, Алинка, я сохранила этот телефон! А то как бы мы с тобой нашлись? Ну как ты? – чуя сюрприз, я бегу на кухню – оттуда мне откликнулась куриная печень, залив всю плиту ядрёной пеной с сырым запахом мяса.
– Фуууу, как ты ешь эту курятину, – сморщилась Алинка.
– Ну, уж нет тут рыбы такой как там, у тебя, – шумнула я, – привыкай к нашим, теперь, ароматам. – А вот и чай, наш чёрный байховый, – подаю чашку Алине.
И она рассказала о себе, попробовав этот суррогат.
– Вернулась из далёких гарнизонов, наааав-сег-да! – легко пропела она. – Теперь новая жизнь!
– Как же ты сохранилась, Алинка! – восхищаюсь её моложавой красотой. – Помнишь, в Москве, ты приезжала в отпуск – гуляли по Арбату, попка!
– Аааааа-х! – звонко смеясь, Алинка добавила, – а ведь те парни в дети годились нам.
– Нет, ты шла с ними, как их ровесница – уточняю со смехом, – это я, в нелепой шубе, как тётка.
– Я оглянулась, а ты уже.. у них в середине, не успели они тебя похитить, ха-ха.
– Ты рассказы пишешь, что ли? – вопросила Алинка удивлённо.
– Серый, – что это? – Алинка заинтересовалась текстами.
– Прочти, пока плиту ототру, – предложив ей, я скоростно умыла свою «Мечту».
– Ой, нет! Для меня цвет только весёлый или невесёлый, всё! Остальное чушь, – заявила Алинка.
– Какие-то истории все надуманные, – отмечает Алина. – Сырые что ли. А вот теперь, послушай такую... – она резко изменилась, серьёзной её вижу впервые.
– Это случилось давно, когда я только приехала в гарнизон Южного военного округа. И сразу такое... – она холодно, в неприсущей ей манере стала рассказывать.
– Никто меня не переубедит, если ребёнок родился нормальный, а в развитии что-то не так идёт, ему мешает лень, нет сосредоточенности, внимания, – не договорив, Алинка засмеялась. – А помнишь нас в детстве, мы такими и росли ведь, с рассеянностью когда расстались-то!
– Я кратко расскажу, – Алинка сникла, – тяжело вспоминать.
Семья военного лётчика в Ленинграде. Две дочери. Старшая Наташа, красавица и умница. Консерватория у неё с отличием. Впереди великолепная жизнь. И вдруг, поездка к нам, на юг – к родне на неделю летом. Её непоседа – сестра – подросток Катя тонет в реке, вместе с подружкой. От пляжа их отнесло течением. Наташа бросилась спасать, больше никого смелых не нашлось. Катюху она сразу вытолкнула на берег, а с её подругой помучилась, но тоже спасла её. И когда народ сбежался на крики девчат, то Наташи уже не было. Её нашли не сразу. Водолазы прибыли на другой день. В соминую яму её закрутило водоворотом накануне свадьбы.
И жених её, молоденький курсантик, прилетел, прощался. Как это страшно. Он так рыдал, прорвало броню ратного сердца. Не знала, что мужчины могут так страдать.
– Вот какие сюжеты, из жизни нужно описывать, – Алинка, со слезами, взяла со стола тексты, – а не этот сахар в пресной сыворотке...
– Ладно, пойду новую жизнь налаживать, – бросив рассказы, Алинка, церемонно жестикулируя мне, ушла. – До завтра!
В конце домашнего чтения меня спрашивает соседка через стенку:
– Простите, с кем это вы весь день разговаривали? Я с ночи – пыталась уснуть, но как интересно, не смогла ведь, – недоумевающая пожилая соседка притихла.
– А вот и второй отклик, Васяня, – решила я, усмехаясь про себя.

Через месяц все собрались в литклубе за нашим столом, преждевременно, чтобы потом пораньше разбрестись по своим делам.
Начать чтение тайных текстов предложили мне и я даже растерялась, совсем не понимая как вообще это делается. Это как на сцене, когда ты выходишь к огромному количеству глаз в зале абсолютно неподготовленным новичком – ведущим. И тебе сразу козырь в руки.
– Так, с чего начать, – скромно произношу с нереальным стеснением неожиданно для себя. И мне мерещится огромная сигара в новеньких зубах Юры.
Как говорил мой преподаватель на литкурсах: создайте фон, затем поместите в него главного героя. Фон-то не проблема, Пал Палыч. Тёмный вечер и лавка с хулиганами, а вот только не всякий герой согласится пройтись мимо них. Вот вам и фон!
Ладно, сейчас подумаю, но сперва – кофеёк с шоколадиком и орешками для воодушевления. Ах да, я же не дома. Просто кофеёк без сахара. Не торопясь наливаю напиток.
– Коллеги, извиняюсь за такую коротенькую юбочку. – на мгновенье выручила меня Вика. И, под общий смех, я сумела освободиться от этого барьерного для меня зажима энергии.
– Если бы ты не сказала, то никто бы и не заметил, – сострил Лёша.
– Нуууу, говорили же про политику ни-ни... – сочувствует ему Вика, весело посматривая на меня.
– Так, напутали мы тут с вами всего, – подготавливаю всех к прослушиванию. – И, показалось, кто-то сачканул, ну ладно.
...Рассмотрев все истории, последним читаю мой рассказ. Коллеги устало вникают.

Мимолётом
Это моя родина. Как же долго я пропадала. Всё иное! Что это? Я жду чего-то на хрустальном асфальте, а рядом золотая остановка! Необычайно красиво! Вокруг всё необыкновенное: дорога, убегающая в блестящую даль, переливается серебром, словно анодированная цепочка, а сбоку, изумрудные деревья ярко бликуют в оправе сияющей трассы. Сквозь призму зелёных оттенков листвы светятся многочисленные рефлексы домов из неведомого материала! Это же хрусталь с платиной! И молочное небо с облаком – пенкой отражается в чỳдных окнах. Я вдыхаю невероятной силы ароматный воздух, будто духи внеземного цветка и мгновенно освобождаюсь от этого наваждения, глядя на мои кроссовки.
– Это сон, – досадую вслух. – И вижу, как мои истрепанные кроссовки превращаются в яшмовые туфельки, а джинсы с туникой – в платье цвета раскрывшегося белого лотоса.
– Проснись, Тороплянка! – чудится мне голос какой-то феи.
– Варганна! Какая ты нарядная! – восторгаюсь, одновременно, её изяществом.
– Я-то ладно, вон глянь кто едет сюда! – она неестественно воскликнула. – Мимолётом!..
Золотой автомобиль, за рулём Пашка.
Пашка необыкновенен, словно прозрачный ручей среди бриллиантов.
– Приветствую, однокашник! – смеюсь я, искренне радуясь чему-то.
– Здоро́во, как тебя там..? – запамятовал Пашка.
– Тороплянка, – воодушевлённо подсказываю.
– А-х-ха, ну ты, вечно придумываешь какие-то слова, – хохотнул Пашка.
Он везёт меня по волшебной магистрали в дельту невероятного стечения каких-то рек. Автомобиль превращается в маленький катер. Я сижу у бортика и при его наклоне опускаю руку в поток жарких водяных брызг и ощущаю как кто-то под водой берет меня за запястье и будто держит, а мы всё несёмся на быстром катере вперёд, в фантастическую даль. И я выдергиваю руку из светлой пучинки, и мою кисть обжигает острым потоком чего-то , а мелкие, тёплые капли чистой воды смачивают всю меня приятным каскадом, и я снова погружаю в него пальцы. Так я здороваюсь с моей любимой рекой, которую не видела сто лет...
В нашем катере, вместо Пашки, уже какой-то проворный, щуплый гид. Он рулит смело между водоворотами горячей реки и мчит нас с Пашкой в Лотосовые поля, где неведомые птицы, коварные коряги, редкостная живность и слияние с морем....
Гид не смотрит вперёд. Он интуитивно знает путь. Беседует с нами и угощает квасом. Какой же он вкусный! Из чего сделан? Я не помню уже ничего.
– Из лотосов с медовым нектаром и ещё с чем-то, – произносит гид.
Впереди сказочный дворец – отель «Ольга».
Солёное озеро. Катер исчез. И мы растворились в чём-то вместе с гидом.
... Далее храм Будды, Степное море.. Я плыву в чудный город в степи, а сбоку от моего корабля скачет какое-то войско, всё ближе и ближе. В пыльной дымке родного простора серебряные кони испаряются постепенно и над ними, возвышаясь, то появляются, то исчезают чьи-то головы.. Это ведь Золотой Орды гонцы, мчит их время нам навстречу.
– Спроси их про золотого коня и богатства несметные, в каком местечке степного океана они утаены? – настойчиво диктует мне Пашка.
Я с восторгом, без капли страха, поглощаю этот мираж. А в сероватой выси небесного сполоха парит неведомая мне птица. Небесный самолёт незаметно растаял в глубокой синеве, среди облаков. А мы с Пашкой куда-то зашли, забыв про нашего гида.
– Как ваше имя, девушка, – обратился ко мне красивый мужчина во фраке.
– Тороплянка, – удивляю его, всматриваясь в какую- то новизну.
– Нет такого, – усмехается он с недоверием.
– Ну, а я кто? – весело раздражаю его, играя словами.
– Вот откуда вы беретесь, отставшие от жизни? – с сарказмом подмечает он.
– Разве я не одна такая? – удивляюсь в ответ, обижаясь.
– Почему у вас такое видение, наивная? – незнакомец жонглирует вопросами.
– Мой дед геолог, разведывал нефть на Каспии... – с гордостью сообщаю. – Он ещё стихи писал. И на фотографиях он как настоящий поэт, в модных костюмах и шляпах. А на корабле! А с розой!
– Жаль, что я не помню его уже – очень тужу. На оборотах тех фотографий его мысли изложены прекрасным почерком.
– А ещё, эта земля соединила его с моей бабушкой и они уехали отсюда навсегда, в другой край, а потом началась война, их пути разошлись и не восстановились...
– Я поняла только сейчас, вернувшись сюда, что нельзя покидать своё, родное... Мурашки покрывают моё тело и душу. Как же я могла проспать такое? Целая жизнь. Это же история. Чудесные книги. И даже Пашка! Когда всё это промелькнуло мимо меня?... И мои нерождённые дети.. Как так всё вышло?...
Я люблю слушать тишину. В царстве равнины она невероятная. Без ветра и движения воздуха, будто в вакууме, можно задохнуться великолепием этого безмолвия. Умиротворённая земля....
Это всё-всё моё! Моё родное! Зачем я так надолго уезжала? Я же жила не своей жизнью. Что я наделала? Удивительно, я впервые не плачу! Меня поддерживает моя дорогая, покинутая, кровная земля. Я очень виновата, но она меня простила. И этот миг прощения отзывается во мне мощным приливом сил и мыслей. Я воспряла! Меня теперь намного больше! Спасибо тебе, моя родимая земля!
Незнакомец внезапно изменился и, превратившись в какое-то тёмное пятно, исчез вместе с моим Пашкой.
Я же осталась с волшебным цветком, подаренным мне кем-то, среди какой-то архитектуры. И рядом возник старенький домик, почти развалившийся.
– Его укрепят и обошьют модным материалом и он, нагруженный, прослужит ещё много лет. Бедный старичок.. – Поведала мне Фея и что-то ещё пропела на варгане неслышно...
В этом доме всё старинное... Тёмный комод. Я приоткрыла его резную дверцу. За ней, на крошечной полочке столько всего! Будто целая комната уместилась. Из самой её глубины что-то светлеет. Присматриваюсь и осторожно тяну, с опаской, руку в эту тайну, ощущаю пушистое, почти живое какое-то существо, оно открывает глаза и в этот миг мне на ухо кто-то громко говорит.. Резко оборачиваюсь – Пашка!
Я не думала что не увижу его больше. И что никогда не будет рядом моего разноглазого счастья... Такая тоска, когда мы расстаёмся с драгоценным человеком. Солнце. Оно разное. На севере долгожданное, ласкающее и куда-то уходящее, безответное. В средней полосе редко радующее. На юге жгучее, властное, агрессивное, месяцами мучающее, неотпускающее, ненавистное. Нет, всё же волнующее!
– И все они для тебя светят! – пропела вновь Варганна. А в её фиолетовых волосах запуталась какая-то белая птица. Мне захотелось освободить её.
– Не беспокойся, Тороплянка, это простая заколка, – указала мне взглядом фея...

Дискутировали мы шумно, досталось всем. Не повезло. Громче всех защищался Вася. В общем, на последней истории мы завершили этот самосуд.

Дорогá дорога
В автобус зашли чужеземцы. Юнец, с пушком на щеках, не найдя себе места, стал рядом со мной. Я сижу, еду уже долго. И рассматриваю смущённого парня.
Мать-земля, куда же ты отпустила своего сына, зачем? Что от него здесь останется, если бы ты знала...
– Погг-го-дите, э-эт-то чё за рассказ? – спохватился Юра, – я ч-читал его в журнале «С конца». П-п-плагиат что ли, там автор п-под п-псевдонимом.
– Да не «С конца», а «Наоборот» его название. Та-ааак, колитесь чей шедевр, – Лёша многозначаще глянул на всех разом.
– Вииика, что-то мне намекает, про твою идею, – язвительно заподозрил Лёша.
– С ума спрыгнул что ли, – ровно возмутилась Вика, нервно усмехнувшись. – Я и журналов-то таких не знаю. Не скрою, хотелось бы мне чтобы – наобороооот!
– Вась, чё молчишь? – интересуемся его мнением.
– Не буду я больше ничего сочинять, – нахмурился наш фантаст-путешественник. – Сегодня же покину клуб.
Мы все опешили, как так? Вообще-то у каждого свой выбор и час. Ладно, не грусти, Вася.
– Коллеги-иии, дело не в эмпатии, – завелась как пропеллер Вика, – ведь сколько интереснейших тем, а мы пишем чёрт-те про что. Даже портреты наши не представили. Впрочем, кому они нужны. Выбраться из собственной точки зрения и увидеть её снаружи получится только в настоящих сюжетах нашей с вами жизни! И мы все с ней согласились, впервые взглянув на себя со стороны.
А вскоре я читала письмо от Варганны, той самой чудесницы: «Тороплянка, с Наступающим Новым Годом! Всего самого светлого и доброго! Крепкого здоровья Вам и всем близким людям! Спасибо большое за то, что помогаете взрослым и детям раскрыть свой творческий потенциал и реализовывать свои возможности. Спасибо, что умеете корректировать никогда не критикуя, а наоборот, только подбадривая и хваля, направлять незаметно, но верно! У Вас приятно и интересно находиться на занятиях, время всегда пролетает незаметно.
Отдельное огромное спасибо за особенное отношение ко мне и к моим детям, я это очень чувствую!!!
Всех благ в Новом Году, бесконечного вдохновения и творческих успехов!»
Спасибо, тебе, Варганна!

Екатерина ЗГУРСКАЯ

Згурская Екатерина Олеговна (творческий псевдоним – Катерина Зверь). Родилась и выросла в г. Мытищи. Художник, дизайнер, писатель, кукольный мастер, преподаватель ИЗО и рекламных технологий. Закончила МГОУ (бывш. МОПИ им. Крупской) по специальности «графический дизайн». В 2019-2020 годах – руководитель детской театральной студии «Театр из коробки», призер детских творческих конкурсов, в том числе и международных. В 2020 году книга «Сказки из воронова крыла» участвовала в Московской международной книжной ярмарке. Призер международных литературных конкурсов «Волшебный лотос» (г. Владивосток), «Чудеса делаются своими руками» («Печорская Ассоль»), фестиваля «Русский Гофман». Вошла в список выдающихся творческих людей Евразии OCA People по версии журнала OCA MAGAZINE (Лондон).



ДУША И ОБОРВАНКА

Старые-то люди говорят, что перед бедой все равны – не щадит нужда ни слабого, ни сильного, ни больного, ни здорового, ни красивого, ни страшного, ни злого, ни доброго. Всех равняет промеж себя, как колья в заборе.
Вот и рыжую Дженни беда не обошла – с ранних лет осиротела Дженни, и скиталась с тех пор по дорогам и тропинкам, ходила из города в город, бралась за самую черную работу, а когда не было работы, то просила подаяния. Ничего у ней за душой не было, только старое платье да пара башмаков, что за два медяка ей сапожник отдал. Все богатство – рыжие косы, длинные да густые. Блестели они на солнце, что твоя медь.
Вот как-то раз пошла Дженни на дальнюю ярмарку – много там людей каждый год собиралось, может быть, найдется и для нее там какая-нибудь работа?
Собралась она в путь на заре, и до самого полудня без устали шагала. Шла она шла, и, когда солнце совсем высоко поднялось, загрохотало позади, застучало.
Оглянулась Дженни, видит – едет по дороге телега нагруженная, двумя лошадьми запряженная, и правит той телегой толстый, румяный крестьянин. Видно, тоже на ярмарку ехал, чего продать, а чего и купить.
Приметил он Дженни, окликнул, спросил, куда она идет. Рассказала ему оборванка, что направляется на ярмарку.
– Я б тебя подвез, добрая девушка, да на телеге моей места нет, – говорит ей на это крестьянин.
– Ничего, дядюшка, как-нибудь сама доберусь, ноги у меня молодые и сильные, – отвечает ему Дженни, – только дай мне глоток воды и кусочек хлеба. Позади долгий путь, впереди долгий путь, а во рту у меня с утра и маковой росинки не было.
Поглядел крестьянин на то, как сияют на солнце рыжие кудри Дженни, растаяло его сердце, и дал он ей добрый кусок хлеба, бутылку вина и целую горсть монет.
– На-ка, – говорит, – купи себе новое платье. Твое-то совсем износилось.
Обрадовалась рыжая Дженни – редко выпадал ей такой сытный обед и такое богатство.
Поблагодарила она крестьянина, и поехал он дальше. А Дженни присела у самого края дороги, чтобы поесть и передохнуть немножко.
Только успела она откусить кусочек хлеба и сделать глоток из бутылки, как услышала чей-то горестный вздох. Оглянулась Дженни и увидела, что идет по дороге дряхлый старик, и тащит тот старик на спине большую корзину. Видно, тяжелой была эта корзина – еле-еле ступал старик, через два шага вздыхал, через три останавливался. Пожалела старика Дженни, разломила свой хлеб надвое и крикнула:
– Доброго дня вам, дядюшка! Не угодно ли будет отдохнуть? У меня есть вино и хлеб, и я охотно разделю их с вами.
Услышал ее старик, подошел поближе, сел с ней рядом на камень, рядом пристроил корзину. Поглядела Дженни на ту корзину, видит – до верху она заполнена травами и цветами. Разделила Дженни с стариком хлеб и вино, а потом и спрашивает:
– Куда вы держите путь, дядюшка?
– В дальний город, милая девушка, – ответил ей старик, – тот, что весь построен из белого камня, тот, что стоит на излучине реки.
Никогда не слышала Дженни про такой город.
– Ах, – сказала она, – должно быть, там очень красиво!
Рассказал ей старик про белый город. Все дома там выстроены из белого камня, и мосты, и лестницы, что к самой воде спускаются. И когда поутру встает солнце, сияют белые стены алым, как будто драгоценные рубины, а когда заходит – становятся они желтыми, словно золото. И журчат там фонтаны из белого камня, а белые каменные изгороди увиты зеленым плющом.
– Как бы я хотела попасть в белый город! – воскликнула Дженни с восторгом.
– Отчего бы и нет, – ответил ей старик, – все дороги вперед бегут, да любой дороге конец настает. Выбери нужную – да иди по ней до самого конца, и приведет она тебя в белый город.
Стала Дженни расспрашивать, по какой дороге ей идти. Рассказал ей старик, что за солнцем идти нужно.
– Я-то, – говорит старик, – не один раз в том городе бывал. В молодости я, видишь, лекарским делом занимался, из города в город ходил, людям помогал, да только к старости глаза и руки подводить стали, ноги еле ходят – пока до больного дойдешь, он трижды помереть успеет. Теперь вот травы собираю, продаю поварам да лекарям. Одни травы лечат, другие калечат, одни любую похлебку в королевский суп превращают, а другие мух да ос отпугивают.
Стало доброй Дженни жаль старика – до белого города путь неблизкий, молодые-то ноги стопчешь, куда уж там старику, да еще с тяжелой корзиной. Отговорила она его от далекого пути и отдала все те монеты, которые у нее были.
– Деньги взять, а товара не дать – нечестно выходит, – сказал старик и достал из корзины пучок травок. – Возьми эти травки, добрая девушка, с ними любая еда королевской будет.
Поблагодарила Дженни старика, забрала травки, и пошла дальше по дороге, вслед за самым солнцем. Так хотелось ей увидеть чудесный город, что совсем позабыла она про ярмарку.
А как солнце до самой земли опустилось, привела дорога рыжую Дженни в город, сложенный из белого камня, стоящий на излучине реки.
Долго бродила Дженни по улицам, глядя на то, как богато живут тут люди. Ступени из белого камня вели к самой воде, а перила обвивали своими побегами дивные цветы. Все дома были сложены из белого камня, и сиял тот камень в лучах закатного солнца, словно груды золота. Богато одетые люди ходили по улицам, чистые и нарядные дети играли в цветные камушки и рвали с деревьев плоды. Глядела на них Дженни и думала, что попала в рай.
Но чем больше ходила она по улицам города, тем больше замечала, как печальны лица людей. Не звучали ни смех, ни песни, не зазывали в свои лавки торговцы, не играли уличные музыканты. Полутемные окна белых домов хмуро глядели на улицы.
Долго бродила Дженни, и, наконец, утомившись, уселась у городского фонтана, чтобы умыться и попить воды.
– Эй, рыжая лисица, – окликнул ее кто-то, – не знахарка ли ты, часом?
Обернулась Дженни и увидела стоящую рядом женщину с корзиной фруктов. Ответила ей Дженни, что никакая она не знахарка, а всего лишь бедная оборванка, что скитается по дорогам и просит подаяния.
– Да я и вижу, что платье-то на тебе совсем никудышное, – сказала женщина, – но в час отчаяния и к самому дьяволу за помощью кинешься.
Спросила ее Дженни, что случилось в городе, отчего так печальны люди и почему не слышно на улицах ни смеха, ни музыки. Рассказала ей женщина, что стряслась беда в доме градоправителя. Отправился его сын Эрик на охоту вместе со своими друзьями, поехали они в лес травить дикого кабана. Долго плутали они в лесу, и, наконец, выследили его. Кабан бросился прочь так быстро, что никто не мог догнать его. Но Эрик, отчаянный юноша, отправился в погоню, не жалея ни себя, ни коня. Унеслись они в чащу и пропали с глаз. Отправились тогда друзья Эрика на поиски. Обошли они весь лес, и, наконец, нашли его спящим под деревом, а конь его так сгинул где-то в лесу. Спящего юношу принесли домой, и с тех пор никому не удавалось пробудить его. Обращался его отец и к лучшим лекарям, и к старым знахарям, и к колдунам – и никто не сумел помочь.
– Старик-отец не теряет надежды, – закончила свой рассказ женщина, – все ждет, что найдется такой лекарь или знахарь, что сможет разбудить молодого господина. Обещал он щедро наградить того, кто справится с этой напастью, и с тех пор каждый день в наш город приходят лекари и знахари. У тебя, как я вижу, ни крова, ни родных нет? Идем со мной в дом, будешь помогать мне на кухне – господа лекари каждый день прибывают, каждому стол накрыть надо, хлопот много. Будешь хорошо работать, будет у тебя и кусок хлеба, и доброе платье.
Согласилась Дженни – все равно идти ей было некуда. Пошла она вместе с кухаркой в дом градоправителя, стала помогать на кухне, котлы мыть, тарелки носить, мясо на вертеле переворачивать.
Хорошо жилось ей в доме градоправителя – крыша над головой от дождя прячет, каждый день кусок хлеба и миска супа достается. Да и спала теперь Дженни не на голой земле, а на тюфяке, и под боком у ней были не камни и ветки, а мягкое сено.
День так прожила Дженни, другой, а за ним и третий, а там и неделя пробежала, и не знала оборванка ни горя, ни голода. Но как-то раз послали ее наверх, коридоры подмести, половики вытряхнуть. Подметала Дженни, подметала, да и оказалась под самой хозяйской дверью. Любопытно стало девушке – добрых восемь дней прожила она в доме градоправителя, много повидала разных знахарей и лекарей, а самого больного ни одним глазком и не видела.
Огляделась Дженни по сторонам – не видит ли ее кто, не слышит ли? – и тихонько вошла в комнату. Подошла она к кровати, отодвинула полог, чтобы поглядеть на хозяйского сына, да так и замерла, как вкопанная, даже дышать позабыла – до того хорош собой был молодой господин Эрик! Разве что ангелы, что смотрели на Дженни со стен городской церкви, смогли бы потягаться с ним красотой…
Полюбовалась Дженни на спящего юношу и ушла тихонечко. Что тут сделать ей, бедной девушке, где сорок сороков лекарей и знахарей помочь не смогли?
Да только любовь в сердце малым червячком шевелится, покоя не дает, сон забирает. Каждую ночь, как только гасли в доме огни, поднималась Дженни наверх, поглядеть еще разок на спящего. И сладко ей было глядеть на него, и больно – все бы отдала, лишь бы проснулся молодой господин, хоть разок бы на нее поглядел, хоть разок бы ответил!
Загрустила Дженни, потускнели ее рыжие косы, улетела с ее губ улыбка, и стала девушка так же печальна и молчалива, как и все прочие жители белого города.
Как-то поставила кухарка в печь хлебы, и велела Дженни за ними приглядывать. Присела Дженни у печи, стала поднос протирать. А хлебы в печи поджариваются, на всю кухню печеным тестом пахнет. Не утерпела Дженни, вытащила из печи один хлеб, отщипнула кусочек. Чувствует – совсем пресным хлеб вышел. Вспомнила Дженни про травки, что дал ей старик, вытащила их из кармашка и щедро посыпала ими весь хлеб, что жарился в печи. Стали те хлебы жариться, и такой дух пошел, словно сами святые щедрой рукой те хлебы пекли. Прибежала кухарка, велела хлебы на стол подавать – господин градоправитель и его гости запах почуяли, сразу захотели тех хлебов отведать.
Съели гости по кусочку, остались довольны. Повелел градоправитель испечь еще хлебов к ужину. Испекла кухарка еще хлеба, попробовали его гости и говорят:
– Не тот это хлеб. Тот, что днем на стол подавали, ангелы пекли, а этот, что сейчас подали, видно, черт хвостом замешивал.
Позвал градоправитель кухарку, спрашивает, кто готовил хлеб. Повинилась кухарка, что сама тот хлеб пекла. Спросил тогда градоправитель, кто пек хлеб, что в обед к столу подали.
– Сама пекла, – повторила кухарка.
– Как же так, одни руки два разных хлеба испекли? Видно, тот хлеб ты правой рукой мешала, а этот левой? – удивился градоправитель.
Рассказала тогда кухарка, что за тем хлебом, что к обеду подавали, присматривала служанка-оборванка, рыжая Дженни, может быть, она тот хлеб заколдовала. Велел градоправитель позвать Дженни, стал ее расспрашивать, как она так заколдовала хлеб. Сказала Дженни, что не колдовала над хлебом, а всего лишь добавила туда травок, что любое блюдо королевским сделают. Наградил ее тогда градоправитель, и велел и впредь собирать чудесных травок и печь каждый день вкусный хлеб к обеду.
На следующий день взяла Дженни денег и отправилась по той дороге, где несколько дней назад встретила старого травника. Вышла Дженни из дому с рассветом, и, когда солнце поднялось высоко-высоко, добралась до придорожного камня. Старичок-травник снова сидел на этом месте, пристроив у ног свою корзину. Купила Дженни у него еще чудесных травок, а потом поглядела на цветы в его корзине и спросила:
– Вы, дядюшка, верно каждую травинку на свете знаете?
– Каждую – не каждую, а почти что и все, – ответил ей старый травник.
– А не знаете ли вы, дядюшка, такую травку, чтобы спящего ото сна пробудить? – спросила Дженни.
– Сон-то он разный бывает, добрая девушка. От какого сна тебе травки надо, от дурного или от хорошего?
Рассказала Дженни старику про молодого господина Эрика, которого сорок сороков лекарей и знахарей разбудить не смогли. Выслушал ее травник и говорит:
– Слышал я об этом горе. Сам я господина Эрика не видал, но листья с ветром говорят, ветер реке рассказывает, а река травам прибрежным слухи разносит. Принесли из леса тело этого бедного юноши из леса, а душа его там блуждать осталась. Сорок сороков лекарей тело лечат, а что за тело без души пробудится? Нужно душу его привести из леса, тогда пробудится он ото сна.
– Где же искать его душу в большом лесу? – спросила Дженни.
Покопался тогда старик в корзине, вытащил одну травку и дал ее девушке.
– Возьми эту травку, – сказал он, – ее недаром в народе «языком земли» зовут. Если положить на язык цветок, речи травы и деревьев понимать начнешь. Как войдешь в тот лес, так он сам тебе и расскажет, где искать душу молодого господина.
Забрала Дженни травки, поблагодарила старика и скорее поспешила обратно.
Все ночь Дженни глаз не сомкнула, а на рассвете вышла тихонько из дома и отправилась к реке. Отыскала лодочника, упросила его на тот берег ее свезти. Перевез лодочник Дженни через реку, и пошла она по тропинке в густой лес. Как скрылась река за деревьями, так вытащила Дженни из сумки травку, оторвала один цветок и положила на язык.
Мигом вокруг нее шумно стало – услыхала Дженни, как шепчут лесные травы, как стонут вековые деревья, как поют вместе с ветром цветы и как жалуется на скуку болотный камыш.
– Что здесь случилось, чья пришла? – шелестели осиновые листья.
– Чьи это ноги примяли моих сестриц? – недовольно спрашивала придорожная трава.
– Уууух, уххх, – вздыхал старый дуб, – вижу отсюда, что пришла в наш лес рыжая Дженни-оборванка.
– Пришла рыжая Дженни, пришла рыжая Дженни, – откликнулись зеленые травинки, – слышали мы про нее от ветра, что ходил вместе с ней по дорогам, слышали от травы, что росла вдоль этих дорог.
– Пришел сюда ветер, согнул мое тело, – запела молодая березка, – заставил меня поклониться до самой земли. Рассказал ветер, что ищет Дженни душу молодого господина, что спит уже много дней.
– Где же Дженни искать душу, где же душу искать Дженни? – зашелестели незабудки, запели «куриные глазки».
Зашелестели травы, затрещали ветки, запел в кронах ветер, прошептал старый ракитовый куст:
– На поляне, где растет сон-трава, в чашечках цветов, под листьями кустов, где днем прячутся сны и живут лесные духи. Там в цветке и прячется душа молодого господина.
Услыхала об этом Дженни, поспешила в глубь леса, искать поляну, где растет сон-трава. Поплутала она по лесу, ободрала об ветки платье, чуть не угодила в лесной бочаг. Выбралась Дженни на поляну, видит – растут на ней голубые цветы, качают головками, что-то шепчут тихонечко.
Прислушалась Дженни к их шепоту.
– Где же дети мои, где же мои дети? – тихо плакал один цветок. – Заблудилась я в темном лесу, потеряла своих детей.
– Где же деньги мои, где же мои деньги? – громко кричал другой. – Обокрали меня воры, убили в темной подворотне, лежу я там один и проходят все мимо меня.
– Как же мне попасть на бал, как же мне на бал попасть? – спрашивал третий. – Нет у меня красивого платья, нет богатой кареты. Сижу я одна и гляжу в окошко.
Послушала Дженни голоса, поняла, что это и есть те цветы, в которых прячутся людские сны. Стала она по поляне бродить, чужие жалобы слушать. Осторожно ступала Дженни, чтобы ни одной травинки не примять, ни одного цветка не погубить – кто знает, в каком из них прячется душа молодого господина?
Наконец, услышала Дженни в общем хоре молодой голос, что жаловался на горькую судьбу.
– Где же мои друзья, где же мой батюшка? – спрашивал он. – Заплутал я в темном лесу, не могу найти обратной дороги.
Опустилась Дженни на колени, стала слушать, о чем говорит цветок.
– Где же мои слуги, где же мой верный конь? – спрашивал он. – Слышу я голоса, слышу, как зовет меня батюшка, но не могу из леса выбраться. Чую я запах доброго хлеба, слышу ласковый девичий голос, что зовет меня и просит глаза открыть, но не могу найти дороги из леса.
Зашлось у Дженни сердце от радости – значит, слышал ее молодой господин, значит, пробились сквозь его глубокий сон ее ласковые мольбы. Сорвала она бережно цветок, прижала к груди и поспешила из леса прочь.
Перевез ее лодочник через реку обратно, прибежала Дженни в дом градоправителя, стала просить, чтобы пустили ее к молодому господину Эрику.
– Есть у меня средство, что поможет разбудить его, – сказала Дженни.
Сорок сороков лекарей и знахарей стали градоправителя отговаривать. Что может сделать простая оборванка там, где ученые светила бессильны? Однако градоправитель не стал их слушать.
– Вы, – сказал он, – неделями бились, а все без толку. А порой и в дорожной пыли драгоценный алмаз найдешь.
Пустили Дженни в господскую комнату, взяла она цветок и положила его на грудь спящего юноши. Вылетела из цветка душа, вернулась обратно в свое тело. Вздохнул господин Эрик и открыл глаза.
Улыбнулась Дженни, снова озарила ее лицо радость, засияли ее рыжие кудри. Поглядел на нее Эрик и говорит:
– Слышал я сквозь сон голос, и думал, что это ангел меня зовет. Теперь вижу, что и впрямь ко мне ангел с небес спустился. Вот тебе моя рука и сердце, вывела ты меня из темноты, так веди же и дальше, куда пожелаешь.
Взяла Дженни его за руку и повела прочь из спальни.
В тот же день устроили в городе праздник в честь выздоровления господина Эрика, а спустя три дня сыграли пышную свадьбу. Стала Дженни-оборванка женой господина Эрика, и дожила свой век в достатке и радости.

Маргарита ШЕЛЕСТ

Родилась в 1992 г. в Санкт-Петербурге. Публикации на «ЛитРес: Самиздат» («В канун Хэллоуина» и «По нотам души»), в альманахах «Против шерсти», «Русская история страсти», «Русская история чародейства» , «Русь моя 2020» 6 том. Награждена медалью С. Есенина и И.Бунина. Номинант на соискание национальной литературной премии «Писатель года» за 2020 г., публикация в сборнике «Писатель года 2020». Публиковалась в сборнике «Раскрадость». Так же есть ежеквартальные публикации в Петербургском литературно-художественном журнале «Мост». Номинант на соискание национальной литературной премии «Георгиевская лента 2020-2021» (публикация рассказа «Письмо неизвестного солдата» в сборнике «Георгиевская лента 2020-2021). Награждена Георгиевской медалью.
САМАЯ ДОЛГАЯ НОЧЬ

Самая долгая, самая темная, самая холодная ночь в году. Когда чернота осязаемая, когда она материальная, её практически можно разрезать ножом как торт. Она лезет под кожу холодными длинными пальцами, оставляя липкий, ледяной след по позвоночнику. Такой была и эта ночь, когда Дейв шагнул на пустынный перрон под звуки уходящего поезда, который быстро скрывался в темноте и вихрях снега, поднимающегося из-под колес.
Пустынная вокзальная площадь, освещалась лишь одним старым фонарем, который все время мигал, и норовил погаснуть совсем. На душе было противное чувство, которое хотелось выплюнуть, выкричать в пустоту ночи, освободить диафрагму от крутящего, тяжелого чувства, которое, копошилось внутри, как червь в яблоке.
Было абсолютно тихо. Тишина, когда начинаешь слышать собственное сердце, которое качает кровь по венам. Так не бывает в деревнях, даже зимой. Деревня, в которой есть жизнь, всегда будет полна звуков, лая собак, смеха детей, катающихся с горок, разговоров старожилов, скрипа деревянных дверей и заржавевших калиток, скрипа снега из-под валенок. Но в этот раз не было ничего. Дейв прошел мимо покосившейся сторожки, служившей станцией, вдоль узкой дороги, мимо сельского магазина с ржавой надписью «печенье и молоко», которая от времени покосилась, и лишилась почти половины букв. Вся главная улица освещалась тройкой таких же старых фонарей, которые из последних сил пытались хоть как-то бороться с темной, вязкой субстанцией ночи.
До полуночи оставалось около трёх часов, но ощущение было, что далеко за полночь. Чуждость вносила и та мысль, что во всем мире сейчас на улицах гуляния, шум, смех, гирлянды с огнями, суета на кухне и веселье в ожидании Рождества. Но не тут. Дейв будто попал в другой мир, темный, мрачный, молчаливый, чужой. В маленьких покосившихся домиках кое-где все же горел свет, но окна были плотно забиты ставнями, и на снегу отражались только узкие полоски жёлтого неуверенного свечения. Через минут двадцать Дейв подошёл к деревянному дому, к которому вела неуклюже протоптанная тропинка, а на дверях была кованая ручка, в виде головы льва. Сам дом ни чем не отличался от массы строений, только лишь был чуть больше, и окна не были закрыты ставнями.
Дейв не успел подойти к двери, как она распахнулась и на пороге появился старик неопределенно-преклонного возраста, в теплых ватных штанах и в вязаном свитере, с рисунком скандинавского стиля.
– Вы очень пунктуальный человек! – крикнул он вместо приветствия.
– Добрый вечер! – учтиво отозвался Дейв, входя в дом, – я очень благодарен, что вы согласились принять меня.
В доме было не веселее, чем на улице, ни ёлки в углу комнаты, ни запаха запечённой утки из печки, ни чего, что обычно выдает приближение праздника. Повесив пальто на крюк у двери, старик пригласил Дейва за стол, на котором вместо праздничных угощений лежали только старые газеты, где красными чернилами были отмечены заметки.
– Расскажите сначала зачем вам все это? – начал было старик, – времени у нас с вами не много, но оно ещё есть.
Он посмотрел на большие часы с кукушкой, висящие на стене. Кукушка лежала отдельно сверху, на крышке часов, и Дейв почему-то сразу понял, что эта мера только на сегодняшнюю ночь. Зачем ему это? Если бы он сам знал. Он не знал, но раз за разом, уходил в ночь, в неизвестность, в метель, в темноту, оставляя уютный дом позади.
– Мне интересно, – улыбнулся он, – я давно уже изучаю, так сказать все, что не входит в обычную картину нашего мира...
– Так вы...учёный? – уточнил старик, ставя две чашки чая на стол.
– Нууу, в каком-то смысле...да, учёный, паранормальных наук, а вы? Что вы хотите за информацию?
– Я... – старик посмотрел в окно с таким сожалением, что Дейву стало не по себе, – я хочу, чтобы люди знали, что бывает, когда вера в лучшее, в светлое, теряется и алчность берет верх.
– Благородно... – не удержался Дейв, хоть и выглядело очень саркастично, – расскажите, чего мы ждём?
– Мы ждём возмездия, – улыбнулся старик, – когда давно, в дни, что пески времени уже унесли в прошлое, унесли в темную, холодную вязкую вселенную, жители этой деревни, которая надо сказать в те времена процветала, потеряли веру в добро, их дела шли так хорошо, торговля рыбой и дарами земледелия шла на столько отлаженно, что люди слишком поверили в деньги и слишком забыли о человечности. И в одну зиму, они были так заняты пересчётом накопленного, что забыли о Рождестве. Не появилось криво вырезанных из бумаги гирлянд на окнах, не появились ёлки, не были куплены подарки, не было ничего, кроме пустых гостиных, в которых вместо семейных празднеств, гуляли холодные сквозняки из приоткрытых окон. Никто не вспомнил про Санта Клауса, никто не подготовил ему печенье с молоком. Не было ничего, кроме алчности. И тогда пришел он...Крампус. Тот, про кого рассказывают старики, темными осенними вечерами, под стуки холодного дождя в окно, или под вязкий, тягучий лунный свет, поглядывая на засовы дверей. Все так привыкли к доброму старику с седой бородой, что совсем забыли о Крампусе. Многих больше не видели, многие остались с разрушенными домами и потеряли все, чем так тешили свою продажность. Не осталось ничего, и это ничего было самым материальным напоминанием. С тех пор, каждую зиму в самую долгую и темную ночь он возвращается. Сюда больше не приходит Санта, сюда приходит Крампус, будто проверяя, очистились ли жители от лицемерия...
– А они очистились? – машинально спросил Дейв.
– Нет, они просто состарились и умерли... умерли их дети, и дети их детей, но никто не рискнул за столько лет поставить хоть одну ёлку...а возможно это бы и было решение проблем... но люди слишком трусливы, легче прятаться, чем бороться, легче закрыть окна, заколотить двери, чем пытаться найти решение... страх самое древнее, самое сильное и естественное чувство. Он заложен в наших генах, он течет по венам.
– И сегодня он тоже придет? Судя по тому, что вы не закрываете окна, вы единственный кто не боится?
– Обязательно придет, просто он уже не моя проблема, а ваша... вы же хотели увидеть все своими глазами. Единственное, что я могу вам посоветовать, ложитесь спать или имитируйте глубокий, крепкий сон, чтобы не случилось, чтобы вы не увидели, спите, в вашем случае делайте вид, что спите.
– А вы? – Дейв недоуменно уставился на собеседника.
– А я?... я вернусь утром... может быть, в любом случае я вам уже не пригожусь, – молвил старик.
Дейв напрягся, но было уже поздно. Перед ним уже не было старика, там сидел черный кот. Черный, как ночь, словно собравший в свою шерсть, весь свет давно потухших звезд. Дейв почувствовал, как закружилась голова, а по спине прошла холодная волна мурашек. Он смотрел на кота, который в свою очередь смотрел на него большими желтыми глазами, словно в них горело два цитрина.
Кот исчез за печкой, махнув хвостом, оставляя Дейва в одиночестве. Через пару часов, свет погас во всей деревне, и она погрузилась в непроглядную черную бездну. Дейв лежал на кровати у окна, первое время, не разбирая даже силуэта собственной вытянутой руки. Тишина и темнота стали залезать под кожу, ползая там холодным дыханием.
Человек приспосабливается ко всему, и темнота – не самый страшный враг, глаза скоро начали привыкать.
Гость, которого все ждали, не заставил долго ждать. Дейв смог разглядеть огромную тяжёлую фигуру за окном, которая, утопая в снегу, проходила мимо каждого дома, стуча огромными рогами о стены, в поисках хоть какого-то ошметка праздника. Его тяжелое дыхание, смешанное с сиплым сопением, тихим завыванием и рычанием, запомнилось навеки. Такое не забывается, такие воспоминания возвращаются каждый вечер с наступлением темноты, с болезненно красными закатами, с серо-зелеными туманными сумерками, с холодными ночными дождями зовущих тебя в свои ледяные объятия, с воем соседских собак на оранжевый диск луны. Такие воспоминания остаются, когда все другое уже забыто. Когда уже нет надежды, именно они приходят, как палач, напоминающий о неизбежности конца жизни.
У Дейва перехватило дыхание, это было невозможно, но было. Он чувствовал приближение тяжелого тела к их дому. Нашарив рядом с собой сумку, он вытащил маленькую ёлочку, которую бесцельно купил в ларьке на вокзале, пока ждал поезд. Рука непроизвольно тряслась, дыхание сбивалось.
«Никто не рискнул за столько лет поставить хоть одну ёлку...а возможно это бы и было решение проблем», – крутились в голове слова старика.
Нажал кнопку, и на ёлке зажглись три светодиода, тускло перемигивая бело-желтым цветом. Поставив ее на подоконник, он снова замер, боясь дышать.
Существо за окном замерло, хруст снега прекратился, а вой усилился, практически переходя в ультразвук. Это был голос не человека, и не животного, это было что-то потустороннее, далекое и чужое.
Оно выло, но не подходило. Дейв похолодел. Он не знал сколько это продолжалось, минуту, десять, час или всю ночь. Время потерялось и растворилось в темноте.
Сердце пропустило удар и, кажется, перестало биться вовсе, когда дом сотряс удар огромной силы, норовя скинуть крышу. Дейву показалось, что от удара сотряслась земля на километры вокруг. Он не пошевелился, но, когда в окне он увидел два красных горящих глаза, жизнь пронеслась мимо, и он потерял сознание. Огненные глаза, впалые в белесый отполированный череп, на котором ветвились огромные черные рога, смотрели в душу и сквозь нее. Они могли прожечь насквозь, могли вытащить душу, могли сжечь ее.
Он очнулся, когда в окно заглядывали первые холодные лучи утреннего, зимнего солнца. Старика не было, но печь была теплой, и кружка, еще не остывшего, чая ждала его на столе. Сейчас все казалось сном, ночным кошмаром.
Выйдя на крыльцо на ватных ногах, он жадно и с наслаждением вдохнул свежий морозный воздух, чистый, как хрусталь, который может разбиться, от одного неверного движения, и полететь к ногам мелкими осколками.
На пороге сидел черный кот, жмурясь от солнца. Увидя своего гостя, он пнул лапой предмет, который медленно подкатился к ногам Дейва.
«От Крампуса» – было написано на стеклянном красном елочном шаре.
Дейв сглотнул. Нет не сон. Он правда все видел.
Он шел по дороге к станции, пытаясь распутать клубок мыслей, вертевшихся в голове. В кармане лежал подарок, от существа, которого он видел ночью. Что это? Награда за веру? За попытку разбавить тьму? Будет ли он приходить сюда и дальше? Были десятки немых вопросов.
Уже садясь в поезд и бросив последний взгляд на деревню, Дейв знал, где проведет следующее Рождество, с елкой, огнями, и гирляндами. Знал куда опять вернется, когда придет самая долгая ночь.
Но кем же был тогда старик?



Анна ТРОФИМОВА

Работала сценаристом на радио и телевидении, колумнистом в журналах мод и политических газетах. Пишет фантастику, фэнтези, стихи для детей. Вышло несколько книг для детей и подростков, отредактировано около 50-ти книг для них же. Среди авторов с которыми она работала как редактор: Л.Толстой, Андерсен, Ян, Обручев, Л. Измайлов, Ш. Руставели, Дружинина, Киплинг. Но самое любимое занятие – работать с новыми авторами и наблюдать, как они становятся известными.
ТРОН

Филин прокричал три раза, прежде чем на край лесной тропинки вышла неясная тень. Она замерла у края леса, дернулась было обратно, но всё же ступила на тропу и направилась в сторону замка, высящегося на горизонте четким черным силуэтом.
Тень двигалась по коридорам пустого замка почти бесшумно. Она замерла на фоне окна и превратилась в человека в синем плаще с капюшоном. Замок словно вымер. В оконных проёмах в лучах заходящего солнца танцевала разноцветная пыль. По полу сквозняк гонял комки паутины и какие-то клочки... то ли бумаги, то ли ткани…
Человек остановился около дверей тронного зала и щелкнул пальцем по откинутому шлему дремлющего стража.
– Я хочу предъявить свои права на трон! – громким и чистым голосом сказал человек в плаще.
Воин протер глаза.
– Не может быть! Короли же перебили друг друга! – он с изумлением смотрел на нового наследника престола.
– Я повторю: я предъявляю свои права на трон!
– П-простите… – Страж поклонился. – Я сейчас позову Хранителя Королевской Династии... – и быстро скрылся за поворотом коридора.
Претендент на трон подошел вплотную к дверям тронного зала и провел по кованому рисунку дверей изящной тонкой ладонью.
В потемневшем коридоре замелькали отблески факела и послышались голоса. Вперед выступил высокий сухой старик.
– Я же говорил: всех нельзя уничтожить! – Он с улыбкой подошел к человеку в плаще. – Как твоё имя?
– Тэрик, сын Талана! – наследник сложил руки на груди.
– Сына Талана на той недели убили, – шепнул стражник Хранителю.
– Я помню… – отмахнулся старик. – Видно у Талана было два сына, или больше! Почем нам знать?
Старик погладил бороду, принял суровый вид и спросил:
– Знаешь ли ты, что, если не сможешь доказать свою принадлежность к королевскому роду, в тот же момент будешь убит?
– Да, я знаю это…
– Итак… – Старик сдвинул брови. – Чем ты можешь доказать право на трон?
– Фамильный медальон! – Молодой человек показал золотой кулон.
– Украден! – махнул рукой старик.
– Клинок предков! – сталь сверкнула в воздухе, рассекая пламя факела пополам.
– Украден!
– Моё слово!
– Это все доказательства? – Старик устало вздохнул.
– Нет. Вы же знаете. Есть последнее. – Претендент на трон снял капюшон и перед Хранителем Династии предстал молодой человек с черной повязкой на глазах.
– И это тоже еще ничего не доказывает! – Стражник сделал шаг вперёд.
– Замолчи ты! – Хранитель поклонился претенденту. – И всё же… прошу доказательств…
– Как угодно, – Тэрик снял повязку, и стражник упал без сознания – золотые искры, вырвавшись из глаз претендента, сразили воина. – Я предупреждал, – молодой человек снова надел повязку.
– Слава королю Тэрику! – прошептал старик. – Воистину, такой убийственный взгляд лишь у наследников трона.
– Вы все можете идти, я хочу побыть один, – и молодой король, толкнув дверь, вошёл в тронный зал.
На полу около окна лежала золотая корона. Палантин над троном свисал драными кистями, слой мелкого песка на каменном полу – всюду признаки запустения…
Тэрик поднял корону, надел её и сел на трон…
…Прошло несколько дней, его никто не беспокоил, никто не заходил, как он и просил…
…Как-то дверь с шумом распахнулась и на пороге встал мужчина с золотыми алчущими власти горящими глазами. Тэрик успел заметить, что в коридоре лежал на полу старый Хранитель Королевской Династии.
– Я Сэрдрик! И я предъявляю свои права на трон, призывая тебя на бой!
Молодой король ничего не ответил.
– Я хочу трон и корону!
– Зачем, родственник? – Тэрик встал с трона и подошел к новому претенденту.
– Я хочу править! – Сэрдрик упер руки в бока и выпятил грудь колесом. – Я имею на это право!
– Править? – переспросил Тэрик. – А кем править? – Он обвёл рукой пустынный тронный зал. – Никого не осталось. Все в страхе разбежались и, притаившись, ждут-когда короли перебьют друг друга и можно будет спокойно жить, никого не боясь!
Тэрик сошел с трона и протянул Сэрдрику корону.
– Правь, – бывший король вышел из тронного зала, помог подняться оглушенному золотым взглядом нового короля Хранителю и быстро покинул замок. Он оказался единственным королем, сидевшем на троне и сошедшим с него живым.
Тэрик, выйдя на улицу, раскинул руки, глубоко вздохнул полной грудью и сорвал черную повязку. Его глаза больше не горели поражающим всё живое золотом – он утратил желание править, повелевать и обладать...


Наталья СЕЛИВАНОВА

Родилась в городе Набережные Челны. Находится на инвалидности. Пишет стихи с детства. Имеет незаконченное высшее образование по специальности «Бухучёт, анализ и аудит», институт экономики и финансов КФУ (экономический факультет КГУ, Казанский государственный финансово-экономический институт). В 2015 г. вышел первый поэтический сборник Натальи «Записки юной леди». С 2019 г. занимается в Литературном творческом объединении «Лебедь» (руководитель Ольга Кузьмичёва-Дробышевская), работающем при ДК КамАЗ. Публиковалась в поэтическом сборнике «Авторская поэзия 21 века», (Москва, издательский дом «ИздатНик», 2021 г.) В альманахе №3 «Всё будет хорошо!» (2022 г., Москва.: Литературная мастерская «Новое Слово») будут напечатаны две миниатюры Натальи в проекте «Про100 детям. Выпуск 1» ожидается печать стихов для детей. (Издательство «Союз писателей», 2022 г.) Живёт в родном городе Набережные Челны, работает по специальности.

ЧЕЛОВЕК БЕЗ ЛИЦА


Это больше похоже на иллюзии сна, чем фильм... Фэнтези... Люди пишущие в этом кино – сплошь и рядом ребята, простуженные на голову...

Часть 1.

Несуществующий год. Неопределённое время. Санкт-Петербург. Вечер, переходящий в ночь.
Фантасмагория. Тени сплетаются и начинают закручивать сюжеты чёртова колеса!
Да, это самое страшное, но точное название!
Я иду, будто чеканя шаг своими маленькими, острыми каблучками. Мои шаги вторят в такт мыслям, радуясь этому миру...
Сегодня у меня спросил номер телефона молодой человек, который мне давно нравился.
Мы приятно с ним общались, обсуждая всё на свете – от названий созвездий на небосклоне до очередной эпатажной выставки в Эрмитаже.
Идя по тротуару на Светлановском проспекте Санкт-Петербурга, я думала о том, как мы встретимся завтра...
Вокруг проходили люди. Шагали вровень со мной, обгоняли меня или чуть запаздывая, оставались позади. В этом круговороте толпы (кто был в больших городах, тот может меня понять) обгоняет мой размеренно-быстрый бег молодой человек. Высокий. Гораздо выше меня. На голову или даже две...
Он оборачивается, делает в мою сторону разворот туловища и улыбается... Но я не вижу его лица! Не вижу его глаз... Всё теряется в этой обворожительной улыбке... Стираются все границы... Толпа уходит куда-то на второстепенный план, всё вокруг замедляется…
Он обгоняет меня, я хочу взглядом зацепиться за его таинственную фигуру, но потусторонний образ уходит в глубину проспекта, далеко-далеко. И… исчезает!
Мне становится плохо до тошноты... Кто он? Что он? Зачем улыбался? Куда исчез? Моментально! С опаской озираюсь по сторонам. Улица замедлила ход. Всё стало беспристрастно. Сухое. Вялое. Вязкое. Мерзкое.
Прохожие словно одели маски и каждый из них так и норовит обогнать меня и улыбнуться... Без лица…


Часть 2.

Мы с подругой решили поехать в Питер на зимние праздники.
Романтика, красота, поезд, плацкартный вагон, у нас две нижние полки, с нами соседями оказались весёлые ребята. Мы резались партиями в карты: в дурака, вот только домино и шахмат у них с собой не было… В Питере договорились обязательно встретиться.
Благополучно добравшись до конечной остановки нашего путешествия, мы поселились на Большой Пушкарской улице.
В то время на смежной с нами улице проходил ремонт, по ней ходить было совсем невозможно. Деревянные балки и скрипучие полы, которые вот-вот под тобой провалятся!
Идёт реставрация здания.
В один январский морозный вечер мы собирались с подругой в кино.
Кинотеатр «Мираж» находился на Большом проспекте, который шёл параллельно с нашей Большой Пушкарской улицей. До него мы шли пешком, прокладывая долгий путь от дома в обход ремонтируемому участку улицы между домами к кинотеатру. Фильм был интересный, но очень долгий. Возвращались мы заполночь, по дороге зайдя в продуктовый магазин.
Пройдя несколько метров до магазина, мы удивились тому, что улица, находящаяся в ремонте шла напрямую к нашему дому, была в десяти минутах ходьбы от кинотеатра до подъезда и вела меж двух домов напрямую.
То есть не надо было топать расстояние в несколько километров.
Не сговариваясь, мы, уставшие, обессиленно зашагали по тёмному участку ремонтируемой дороги.
Надо сказать, что это было место, где на протяжении всей улицы сделаны специальные приспособления, деревянные полосы-полозья под ногами, к тому же каждый наш шаг сопровождался оглушительным скрипом; они издавали абсолютно неприятные звуки, как будто провожая нас, так и говорили: ну, куда же вас, девчоночки-то занесло?! Где-то изредка можно было увидеть тусклый свет фонарей. Словом, место безлюдное, безрадостное.
Темно. Небо и низкие тяжёлые зимние тучи сгустились над нами... Но что тучи? В этом переходе не видно было неба, над нами была та же самая деревянная балка-крыша, а под нами скрипучие деревянные полы...
Повинуясь усталости, мы стали двигаться самым коротким путём к нашему дому. Не пройдя и половины пути, мы услышали не только наши собственные шаги, но и ещё чьи-то уверенные шаги.
Такое ощущение, что на нас сзади надвигалось что-то… с улыбкой, и без глаз…
Света шла впереди, я за ней. Она, услышав чужие шаги, оглянулась так, что мне было видно её лицо. Я тоже хотела бы повернуть голову и посмотреть, но меня сковал липкий страх, потому что я увидела её глаза... Точнее её зрачки... Расширяющиеся от страха зрачки и сжимающиеся от ужаса губы... За сотую долю секунды, только взглянув на неё, мне стало понятно всё!
Человек без лица... Но в этот раз мир превращается в лезвие бритвы. И медлить было нельзя! Я подругу не видела такой никогда. И наблюдая за её расширяющимися зрачками, поняла, что будет битва, в которой мы просто должны или не должны проиграть...
Мы убыстряем шаг… позади нас шаги тоже становятся всё быстрее и быстрее…
Бежать...
Страх, подступающий и липкий, сбивается о стук наших каблуков… Дыхание прерывается, в голове стучит «опасность», сзади эхом отдаются шаги, а потом и бег человека без лица. В какой-то момент мне показалось, что я чувствую его дыхание рядом, совсем близко…
Он улыбается... Безумно... Страшно... Без глазниц... Без лица...
Полночь... Лезвие бритвы… Бег длился пять минут или целую вечность – не знаю. В голове мелькали фразы крупицы разговоров и фраз. Вспомнила, мама говорила:
– Наташа, не одевай на ночь каблуки на улицу.
Я удивлялась:
– Почему?
– Вдруг убегать придётся!

Если честно, так я не бегала никогда, даже когда сдавала кросс по физкультуре.
О счастье! Мы выбежали из этих катакомб, свернули за угол, Света точёным движением руки достаёт из кармана короткого норкового полушубка ключ, мы «вкатываемся» в подъезд, целые и невредимые. Но только ещё очень долго не можем отдышаться…
Ох, вот тогда я про себя ругалась, что мы пошли самым коротким, но в то же время опасным путём, тысячу раз прокляла человека без лица, думая, откуда он взялся здесь именно в этот момент...
Или... Он был с нами в кинотеатре?!

Часть 3.

Сижу на лавочке в парке. Центр города. Петербург. Птицы поют. Настроение – ноль. Хотя должно быть романтичное. Нежно-розовое безе со вкусом вишни. Я в парке! Любимый город. Думаю о себе: «Ну, почему я всегда вляпываюсь в какие-нибудь передряги…»
В голове круговорот. Карусель. Мысли молоточками стучат: снять жильё. Квартиру, хотя бы комнату на первые дни учёбы.
Я устала, приехала и узнала только сейчас, что квартира, в которой я намерена была поселиться на время моей очередной сессии в Питере, сдана другому жильцу. А как же договор? Ведь я надеялась приехать, сразу поселиться, и перевести свои стрелки часов под названием: «Размеренная жизнь», на «Сессия!!!» Мне очень жаль.
Я ошеломлена. Измотана дорогой. Мысли, которые облепили меня со всех сторон, стали липкими, недобрыми. Во мне начинает подниматься недовольство. Недовольство собой. Недоделанная курсовая, вовремя не сданные зачёты и… реальный шанс остаться на дополнительную сессию.
А тут ещё и с квартирой проблемы…
Как известно, снять квартиру или комнату подешевле – это мечта всех студентов, и я – не исключение. Когда жила в Петербурге, постоянно срывала частные объявления, чтобы не переплачивать за услуги риэлторов. И в этот раз я, расстроенная и опечаленная, судорожно просматриваю все сохранённые контакты в моём телефоне.
Удача! В телефонной книге записано: «Комната в Петербурге. Для девушки». Интересный контакт, и даже я сама не помню, когда и у кого записывала этот номер.
Я поехала сразу смотреть квартиру, в которой сдаётся комната.
Чтобы было не страшно в чужом доме и абсолютно не знакомом мне месте, я взяла с собой двух подруг. Идём. Отыскать адрес удалось не сразу. «Совсем какие-то трущобы!» – подумалось мне. Ну, наконец-то, вот этот дом, указанный в сорванном объявлении! Битый час ищем! Десять минут, и мы уже поднимаемся в странном качающемся лифте... Я бы назвала этот «лифт» скорее деревянным корытом, еду и думаю: «Ужас! Куда меня занесло?..

Последняя квартира в самом тёмном углу по коридору. Идём.
Звонка нет. Ручка двери. Я стучу, потом дёргаю за ручку, она почему-то липкая...
«Заходите, открыто!» – кричит хозяйка квартиры. Передо мной показывается худая, страшная, как смерть, бабуся без зубов, на вид очень древняя…
Вокруг нас что-то липкое...
Я попросилась помыть руки. Зайдя в ванную комнату, увидела на раковине стакан с водой, где лежали челюсти хозяйки. Брр. Зрелище не из приятных.
Во время разговора про аренду свободной комнаты бабуся усаживает меня в старое, нет, я бы даже сказала, старущее скрипучее кресло, наверное, на сотню лет древнее её самой, и куда-то ушла. Видимо, вспомнила про челюсти…
Вокруг всё липкое... Да, жить на сессии в этой рестроспективе даже моего терпения не хватит – подумала я. Вдруг кто-то входит в комнату и в два прыжка оказывается прямо напротив меня в кресле-качалке, на котором двумя минутами ранее сидела беззубая старая женщина.
Я разглядываю его исподлобья, подумав про себя: «Почему старуха ни слова о нём не сказала?» Высокий. Гораздо выше меня. На голову или даже две... Он оборачивается, делает в мою сторону поворот и наклон головы... Улыбается... Но я не вижу его глазниц... Я не вижу его лица... Не вижу его глаз... Всё теряется в этой обворожительной улыбке... Стираются все границы... Комната уходит куда-то на второстепенный план, всё вокруг замедляется... Я хочу встать и идти, но меня не отпускает кресло… Оно держит меня, не давая встать!
Невероятным усилием воли я встаю с кресла. Вокруг меня всё липкое. Всё плывёт. Квартира раскачивается в такт креслу-качалке, на котором начал стремительно раскачиваться этот бесёнок. Я пулей вылетаю из квартиры. Мои подруги! Слава Богу! Мы не договаривались, но они сами решили не уходить, а ждать меня возле лифта.
Лифт... Это «корыто» перевернулось куполом вверх. Я попыталась задеть его и повернуть в исходное положение. Покачнувшись, чуть ли не упала с размаху вниз, потеряв равновесие. Но твёрдая рука Светы меня вовремя удержала...
Внутри себя ощущаю увеличивающийся, нарастающий ужас. Я понимаю, что надвигается опасность. Всё вокруг нас становится липкой гущей.
Боковым зрением вижу, как вторая подруга Алина (ох, уж эта любительница чёрных кошек) превращается в чёрную кошку с белым сердечком на хвосте) прыгает вверх на купол этого корыта и, вцепившись своими когтями, переворачивает его! Мы можем сесть в «лифт» и уехать все вместе с последнего этажа этого злополучного дома.
Мы спасены! Выйдя на улицу из липкого подъезда, благодарю подруг и спрашиваю: «Алин, а где ты купила такую красивую татушку на хвост своей чёрной кошке?»


Дмитрий САРВИН

Режиссер, художник-постановщик, актер, писатель. Родился в 1975 году в городе Тула. Закончил Санкт-Петербургскую Государственную Академию Театрального Искусства: Мастерская профессора И. А. Богданова. Специальность – режиссура.
Режиссер-постановщик, художник-постановщик музыкального спектакля «Мертвые души» по одноименному произведению Н.В. Гоголя. (Театр «Камерная сцена», Москва). Спектакль получил Гран-при на международном ХХIV молодежном театральном фестивале «Русская классика» 2019 год в Москве. Произведения опубликованы в сборнике «Писатели детям», в журнале «Проза и публицистика», в сборнике «Гражданам детям», журнале «Страна Озарение» в сборнике «Страшные сказки». Победитель в литературном конкурсе «Байки из логова» и «Новые истории про Вини Пуха» Дарвинский музей (2019 г.) Номинант на Литературную премию «Ясная Поляна» (Литературный журнал «Союз писателей» №1).
ЧУДЬ

Ангел был старым. Он сидел за деревянным столом и внимательно читал какой-то документ на желтой пергаментной бумаге. Из обрямканных прорезей его белой робы торчали изрядно поизносившиеся крылья. Иногда в задумчивости он раскрывал их, словно намереваясь взлететь, а потом вновь складывал, роняя на клубящийся белыми облачками пол, мелкие пёрышки. Его седые всклокоченные брови, похожие на щетину зубной щетки, прикрывали светло-голубые глаза. Щеки печально обвисли, словно их расстроил пористо-понурый нос. Бесцветные губы беззвучно шевелились, складывая буквы в слова. Дочитав, Ангел убрал пергамент и, не поднимая головы, спросил ожидающего возле стола Курочкина:
– Вы временно воплощаться?
Александр Петрович замялся, покрутил головой, словно ища поддержки, и, не найдя её, признался:
– Я тут всего сорок дней и ещё не все понимаю, но как мне сказали, я могу навестить своих...
– Можете. Правила посещения такие: мы на небольшое время воплощаем вас в мире живых. В этот период вы вольны передвигаться в любом направлении. Вы можете свободно общаться с людьми, НО только с теми, кого вы не знали при жизни. Вам строжайше запрещено контактировать с родными и близкими, оставлять послания и разглашать таинство. Если вы приблизитесь к кому-то, кого вы знали, ближе чем на тридцать метров, то у вас начнётся приступ амнезии. Приступ будет продолжаться, пока вы не выйдете из зоны сближения. Это делается с целью неразглашения. Вы меня понимаете?
– Конечно...
– Так вот, вы можете издали наблюдать за своими родными и близкими, не вступая в контакт. Любая попытка к общению с ними введёт вас в предупредительный транс, который будет длиться три с половиной минуты. Если же по истечении этого времени вы продолжите попытку общения или передачу информации, то мы будем вынуждены в полутораминутный срок доставить вас обратно. Это понятно?
– Мне можно только смотреть издалека, не вступая в контакт с теми, кто знал меня при жизни?
– Абсолютно верно.
Глаза Ангела потеплели, становясь из светло-голубых, карими, а щетки бровей радостно поползли наверх.
– Мне приятно, что вы с первого раза уяснили правила.
– Все просто: можно смотреть, но издалека. Можно общаться с другими, но при этом не разглашая таинства.
Ангел улыбнулся.
– С вами, Александр Петрович, приятно иметь дело. Вам как новичку положены три дня, но, так как сейчас Рождество, я дам вам пятнадцать.
– Пятнадцать дней?
– Да. Только вам нужно будет передать посылку одному человечку.
– Хорошо, я не против.
– В таком случае прочтите правила, которые я вам сейчас огласил и, если согласны со всеми пунктами, погладьте вот эту рыбу.
На столе появилась большая рыба. Ангел протянул Курочкину желтоватый лист пергамента. Александр Петрович взял документ, пробежался глазами по светящимся строчкам, кивнул и погладил мокрую рыбу.

– Пристегните ремни!
– Что? – сказал Александр Петрович, удивленно крутя головой. Он был в самолете, а над ним склонилась дежурно улыбающаяся стюардесса.
– Мы идём на посадку, пристегните ремни.
Курочкин нащупал рукой холодную пряжку ремня безопасности, подтянул другой конец с железным ушком и, щёлкнув запирающим устройством, радостно осознал, что он снова жив.
Как только Курочкин прошёл телескопический трап, соединяющий самолёт со зданием аэропорта, он сразу бросился в мужской туалет. Ему не терпелось посмотреть, как же он теперь выглядит.
Он себе не понравился. Из зеркальной поверхности на него смотрел рябой парень, лет тридцати – тридцати трех, с всклокоченными рыжими волосами, пухлыми губами и вздернутым носом.
– Хотя бы молодой... – пробурчал Курочкин и, открыв кран, стал приглаживать мокрой рукой свою буйную шевелюру. В этот момент динамик, висящий возле входной двери, пропиликал веселенькую мелодию и безразличный женский голос объявил:
– Александр Петрович Курочкин, забывший свою ручную кладь в самолете, срочно подойдите к стойке Lost&Found. Повторяю...
– Твою ж дивизию!
И Курочкин с наполовину примоченными волосами выскочил из туалета.
– Добрый день, Александр Петрович! – сказал невысокий лысоватый мужичок, протягивая Курочкину руку. Он был одет в серое демисезонное пальто потасканного вида, а его худая шея была замотана рыжим шарфом крупной вязки. Желтоватые замшевые ботинки, надетые на босу ногу, завершали картину.
– А вы собственно кто? – удивленно глядя на странного гражданина спросил Курочкин, поднимая свою сумку повыше, чтоб уберечь её от ударов о чужие чемоданы.
– Давайте отойдём в сторонку, и я вам все объясню. А то ведь сшибут и фамилии не спросят! – сказал мужичок и обаятельно улыбнулся. Они отошли в сторону. – Меня зовут дядя Митя! Я ваш, если можно так сказать, туроператор. – И он забавно хихикнул, радуясь своей же шутке.
– А почему меня наверху никто не предупредил, что здесь меня встретят? – спросил Курочкин, внимательно оглядываясь по сторонам.
– В главном офисе, что ли?
– Где? – не понимая переспросил Курочкин.
– В раю!
– Да...
– Эта устаревшая оккультная аббревиатура. Рай он ведь ни вверху и ни внизу, как собственно и ад...
– Такси не желаете? – неожиданно вклинился в разговор бородатый мужик с бейджиком таксиста, который болтался у него на шее.
– Спасибо, не надо! – ответил Курочкин, глядя на розовый шнурок, на котором висел бейдж.
– А то смотрите, у меня дешевле, чем в приложении...
– Нет, спасибо! – повторил Курочкин.
И бородач направился к молодой парочке с большим желтым чемоданом.
– Вы, Александр Петрович, не переживайте, я вам только в помощь! А то дров по незнанию наломаете...
– Простите, вас зовут, дядя Фёдор?
– Дядя Митя! – и он радостно протянул Курочкину руку. На этот раз Курочкин крепко пожал её и официально представился:
– Александр Петрович Курочкин!
– Очень приятно!
Митя обаятельно улыбнулся, вытащил из кармана пальто серую кепку, нахлобучил её на голову и, показав рукой в сторону парковки, сказал:
– Пойдёмте, у меня здесь недалеко машина. Пока едем до города, я введу вас в курс дела. И ещё предложение – давай на ты?
Курочкин кивнул и последовав за Митей почему-то нерешительно сказал:
– Давайте...

По дороге к городу, крутя «баранку» старенького «Логана», Митяй взахлёб рассказывал о себе:
– Поначалу я работал артистом, причём очень даже неплохим. Играл в самых крутых мюзиклах. «Бал вампиров» может слышал?
– Что-то такое слышал. Но это же было давно...
– Да, этот мюзикл гремел в Питере в семнадцатом году.
– Что? В семнадцатом?!
– Да. В две тысячи семнадцатом году. Именно тогда у меня была бешеная популярность. Девочки-поклонницы, мальчики-фанаты, пьянки, гулянки... В общем, ушёл я из семьи, бросил жену с двумя детьми и стал жить с моделью. Она «фешн-мод» показывала, потом закрутил со стриптизершей... вот она-то меня и подсадила на наркоту! Я стал хуже работать, сцена не приносила мне прежнего удовольствия. В хорошие проекты меня перестали брать, сразу начались напряги с деньгами. И я, как утопающий, стал хватался за все халтуры подряд. Кого я только не играл... Каких-то собак, крыс, телепузиков, однажды даже был задницей коня!.. Но все заработанные мной деньги сразу съедались прожорливыми лангольерами... Помнишь этих зубоглотых существ у Стивена Кинга?
– Это которые съедали прошлое?
– Они самые! Я так теперь наркотики называю. Эти лангольеры съели не только мое прошлое, они ещё и зажевали мое будущее. Сначала работу, потом мою любовь, а потом и мои мозги. Я опустился на самое дно... стал принимать всякую дешёвую дрянь, чтобы заглушить «ломку» и хоть на секунду забыться в мнимом блаженстве. Так я и попал «на тот свет»! И, если говорить медицинским языком, – в результате передозировки я оказался в «химической коме».
Машина, застонав тормозами, остановилась у светофора.
– И тут самое интересное! Выясняется, что-человек-то я не плохой, но и хорошим, в силу моей наркотической привычки, меня не назовёшь... Выходит, что я – ни рыба и ни мясо! Погоди...
С этими словами Митя открыл дверь и неожиданно выскочил из машины. На «зебре» прямо перед жадно рычащими автомашинами, у переходящей дорогу бабушки разорвался полиэтиленовый пакет. Из него словно цветные мячики, посыпались яблоки. И сразу раскатились по всему пешеходному переходу. Старушка начала суетно собирать упавшие яблоки, но только растеряла остальные. В замешательстве она остановилась, на зная, как ей поступить. Вот тут-то на помощь и пришёл дядя Митя. Он помог собрать краснобоких беглецов, а потом перевёл бабульку через дорогу. Для водителей зажегся зелёный свет и машины поехали дальше, кроме тех машин, что стояли позади Митиного «Логана». Неистово сигналя, они объезжали «Логан», и с раздражением смотрели на водительское место, которое было пусто.

Дядя Митя прибежал обратно только к следующему сигналу светофора, попыхивая как паровоз облачками пара, он впрыгнул в машину. Переводя дух и рычаг коробки передач на первую скорость спросил:
– Яблочко будешь? Бабуля угостила.
«Логан» чихнул белым дымком из выхлопной трубы и шурша колёсами покатил дальше.
– А вы, Дмитрий, молодец! – сказал Курочкин, шумно пожевывая яблоко.
– Да ну, брось! Любой бы на моем месте поступил также. И мы договорились «на ты».
– Да, хорошо... А я вот даже сразу и не сообразил, что делать...
– В смысле?
– Ну, когда увидел, что у бабушки яблоки посыпались из разорванного пакета...
Дядя Митя улыбнулся, глядя на Курочкина в зеркало заднего вида, и сказал:
– Я просто очень давно живу... И, кстати, на чем мы остановились?
– На рыбе и мясе... А долго – это сколько?
– Саня, не торопись, рассказываю все по порядку!
В этот момент у Мити зазвонил сотовый телефон. Чертыхаясь, он с трудом вытащил его из кармана узких джинсов, и сняв трубку, немного раздраженно сказал:
– Что-то важное, а то я за рулем...
За окном машины величественно и гордо проплыл, запорошенный снегом, монумент защитникам Ленинграда с вертикальной стелой в центре архитектурной композиции. Местное население называло её просто – «стамеска».
Митя пропустил поток машин, идущих по главной, и, улучив момент, свернул на Краснопутиловскую улицу. Одной рукой крутя руль, другой ворочая рычагом переключения скоростей, он прижимал смартфон к своему уху плечом, успевая односложно отвечать жужжащему женскому голосу в трубке. Еще один поворот и машина въехала на довольно спокойную в этот час Кубинскую улицу. Митя закончил разговор, бросил трубку на свободное кресло рядом с ним, и, поглядывая на Курочкина в зеркало заднего вида, прокомментировал:
– Я эту тётку называю Завулон! Ей это имечко идеально подходит... На чем мы остановились?
– А куда можно выбросить огрызок? – спросил уже давно интеллигентно мучающийся Курочкин.
– А, пульни его в окно! Да шучу, вот мусорный пакетик.
– Спасибо, мы остановились на «рыбе и мясе»...
– Точно! Значит так, на нашем сленге «рыбой» называют тех, кто служит силам света, а «мясом» тех, кто на стороне тьмы. Так вот я не подходил по параметрам ни к тем или другим. И тогда меня оставили здесь – на шестом лимбе. Тело у меня умерло, а душа была помещена в точно такую же телесную оболочку. Иными словами, они сотворили мой клон. Новое тело не стареет и не умирает, но за этот дар, как ты понимаешь, нужно платить. Я стал Медиатором... Слово за слово, а вот мы и приехали!
Машина въехала во двор, и удачно заняв на маленькой парковочке свободное место, устало затихла. Дядя Митя отстегнул ремень безопасности, вытащил ключ из замка зажигания и открыл дверь, собираясь выходить.
– Не уходите! Дядя Митя! Подождите!..
– Александр Петрович, что-то случилось? – спросил Митя, садясь обратно в машину.
– Что такое или кто такой Медиатор?
– Ты меня напугал, я думал случилось чего...
Митя снял кепку, растрепал рукой смешной пушок на голове, немного подумал и, надев кепку обратно на голову, продолжил:
– Медиатор... это такое третье нейтральное, независимое лицо... можно ещё сказать – посредник или примиритель, помогающий сторонам разрешить имеющийся конфликт, спор. Я посредник между тремя лимбами или, можно сказать, кругами. Но, при этом, я не могу быть полностью ни там, ни там и ни там...
– Митя, ты говоришь о кругах ада?
– Так, Санек, я смотрю ты совсем зеленый... Пошли ко мне домой, я тебе за чашечкой чая все расскажу. У меня и печеньки есть. Да, кстати, ты какой чай любишь?..
Дядя Митя жил в самой обычной пятиэтажке. На пятом этаже в трехкомнатной квартире с печальным видом на ЗСД.
– Вы здесь один живете?
– Не «вы», а «ты»! Мы же договорились!
– Митя, прости, столько всего, я ещё не адаптировался...
– Понимаю, – сказал Митяй, заливая воду в эмалированный чайник. Закрыл кран и поставил чайник на плиту.
– Люблю пить чай по старинке, так чтоб на живом огне, а не на этом электрическом подобии...
– Дядя Митя, так ты один в «трёшке» живешь? – повторил вопрос Курочкин.
– Да. Квартира эта принадлежит светлым, кстати у них явный фетиш на число «три». Мне бы хватило «двушки» за глаза, даже с учетом гостей. Воплощают, как правило, одного и максимум на недельку...
– Мне дали пятнадцать дней.
– Ого, это серьёзное доверие! Видимо важная миссия...
– Да, нет, просто Рождество и еще нужно передать посылку одному человеку.
Митя отодвинул кружевную тюль и, глядя в окно, задумчиво сказал:
– Здесь ничего «так просто не бывает»...
Потом перевёл взгляд на чайник, вскочил и засуетился, ища спички.
– Представляешь, поставил чайник, а газ-то не зажег! Вот голова моя садовая, заболтались...
Митя чиркнул спичкой, повернул вентиль газовой плиты, и огненно-фиолетовая хризантема лизнула лепестками пламени брюхо эмалированного чайника.
– А с женщинами я теперь стал аккуратно общаться. Домой не вожу, встречаемся или на их территории или едем куда-нибудь к морям-океанам. Как говорят у нас на Украине: «Ашыккан – ашка пешкән». Что в переводе означает: тот, кто обжегся на кипятке, потом всю жизнь на молоко дует...
– И давно ты так живёшь, ну, в новом статусе?
Митя поднял голову к потолку, прищурился, считая в уме и сказал:
– Вот уже семь лет, не считая моей прошлой жизни.
– То есть, в сумме это где-то лет сорок?
– Что-то вроде того.
– Это же всего-то ничего...
– Я понимаю. Очень захотелось тогда на фоне благородного поступка придать себе значимости. Я ведь актёр...
– А я-то уж подумал, что ты как Дункан Маклауд, горец!..
И Митя, всплеснув руками, изобразил горца.
– Вах, разрэшитэ прэдставитца, дядя Дункандзе!
Сказав это, Митя так искренне засмеялся, что Курочкин, не удержавшись, расхохотался в ответ. Смеялись долго. Потом, словно сговорившись, одновременно умолкли и, немного помолчав, Александр Петрович спросил:
– А чем сейчас занимаешься?
– Преподаю актерское мастерство у детишек. Тут рядом, на Московской, есть структурное подразделение ГБУ МПЦ «Юность», вот там и подрабатываю, но это просто как хобби. Основная работа, конечно, в РОМе.
– Прости, где?
– РОМ – Российское Общество Магов.
– Магов?!!
– Магов, колдунов и волшебников. Это они на третьем уровне ангелы, а здесь на шестом – маги...
Чайник призывно засвистел, выпустив струйку белого пара. Курочкин устало прикрыл ладонью глаза.
– Понимаю, – сказал Митя, выключив газ. – Тут сам чёрт ногу сломит!
Взяв со стола цветастую прихватку, он аккуратно снял горячий чайник с плиты.
– Осторожно, у меня кипяток, – сказал Митя, пронося мимо Курочкина чайник.
– Давай попьём чайку, а потом спать. Ведь как говорится: утро вечера мудренее. Курочкин убрал ладонь от лица, посмотрел на Митю и тихо ответил:
– Хорошо...
Горячая струя полилась в заварочный чайник, а дядя Митяй с хулиганской улыбкой начал поднимать и опускать эмалированный чайник с кипятком, создавая характерный звук.
– Я всегда так в детстве делал, как будто кто-то громко писает...
И, немного подождав, прибавил:
– Ну, есть же такое выражение – писаться кипятком...
Но гость не отреагировал, он задумчиво глядел в темнеющее окно. На улице смеркалось, западный скоростной диаметр, похожий на скелет огромной змеи, зажег свои фонари, подсветив наступающий на город мрак.

Курочкин долго не мог заснуть, а потом, забывшись на какое-то время, проснулся в шесть часов утра, долго возился, пытаясь вновь уснуть. В итоге ему это удалось. Пробудился он от липкого и беспокойного сна в одиннадцатом часу, совершенно не понимая, где он и что с ним происходит. Александр Петрович поднялся с кровати и, шурша тапками, сходил в туалет, потом пошёл в ванну и уже там, стоя под струями холодной воды, он так и не понял, как включить колонку, Курочкин восстановил в памяти все события вчерашнего дня.
После бодрящего душа, зайдя на кухню, он обнаружил на столе записку: «Санек! Макароны в холодильнике, чайник на плите, я в МПЦ. Приду вечером. Чмоки-чмоки!»
В углу записки был нарисован смайлик и рядом с запиской лежали ключи от квартиры.
– Утро мудреным не будет! – сказал Курочкин и пошёл одеваться.

Оказавшись один на улице, Александр Петрович никак не мог надышаться ощущением, что он жив!
Все его существо рвалось пойти к своему дому, но он сдержался, понимая, что потом трудно будет справиться с чувствами. И сначала лучше сделать то, что попросил старый Ангел, а именно передать посылку. Курочкин открыл кожаную сумку и вынул небольшую коробку. К коробке был прикреплён стикер с написанным адресом: Улица Гороховая, дом 57, Андрею Зубову. Под этим стикером Курочкин обнаружил ещё два таких же листочка с подробной инструкцией.
Сенная площадь, как всегда, была многолюдной. Александр Петрович осмотрелся по сторонам и зашагал в сторону Гороховой улицы, вспоминая на ходу, что она является средней частью трезубца Нептуна. Трезубец расходился от башни адмиралтейства по системе «трёх лучей» и включал в себя главные магистрали: Невский проспект, Гороховую и Вознесенский проспект.
– Хм, а Петр Первый был не так прост... – сказал Курочкин вслух, восхищаясь дальновидностью и изобретательностью императора.
Вдруг перед Александром Петровичем возникла бородатая физиономия, которая удивленно спросила:
– Что вы сказали?
– Простите, это я не вам! – Курочкин обошёл любопытно-бородатое препятствие в желтом пуховике и ускорил шаг. Но бородач догнал его и со знанием дела начал вещать:
– Значение имени Пётр идёт от древнегреческого имени Петрос, что означает «камень», «твёрдый», надежный...
– Спасибо, очень познавательно...
– Может хотите экскурсию? – не унимался бородач, лицо которого показалось Курочкину очень знакомым.
– Нет, нет, я тороплюсь...
– Может девочками интересуетесь или травкой?
– Нет, спасибо... – сказал Александр Петрович, демонстративно поднимая воротник пальто.
– Экскурсии по рекам и каналам Санкт-Петербурга!
Прямо на ухо Курочкину заорал женский голос, усиленный хрипатым динамиком мегафона.
Эта фраза оглушила Александра Петровича, и он побежал прочь, оставляя далеко позади шумные возгласы предприимчивых людей культурной столицы.

Пробежавшись по Садовой улице до пересечения с Гороховой, Курочкин повернул направо. Остановился и спокойно пошёл по пешеходной дорожке навстречу одностороннему движению автотранспорта. Так шаг за шагом, без каких-либо приключений он добрался до дома под номером 57. Как и было написано в прилагающийся к посылке инструкции, Курочкин увидел арку, наполовину закрытую железной створкой ворот. На ажурной вязи чугунной створки красовался «кирпич», автомобильный знак, говорящий о том, что проезд запрещён. Другая створка была приглашающе раскрыта и не препятствовала проходу. Александр Петрович вошёл в арку, и пройдя её, оказался в обычном питерском дворике. Повернул налево и остановился у парадной двери. Дверь была железная с домофоном, удивляло только полное отсутствие ручки.
Заглянув в шпаргалку-стикер, Курочкин набрал номер на панели домофона. Домофон пикнул, освобождая стальную дверь от магнитных держателей. В приоткрывшуюся щель Курочкин просунул руку и, раскрыв дверь, прошёл внутрь. На обратной стороне ручка была. Александр Петрович улыбнулся, вспомнив мультфильм, где герои, войдя в комнату, закрыли за собой дверь и не смогли потом выйти, так как на обратной её стороне не было ручки...
Так в своих мыслях Курочкин прошёл небольшой коридор, повернул налево и...
И остолбенел: пред ним была РОТОНДА! Прожив всю жизнь и умерев в Питере, он никогда не слышал об этом историческом здании, внутри которого скрывалось такое архитектурное чудо.
Шесть величественных мраморных колон уходили ввысь, поддерживая площадку верхнего этажа. Между ними расстилалось круглое пространство с большой железной крышкой колодезного люка. Далее начиналась металлическая винтовая лестница, которая сразу же раздваивалась на две стороны, словно змеиный язык.
Рассматривая с интересом ротонду, Курочкин начал подниматься по железным ступеням наверх, размышляя на ходу.
– С точки зрения архитектуры, ротонда это всего лишь подъезд дома, но зачем он здесь нужен? Ага, две винтовых лестницы, закрученные, одна по ходу Солнца, а другая против часовой стрелки явно намекают на некий масонский ритуал. А возможно, это отголосок древних знаний арийской цивилизации. Лестница, что ведёт к жилым квартирам и поворачивает направо – символ жизни, а та, что повёрнута против хода Солнца – лестница, ведущая в никуда, скорее всего, символ смерти...
Бормоча это, Курочкин остановился на развилке. Лестница, уходящая налево, вела в никуда. Просто так, в никуда – начинаясь от прямого марша первого этажа, она доходила до уровня несуществующего второго этажа и просто заканчивалась, упираясь в глухую стену. Александр Петрович достал из кармана стикер и прочитал очередное ценное указание, накарябанное мелким почерком: «Подняться по винтовой лестнице на третий этаж, держась правой стороны. Постучать в квартиру номер три».
– Хм, на первом этаже нет квартир, второго этажа вообще нет, на третьем этаже всего три квартиры! У них явный фетиш к числу «три»! Так, что дальше... «Перед тем как постучать в квартиру с номером 3, ОБЯЗАТЕЛЬНО покормите кошку! Корм лежит в пакетике рядом с посылкой. Посылку передать Андрею Зубову лично в руки».
Курочкин порылся в сумке, извлёк целлофановый пакетик с приклеенными стикером «Корм для Кошки». Огляделся по сторонам и пошёл искать кошку. Долго искать не пришлось, как только он спустился на один лестничный марш вниз, сразу увидел искомое. Это была самая обычная дворовая кошка, которых называют «серушками» за их серенький окрас и за умение гадить где попало. Она стояла на лестнице, ведущей в тупик и громко мурчала.
– Привет, – сказал Курочкин, обращаясь к стражу ротонды, – а я тебе вкусняшку принёс.
Он надорвал целлофановый пакетик и, подойдя к кошке, положил корм к её ногам. Та с достоинством понюхала корм и, приняв приношение, начала громко грызть сухие галеты.
– Я здесь по делу. У меня посылка для Алексея Зубова, ты не против, если я её вручу адресату?
Кошка тут же перестала есть, подняла голову с интересом посмотрев на Курочкина. Один глаз у неё был жёлтым, а другой синим. Минуту они играли в гляделки. Потом Кошка подмигнула Курочкину жёлтым глазом и продолжила есть. Александр Петрович погладил серенькую спинку, поднялся и пошёл обратно наверх.
Он дошел до благопристойной двери под цифрой 3, вытащил из сумки коробочку, подумал и постучал трижды. Ничего не произошло. Он постучал ещё раз. Тот же результат. Тогда Александр Петрович решил сделать контрольный. Громко и дробно поколотил в дверь и уже собрался уходить, как за дверью что-то зашуршало и старческий голос спросил:
– Кто та-а-а-м?
– Здравствуйте, я принёс посылку для Андрея Зубова.
– Что-а-а-а?!
Курочкин набрал побольше воздуха в легкие и как можно громче произнёс:
– У меня для вас посылка!
– Посылка?
– Да, посылка из рая! – теряя терпение выкрикнул Курочкин.
За дверью зашуршали, трижды щелкнул замок, и благопристойная дверь отворилась. На пороге стояла сухонькая ухоженная старушка, одетая в платье начала девятнадцатого века.
– Андрюша, иди сюда, Рая прислала нам посылку! Милости просим, молодой человек, прошу.
И с этими словами старушка впустила Курочкин в квартиру.
– Проходите, вот сюда.
Старушка привела Александра Петровича в большую комнату с камином.
– Андрюша, иди же сюда, не заставляй нашего гостя ждать целую вечность.
В коридоре зашаркали тапки и на пороге гостиной возник сам Андрей Зубов. Он, как и старушка, был преклонного возраста. На нем была рубаха с накрахмаленным воротом, атласная жилетка с цепочкой и брюки. Все строго по моде девятнадцатого века. Седые волосы были зачёсаны назад, мутно-голубые глаза смотрели на Александра Петровича с любопытством и недоверием. Он пригладил свою козлиную бородку, улыбнулся редкими прокуренными зубами и подал Курочкину руку. На его бледной, старческой руке ярко блеснул перстень с алым рубином.
– Чем обязан?
– Собственно говоря, вот по этому поводу.
Александр Петрович, отпустив руку Зубова, вручил ему небольшую коробку. Тот взял её, близоруко покрутил возле своего носа и, не найдя на ней опознавательных знаков, открыл картонную крышечку. Запустил внутрь руку и изъял золотое яйцо. Секунду ничего не происходило. А затем крик старухи разорвал тишину в который мерно плавал тикающий звук напольных часов.
– Андрюша! Это дары смерти, брось, брось!!!
Зубов начал истерично трясти рукой, пытаясь освободиться от смертельного дара. Но золотое яйцо словно прилипло к его руке. Тогда Зубов со всего маху саданул им об круглый дубовый стол, потом также неистово ударил об пол.
– Не хочу опять умирать! Не хочу! Это очень б-о-о-о-льно! Старуха прыгнула к воющему Зубову и попыталась оторвать золотое яйцо от руки мужа, ей это удалось, но теперь оно намертво прилипло к её руке.

Курочкин попятился. Прыть, с какой старики пытались избавится от яйца была отнюдь не старческой.
Зубов бросился к шкафу, потянул цепочку на своём жилете, извлекая из кармашка для часов, небольшой ключик. И пока старуха билась с золотым яйцом, он отпер секретер и вытащил стальную шкатулку. Приложил перстень с рубином к вензельной крышке дождался щелчка и резко распахнул её.
Яркая вспышка, клубы дыма, огонь и запах серы.
Курочкин, закрывшись рукой, сделал шаг назад, споткнулся о диван и упал в его кожаные объятия.
Из дыма и пламени возник человек в сером пальто с пелериной и чёрным боливаром на голове. Он мгновенно оценил обстановку и хлестким движением выбросил руку в направлении золотого яйца. В воздухе со свистом мелькнуло что-то розовое. Громкий щелчок. И выбитое из рук старухи золотое яйцо, описав в воздухе дугу, грохнулось на пол.
Секунду оно лежало неподвижно, а потом абсолютно бесшумно разлетелось на тысячу золотых осколков. Осколки взмыли вверх и, звеня, повисли в воздухе.
В этот же самый миг красногрудый снегирь с разлету ударился о стекло единственного коридорного окна, оставляя на нем кровавую паутину трещин. Круговые перила третьего этажа с ноющим звуком начали раскачиваться, роняя куски деревянных поручней вниз. Эти ошмётки посыпались на чугунный блин колодезного люка, который выгнулся словно его что-то распирало изнутри. Люк мелко задребезжал и с оглушительным треском раскололся. Образовав в центре каменного круга, обрамлённого по краям шестью мраморными колоннами, отверстие в виде пентаграммы.
Пентаграмма появилась на том самом месте, где брала начало стволовая штольня. По грязной гортани штольни с шипением и стоном начала подниматься наверх бурлящая масса из костей, мяса и крови.
Хлопнула дверь парадной, и кто-то, грохоча сапогами, по железным ступеням, побежал наверх.
Звенящие осколки разбитого яйца золотым водопадом тут же осыпались на пол. И вместе с ними с сухим шелестом посыпалась краска со стен, открывая светящиеся рунические символы. В пустых нишах третьего этажа, из образовавшихся щелей, потекла ртуть смешенная с золотом, амальгамная смесь начала застывать превращаясь в темные колодца зеркал.
Шкатулка с лязгом захлопнулась, втянув в себя серого человека в чёрном боливаре.
По всему зданию пробежала дрожь, и неведомая сила, распахнув все двери и дверцы, стала выкидывать на пол одежду, книги и фарфоровую посуду. В напольных часах, не выдержав бешеного вращения стрелок, лопнула пружина и часы, протяжно застонав, остановились. Безумный хаос, творящийся вокруг, словно повинуясь их последней воле неожиданно замер...
В гостиную тяжело дыша, вбежал странный человек в длиннополой рясе.
– Григорий Ефимович, миленький, выручай, – выкрикнула старуха, увидев его на пороге гостиной.
– Что здесь творится?! – спросил он, с трудом переводя дыхание.
Старуха выбросила по направлению Курочкина свой корявый палец с длинным ногтем и прошипела:
– Он принёс дары смерти!
Курочкин открыл было рот, чтобы сказать хоть какие-то слова в своё оправдание, но похожий на дьячка человек перебил его.
– На первом этаже открылся портал... и если откроется зеркальный и верхний...
– Григорий Ефимович, что делать?! – по бабьи заскулил Зубов.
– Жертву нужно принести, иначе здесь все «схлопнется»!
И Григорий Ефимович недвусмысленно посмотрел на Курочкина. Тот понял, что влип «по самые не балуйся» и это понимание придало ему сил. Курочкин резко вскочил с дивана, опрокинул дубовый стол на Зубова, оттолкнул в сторону старуху и нанёс растопыренной пятерней левой руки удар в осклабившееся лицо дьячка. Тот отшатнулся, тряхнул головой и с маниакальным азартом двинулся на Курочкина.
– Мидгард-Азм-Ом-Тэн ли гарзЭн! – прошептал Григорий и в руках у него необъяснимым образом появился топор.
– А-а-а-а! Сука рыжая! Ногу мне столом прищемил! – заверещал придавленный Зубов.
– Не ной, сейчас мы его...
Курочкин воспользовался тем, что дьячок отвлекся на крик хозяина дома, подхватил с пола шкатулку. И как оказалось очень вовремя. Григорий взмахнул топором и со всего размаха рубанул по непрошеному гостю. Лезвие ударило по железному корпусу шкатулки, которой Курочкин в последний момент успел закрыть свою голову. Топор отскочил от препятствия, а Курочкин не дожидаясь пока противник сообразит, что случилось, со всего размаха нанёс каратэшный удар «маваши гери» прямо в изумленное лицо дьячка. Тот отлетел в сторону, ударился о дверной косяк, уронил топор и повалился на пол.
– Ах, ты плесень, ты заскорузлая! Накипь ты гальюнная! Да я тебя! – заорал Зубов и, прихрамывая, выскочил из-за стола, бросаясь на Курочкина. Александр Петрович резко присел выставив острый локоть.
– Блямба-кукарямба! – сдавлено пропищал хозяин дома, налетев причинным местом на локоть Курочкина. И согнувшись пополам, уткнулся головой в персидский ковёр. Александр Петрович поднялся и осмотрелся по сторонам. Старуха куда-то успела уползти. Зубов жалобно скулил, размазывая слюни по ковру. Странный человек в рясе лежал там же, без признаков жизни. Курочкин подошёл к нему и ударом ноги отправил топор под диван. Ещё раз окинул разгромленную гостиную взглядом и двинулся прочь. Похрустывая золотой скорлупой и перешагивая через груду упавших вещей, Александр Петрович торопливо уходил из беспокойной квартиры.
– Стоять, воплощённый!
Этот возглас остановил Курочкина на пороге, в тот самый момент, когда он открыл входную дверь. Александр Петрович повернулся и увидел старуху, она была абсолютно голой, седые волосы на её голове наэлектризованно стояли дыбом, глаза были подернуты синюшными бельмами, а в руках её был револьвер. Попятившись, Курочкин перешагнул порог, и начал медленно отступать в сторону коридора. Револьвер вороненым глазом неприятно уставился на Курочкина. Алые губы ведьмы, измазанные то ли помадой, то ли кровью произнесли:
– Руки вверх!
Курочкин продолжая медленно отступать, поднял руки вверх. Ведьма пошла за ним. В одной руке Александр Петрович все ещё держал шкатулку.
– А ну-ка, положи шкатулку!
В этот момент Курочкин упёрся спиной в коридорные перила.
– Хорошо, я её не собирался брать, это вышло рефлекторно. Я ей защищался. Поймите правильно, мне велели всего лишь передать посылку...
В зеркалах, образовавшихся в коридорных нишах, началось какое-то движение. Из штольни вырвался язык пламени, а потолок ротонды завращался, как будто бы кто-то стал его отвинчивать.
– Агра-к-хаш! – прошептала ведьма из её глаз потекли кровавые слезы. Курочкин взглянул вверх и обомлел: из разверзшегося потолка спускался высокий человек. Голова ЭТОГО человека была непропорционально маленькой и абсолютно лысой. Из рукавов камзола, расшитого золотом, торчали большие кисти рук с длинными подвижными пальцами. Купол ротонды мялся и гофрировался, становясь ступенями, которые спирально закручиваясь соединялись с железными ступенями ротонды. Нарушая все законы гравитации ЭТОТ человек спускался вниз головой по винтовой лестнице идущей наверх. ОН взглянул на ведьму, и её топорщащееся во все стороны волосы вспыхнули, как сухая трава. От боли она закричала и выстрелила.
Пуля попала в грудь Курочкина. Он пошатнулся и, теряя равновесие, попытался схватиться за сломанные перила, но не удержавшись полетел вниз.
Ведьма, объятая пламенем и источая запах горелых волос, с криком бросилась в квартиру. Споткнулась о порог и упала на пол. Её голова, словно пылающий факел, подожгла валяющиеся в беспорядке книги. Ноги Александра Петровича были подняты вверх, голова опущена к низу, но он никуда не двигался, просто висел в воздухе.
А с потолка медленно спускался ЭТОТ человек. Курочкин смотрел на него и ему казалось, что он вот-вот вспомнит его имя. Идущий головой вниз поравнялся с Александром Петровичем и остановился. Его глаза смотрели в душу Курочкина, в самую затаенную её часть, куда ещё ни разу не проникал луч света...
Железная шкатулка с вензельной крышкой, которую все ещё держал Курочкин, выпала и устремилась вниз. Она угодила прямо в пылающее жерло пентаграммы. Кровавое пламя радостно вспыхнуло, обдав бурыми брызгами шесть мраморных колон. Утроба зычно заурчала, переваривая шкатулку...
Курочкин услышал голос, который что-то нашептывал. Прислушавшись, Александр Петрович понял, что это его собственный голос. Словно он стоял у самого себя за спиной и шептал, шептал, шептал...

– ... угрюмый бог, ужасный и бесстрастный,
Что шепчет: «Вспомни все!» и нам перстом грозит, –
И вот, как стрелы – цель, рой Горестей пронзит
Дрожащим острием своим тебя, несчастный!..

Курочкин висел в воздухе, раскинув в стороны руки, а кровавое пятно растекалось по его белой футболке с надписью «Who W bust?». Он был недвижим, лишь его губы беззвучно шевелились...

- ... как в глубину кулис – волшебное виденье,
Вдруг Радость светлая умчится вдаль, и вот
За мигом новый миг безжалостно пожрет
Все данные тебе судьбою наслажденья!
Три тысячи шестьсот секунд, все ежечасно:
«Все вспомни!» шепчут мне, как насекомых рой;
Вдруг Настоящее жужжит передо мной:
«Я – прошлое твое; я жизнь сосу, несчастный!» ...

Алая струйка сбежала по правой руке Курочкина и тягучей длинной каплей стала ниспадать вниз...

– ... все языки теперь гремят в моей гортани:
«Remember, еstо memоr» говорят;
О, бойся пропустить минут летящих ряд,
С них не собрав, как с руд, всей золотой их дани!..

Огонь в квартире под номером 3 начал набирать силу, пожирая книги, одежду и все, что могло утолить его ненасытный голод. Из-за зеркальной поверхности выскочили четыре темных фигуры и остановились в нерешительности возле полукруглых перил третьего этажа, увидев ЭТОГО человека и распростертое тело, висящее в воздухе рядом с ним.
Темная фигура из зазеркалья, стоявшая ближе к перилам выхватила что-то наподобие круглой пудреницы с зеркальцем и направив её на антипода, выпустила пучок яркого света. Другие повторили его манёвр и ещё три ярких луча ударили в сошедшего с потолка.

– О, вспомни: с Временем тягаться бесполезно;
Оно – играющий без промаха игрок.
Ночная тень растет, и убывает срок
В часах иссяк песок, и вечно алчет бездна.
Вот вот – ударит час, когда воскликнут грозно...

Антипод беззвучно открыл рот, и фигуры в темных одеждах стали таять, словно восковые свечи. Один из них страшно закричал, срывая темную маску со своего лица. Мгновение, и глубокие морщины избороздили его молодое лицо, еще мгновение и он, шамкая беззубым ртом, пускает мутную нить слюны...

– ... с тобой презренная супруга, Чистота,
Рок и Раскаянье (последняя мечта!):
«Погибнет жалкий трус? О, поздно, слишком поздно!»

Сошедший вытянул свою руку, и его длинные трепетные пальцы потянулись к руке Курочкина, по которой сочилась кровь.
– Ты принёс смерть, теперь принеси жизнь...
Худым пальцем ОН коснулся окровавленной руки Курочкина. Другая ЕГО рука потянулась к полу и огненный желудок штольни не заставил себя долго ждать. Ребристая глотка, отрыгнула душу, которая долгие годы томилась в заточении в стальной шкатулке. И теперь душа, обретя свободу, рванулась вверх. Непомерно длинные пальцы ловко сжались, ухватив бестелесную сущность...
Зеркала лопнули, разбрасывая во все стороны блестящие лезвия осколков. Они впились в тело Курочкина, заставив его кричать и корчиться от боли. Жаркое пламя вырвалось из квартиры под номером 3, сжигая дотла оплывшие фигуры, пришедших из зазеркального мира. Старик объятый пламенем, вопил, неистово катаясь по кафельному полу. Огненный вихрь в чреве ротонды начал набирать обороты, превращаясь в черное веретено.
Это веретено стало расширяться, расти, превращаясь в зрачок, окаймлённый желтой радужкой… а затем кошка сморгнула.
... Полумрак ротонды, открытая дверь парадной и уходящий в зимнюю белизну силуэт сошедшего с ума старика.
Дальше – тишина...

– Почему этот парк называется «Сад 9-го января»?
– Потому, что он сад!
– Логично...
Человек в сером пальто положил рядом с собой боливар, поправил брючину и повторил:
– Логично.
Курочкин поглядел на его длинный нос, на чёрные зализанные волосы, вздохнул и сказал:
– На этом месте где мы сейчас сидим – 9 января 1905 года рабочие Нарвской заставы двинулись с петицией к Зимнему дворцу.
– И откуда ты все это знаешь? – спросил длинноносый, смахивая упавшие на боливар снежинки.
– Да потому-то я здесь живу... ну в смысле жил... Подожди, а ты то почему не знаешь историю?
– Потому что это не моя история, эта история твоего лимба...
– Логично... – повторил Курочкин недавнюю фразу длинноносого. Потом они помолчали, глядя на играющих на площадке детей.
– Скажи, ты-то хоть понимаешь, что произошло?!
Бывший раб шкатулки поежился, посмотрел по сторонам и сказал:
– Мир вывихнул сустав!
– Что?
– Золотое яйцо, которое тебе велели передать, спровоцировало этот «вывих». А нам с тобой придется теперь это все разгребать...
Курочкин встал, нервно походил возле скамейки и сел обратно.
– Почему я?
– Отличный вопрос! А почему я? – парировал носатый, глядя близко посаженными глазками на Курочкина.
– Ну ты же, типа, какой-то джин...
– Какой ещё джин?! Я Трикстер.
– Кто?
– Трикстер!
– Кто?
– Потом объясню. Вот смотри, с одной стороны, ты освободил меня из шкатулки, а с другой теперь я заточен в твоём теле. Мы некий симбиоз, где один не может существовать без другого. Я словно затыкаю пулевое отверстие, что было у тебя в груди, а ты даёшь мне пристанище в виде своего тела.
– Что я должен делать и как мне вправлять этот мировой сустав?...
– О! Смотри, вон твои идут.
Александр Петрович повернулся и сердце его бешено заколотилось. Его старшая дочь и маленькая внучка вышли погулять...
– Курочкин, – окликнул носатый Александра Петровича, – ты теперь нечто иное, можешь идти и даже пообщаться, блока на таинство у тебя нет. Только смотри, не перепугай их! Помни, внешне ты другой человек...

Александр Петрович сделал шаг к своей семье, остановился и почему-то шепотом сказал:
– Я аккуратно...
И на негнущихся ногах пошёл им навстречу.
– Ага, будешь носиться теперь с ними, как курица с яйцом...
Сказав это, носатый трикстер хихикнул и исчез.


Николай ШОЛАСТЕР

Родился в 1955 году в г. Армавир. С 1960 года живет в подмосковной Коломне. В 1972 году окончил среднюю школу и поступил в педагогический институт, который окончил в 1976 году. Но учителем работал не долго, вскоре начал искать себя в других профессиях, что, наконец, в 1993 году, привело к профессии монтера пути на железной дороге. Но на протяжении всей жизни, тяготея к творчеству, постоянно предпринимал попытки продвинуться в этом направлении. Играл на гитаре и сочинял музыку, конечно, не профессионально, но с завидным упорством.
В 2014 году освободившись от занимаемой должности, в связи с уходом на пенсию, решил удовлетворить, давно терзавший душу творческий «зуд» и покусился на написание рассказов.
ТОЧКА ПЕРЕСЕЧЕНИЯ

Глава 1. Ночное происшествие.


Все плохое случается ночью – вру, бывает и днем. Хотя оно, плохое, само выбирает, когда ему быть, но очень не любит свидетелей, а ночью-то как раз, все свидетели по квартирам сидят, телевизоры смотрят или мирно спят. И на сей раз обстоятельства просто волшебным образом благоприятствовали всем недобрым делам.
Ночь, фонарь, пустырь… аптеки нет! И что тут девушка потеряла, на этом пустыре? Нашла время и место дорогу сокращать! Да и я не лучше – зачем-то попёрся через эту помойку! Ну, потерял бы минут пять! И как только я свернул с нормальной дороги, я тотчас оказался в зоне боевых действий, где разгул беспредела уже достиг наивысшей степени мерзости и дело шло к печальной развязке.
– Прошу вас не трогайте меня, я отдам вам и деньги, и цепочку! – девушка тщетно взывала к снисхождению своих обидчиков.
– Вот чудачка, мы уже все это получили, остался сущий пустячок! Вот как ты относишься к приятной беседе, цыпа?
Девушка зарыдала, поняв безысходность ситуации, чем явно порадовала всю компанию. Но тут в свете одинокого недобитого фонаря появился я, весь в очках и клетчатом пиджаке.
– А это что еще за фуфел? – послышался комментарий к моему появлению. И сразу посыпались вопросы:
– Откуда ты такой очкастый нарисовался?
– А что у тебя там в карманах?
– А не оборзел ли ты гулять по тёмным закоулкам?
Ну, и тому подобное.
Дрожащим голосом я робко попытался намекнуть на их некорректное поведение:
– Что вы тут вытворяете? Это же гнусно! Такое поведение совершенно не достойно человека!
– Ах, простите, ваше благородие, добрый лыцарь Дон Сирот!
– Во-первых, Ланселот, а во-вторых, я никакой не рыцарь, а нормальный человек!
– Человек, пацаны! Настоящий! Гордо звучащий! Ну, вот мы сейчас и послушаем, как ты звучишь в натуре!
Девушка, воспользовавшись тем, что их внимание переключилось на меня, убежала, а я все ругал себя, какой черт меня дернул сократить дорогу. Неужели я так устал, что эта заросшая дремучая помойка уже не внушала мне никаких опасений?
Мои философские рассуждения были прерваны сильным ударом в живот. Он ворвался в мое слабое тело и прошелся от солнечного сплетения до мозга, пронзив насквозь легкие. Дыхание замерло, мысли слиплись в одну острую боль.
– Откуда такая энергия? – подумал я. – Будто этот ублюдок целыми днями в качалке ошивается, а не в пивной!
По инерции мой мозг все еще продолжал свою работу, хотя уже в автоматическом режиме.
– Ты, клоун клетчатый! Ты нам испортил вечер отдыха! – вожак этой банды отморозков пытался строить из себя интеллектуала. – За тобой должок, фраер! Даже и не знаю, сколько тебе сейчас пацаны насчитают!
Дальше я уже совсем плохо соображал. Как будто погрузился в какой-то сон, полный сюрреализма и мистики. Звезды были в небе, они же были и подо мной. Какая-то иная реальность…, совершенно незнакомые голоса и люди. Что-то происходило вокруг меня, но смысла я уже не понимал.

* * *
Утро ласковым теплым лучом коснулось лица, глаза заморгали, тело сладко потянулось и, безмятежно свернувшись калачиком, перевернулось на другой бок. Несколько минут я блаженствовал, впереди был заслуженный отгул за сверхурочную работу в ночную смену!
Вдруг шальная мысль отбросила весь комфорт в сторону, я быстро сел и стал вспоминать вчерашние ночные события. Вспомнил, что была драка, а точнее – избиение слабого интеллигентного очкарика, попавшего под горячую руку отпетым хулиганам. Однако, казалось весьма странным, что я совсем не чувствовал себя избитым.
– Это всего лишь дурной сон, который благополучно растворился в лучах утреннего света, – подумал я с надеждой и, зевая, подошел к зеркалу.
Все со мной было нормально, кроме шрама неправильной формы на левой стороне живота. Причем он был давно заживший и совсем не вызывал неприятных ощущений. Справа красовался шрам от аппендицита, давно мне знакомый, но этот… Я тщательно обследовал все свое тело, больше никаких шрамов и повреждений не было.
– Но если драка была вчера, почему нет следов и боли? Если это сон, то откуда шрам? Мистика какая-то, – недоумевал я и терялся в догадках.
Попытался вспомнить сон, или то, что казалось сном. Ну а как часто нам удается вспомнить и осмыслить наши сны? Помню звездное небо, кажется, ясная погода была, потом – то ли в результате падения, то ли от помутнения разума в результате удара, небо оказалось и подо мной тоже. Видно, так меня саданули, что голова закружилась. Потом вдруг стало немного светлее, вместо пустыря какой-то коридор появился, люди незнакомые и странно одетые. Еще помню, кто-то громко кричал: «Эй, берегись!». Мутный сон какой-то – вроде начинаешь вспоминать, и тут же все ускользает.
– Пойду, прогуляюсь. Может, голова проветрится, вот тогда вся муть и уляжется, – резонно рассудил я.
Умылся специально холодной водой, поболтал руками и ногами, чтобы удостовериться в их исправности. Оделся и вышел. Одежда, кстати, была тоже чистая, без признаков потасовки.
А на улице царил мирный летний день, он своим светом и теплом вселял самое позитивное настроение. Возле подъезда сидели бабульки и почему-то шептались, во всяком случае, мне так показалось. Показалось, они шепчутся, даже не открывая рта, возможно, у меня в ушах еще шумело.
– Саш, а ты ночью работал что ли? Вечером-то мы тебя не видели.
– И все-то вы про всех знаете! Да, остался вчера до ночи, попросили.
– А пришел-то когда? Утром?
– Да я и не помню, наверно ночью, темно еще было.
– Вот, а ночью-то у нас приключения были. Девчонку одну на пустыре шпана тормознула, отняли сумочку и цепочку сорвали, но ей удалось убежать, пока эти сволочи мужика одного избивали. А телефон-автомат у нас-то уже неделю не работает, хулиганы раздербанили. Вот она бегом так до отделения и бежала. А когда она на пустырь с нарядом милиции приехала, там уже никого не было. Но сумка ейная и цепочка там валялись, правда, цепочка вся изорвана была, а все вещи и кошелек в сумочке даже не тронуты!
Тетя Галя, как всегда, обладала точной оперативной информацией, а тетя Таня добавила:
– А наш Колян опять в запой ушел. Говорит, ночью НЛО видел! Аккурат над этим клятым пустырем! Да еще говорит, планетян видел… с ружьями!
– Одни неприятности нам от этого пустыря! – Подвела итог тетя Галя.
Я был в полной растерянности – мало ли что приснится человеку. Но как же быть со шрамом? В конце концов, я решил встретиться со своим другом, Алексеем, он медик, он точно скажет, что это за шрам!

* * *
Алексей долго разглядывал мой многострадальный живот, пожимал плечами и хмыкал. Наконец развел руками и сказал:
– Я не знаю, что это за шрам. Скорее всего, от огнестрела, но технология не наша. Может ты когда-нибудь давно за границу ездил, там его заполучил?
– Ты что Леха, какая заграница? Какой огнестрел? Я тебе что, Джеймс Бонд какой-нибудь!
– Сначала я подумал, что ты просто прикалываешься или тебя самого кто-то разыграл, разрисовав тебе живот. Но поверь, это реальный шрам, и он уже давно зажил.
– Тогда что же? Инопланетяне? – горько усмехнулся я. – Я совершенно ничего не помню. Что мне делать-то?
– Да ничего, живи спокойно, как и раньше жил. Тебе-то что? Или скоро медкомиссию проходить? Могу тебя свести с психиатром, он попробует в твоей памяти покопаться.
– Ага! Мне только психушки не хватало для полной радости!
– Нет, нет, все между нами! Частным образом. Он просто введет тебя в состояние гипноза, это иногда помогает вспомнить забытое, скрытое глубоко в подсознании, например, сон. Или негативные воспоминания, вызванные стрессом, которые мозг блокирует. Только стопроцентной гарантии это не даст. Но можно хотя бы попробовать.
– Надо подумать. Может быть, твой совет – продолжать жить спокойно, не докучая никому своими фантазиями, и есть самый разумный вариант. А то попаду в разряд «свидетелей НЛО» и обоснуюсь в «палате номер шесть»!

* * *
Я медленно брел по улицам родного города, поглощенный своими переживаниями. Хотя… постепенно все начало приходить в норму. В конце концов, ничего страшного и не произошло, ну, приснилось – со всеми бывает, а шрам… он не мешает радоваться жизни. Люди шли и улыбались светлому дню и хорошей погоде. Мне даже казалось, что я слышу их мысли, какой-то шорох или шепот сопровождал праздное движение людского потока. Прислушиваясь к нему, я еще больше замедлил шаги и тут же почувствовал возрастающую нервозность за своей спиной. Кто-то, видно, очень спешил и пытался меня обогнать.
– Тащится по самой середине… дороги ему ма…пьянь ка…
Слова были почти неразличимы, это были даже не слова, а лишь обрывки мыслей, которые проносятся в голове всегда быстрее, чем слова. Я отчетливо почувствовал напряжение его мышц, он явно собирался оттолкнуть меня. Я резко посторонился, и он чуть не упал. Бросив рассерженный и одновременно удивленный взгляд на меня, он очень быстро удалился, не имея времени на выяснение отношений.
Я прошел еще несколько метров и застыл, наповал сраженный страшной догадкой.

Глава 2. Тонкий слух.


– А! Так это все сон! – ухватился я за спасительную мысль. – И что же мне с этим сном делать? А пусть себе будет, завтра вот проснусь отдохнувшим и бодрым, вернусь к привычной для меня жизни. Смеясь, буду рассказывать всем о своих невероятных приключениях, еще и привру чуток, ярких красок добавлю. Ну, а пока эта муть не прошла, я решил заняться исследованиями во вновь открывшейся области паранормальных явлений.
Итак, мною была открыта у себя способность читать чужие мысли! Точнее, не сами мысли, выраженные словами, а возникающие в голове, образы и чувства, готовые к немедленному воплощению. Слова-то нам бывают нужны лишь для разговора или письма, скорость их бесконечно мала по сравнению со скоростью мысли!
Я отправился туда, где всегда большое скопление народа – на транспорт и в очереди. Кстати, тут я многое узнал про себя! Однако при скоплении народа трудно было различать, к кому относятся мысли, несущиеся с огромной скоростью сразу от нескольких человек. Причем, все это не было оформлено в какую бы то ни было конкретную мысль, а представляло собой, похожий на шепот, невнятный гул.
Но когда некий гражданин аккуратно попытался залезть мне в карман, я это совершенно отчетливо почувствовал. В автобусе была кошмарная давка, а он стоял у меня за спиной. Я просто «услышал» его намерение и даже представил, как напрягаются его криминальные пальчики. По всему было видно, что работает профессионал, я ровным счетом ничего не мог сделать – руки были плотно зажаты, голову не повернуть. Я подумал:
– Вот бы его сейчас током шандарахнуло! – и представил, как его пальцы касаются оголенных проводов с током. И сию же минуту послышался его испуганный крик.

* * *
Прошло две недели моих исследований своих новых способностей. Я дал им название «тонкий слух». Но главное, что я установил – это точно не сон! На основании моих опытов было сделано еще несколько выводов:
– Я, совершенно точно, не умею читать мысли, это лишь образы, чувства и намерения.
– Мысли, оформленные в слова, встречаются крайне редко, лишь только в том случае, если человек собирается что-либо высказать и формулирует свою мысль.
– Мысли, благодаря огромной скорости, чаще всего не имеют конкретных очертаний и представляют собой фоновый поток бреда.
– Однако, когда человек собирается совершить какое-либо действие или что-то сказать, из всего этого потока выделяются вполне конкретные образы.
– Невозможно определить, что думают несколько человек одновременно, но всегда находится тот, кто собирается действовать раньше других. Вот его-то и можно более или менее точно понять.
Еще я обнаружил, что владею разными видами единоборств, хотя это мне необходимо лишь для более ясного понимания действий противника. И было вполне достаточно просто представить свои контрдействия, внушая боль или страх противнику. В общем – супермен!
– Прикольно, – подумал я, – ходит по улицам города местный герой-Зорро и наводит порядок!
Однако благоразумие подсказало, что не стоит кричать на каждом углу о своих неожиданно приобретенных способностях. Это чревато последствиями – до конца дней своих быть подопытным кроликом. Но больше всего терзался я сомнениями относительно тайны их появления. Кого же мне благодарить за этот дар и благодарить ли? Была ли это случайность или преднамеренность? И что мне с этим теперь делать?

* * *
Однажды подходя к дому, я увидел, как тетя Галя, показывая в мою сторону рукой, что-то рассказывает милиционеру. Как оказалось, это наш участковый ищет свидетелей тех ночных событий.
– Здравствуйте, вы Александр Ефимович Быстров?
– Да, это я, что-нибудь случилось?
– Три недели назад, второго июня вы проходили по пустырю недалеко от вашего дома примерно в половине второго ночи?
Я сделал вид, что усердно пытаюсь вспомнить. Но тут подошел еще один милиционер, с той самой девушкой, которую хотели ограбить на пустыре. Она обрадовалась, увидев меня:
– Вот он! Мой спаситель! Здравствуйте, если бы не вы …
Деваться было уже некуда, да и ничего криминального я не делал, чтобы скрывать:
– Здравствуйте, рад видеть вас счастливой и невредимой! – и, обращаясь к сотрудникам милиции, продолжил. – Я действительно некоторое время назад возвращался домой поздно ночью, меня попросили помочь в ночную смену. А точное время я не помню. Девушку видел, к ней дебилы какие-то приставали. Я им что-то такое вякнул, они обиделись и переключились на меня. Ударили в живот, хорошо так ударили, я сознание даже потерял. Очнулся – никого нет, пошел домой. Вот и все, что я помню.
– А вспышку в небе не видели? Или что-нибудь необычное?
– Нет, я же говорю – сознание потерял, очнулся – пусто кругом, добрался до дома и уснул. А что там, что-то необычное произошло?
– Ну вот, Николай Степанович Сивков, ваш сосед, утверждает, что видел НЛО в небе над пустырем…
– А, так это у него периодически случается. В трудные минуты жизни, так сказать, – рассмеялся я.
– А нападавших вы не запомнили? – спросил второй милиционер.
– Так темно же было там, на пустыре только один тусклый фонарь.
– Но девушку-то вы запомнили!
– Ну… девушку-то как забыть! Девушек я еще запоминаю, слава Богу.
Тут я почувствовал, что он хочет мне показать какие-то бумаги, лежащие у него в кармане. И точно:
– Вот вам фотографии предполагаемых участников тех событий. Никто вам не знаком? Посмотрите внимательно. Ведь эти… субъекты на кого-нибудь еще напасть могут!
Я узнал только вожака этой дикой стаи, он стоял ближе всех ко мне, он-то меня первый и ударил.
– Дело в том, Александр Ефимович, что нам знакома вся эта компания, но нашли мы пока только одного. Именно того, кого вы узнали. Только он сейчас ничего вразумительного сказать не может, он… в психиатрической больнице. Сам пришел, говорит, пришельцы на него напали!
Я пожал плечами, как бы показывая, что уже большей информацией я не располагаю.
– Александр Ефимович… мы понимаем, вам вряд ли это доставит большое удовольствие, но когда врачи приведут в чувство этого… пациента, вам все же придется приехать на очную ставку. Такой порядок, – участковый сделал просящее выражение лица. – Поймите нас, плевать нам на этого ублюдка, всем только лучше будет, если он до конца своих дней в психушке проведет. Но по городу поползли слухи про этот НЛО, нас обязали тщательным образом все проверить.

* * *
Вскоре меня вызвали повесткой к следователю, настало время пообщаться с грозным главарем банды беспредельщиков. На КПП у нас проверили документы, куда-то позвонили и за нами пришел сопровождающий. Окна на всех зданиях были закрыты решетками. Я сразу подумал, что это вполне достойное место пребывания для подобного мерзавца, а то поначалу возмущался, что мол, такого гада, да в больницу уложили, кулаки залечивать, которыми он ребра людям ломал.
Мы подошли к подъезду одного из корпусов, сопровождающий позвонил в дверь и доложил о нашем визите. Только после этого нам открыли дверь. Затем мы прошли в смотровой кабинет. Там был врач, два санитара и наш «герой». Он с безразличным видом сидел на кушетке, и казалось, сейчас зевнет и спать завалится. Но когда он увидел меня, ужас перекосил его физиономию, он вскочил и жутко заорал:
– Он! Вот он! Пришелец! Я знаю, он меня сейчас убьет! Он дьявол, у него глаза светятся! – Он ловко соскользнул с кушетки и залез под нее. Затем начал выть, как раненый хищник.
Санитары подхватили его и снова усадили на кушетку, а врач спросил:
– Так он пришелец из космоса или дьявол из преисподней? Скажите, что он вам сделал?
– Он вырубает одним взглядом. И бывает то один, то вдруг их двое! И оба в глаза смотрят, как будто их едят!
– Так один или двое все-таки?
– Я не считал…, очкастый в клетчатом пиджаке превратился сначала в монаха, у которого горели руки, потом в космонавта, у которого вместо глаз прожектора. Потом появился еще один… с оружием, похожим на маузер, выстрелил в первого, но тут еще один выскочил, выбил оружие и ногой ему в голову… как в кино, тот сразу копыта откинул. А нас, как увидел, руки вытянул в нашу сторону, меня сразу отбросило метра на три!
– А куда твои дружки подевались?
– Я видел, как они исчезали в воздухе, сначала кричали, потом постепенно растворялись! – тут он заплакал, как ребенок и упал на колени.
Санитары уложили его на кушетку и ввели какой-то препарат, он затих и снова стал безразличен к происходящему.
– Вы не волнуйтесь, это бывает… это просто бред, – сказал доктор, глядя на меня.
А я стоял, как вкопанный, и смотрел куда-то вдаль, пытаясь хоть что-нибудь вспомнить.

Продолжение романа вы можете прочитать
на litres.ru по ссылке: https://www.litres.ru/nikolay-nikkolaevich-sholaster/tochka-peresecheniya/


Августа ПЕТРОВА

Родилась в селе Ново-Пески Курганской области Мишкинского района в 1947 году. Окончила школу. Затем Шадринский сельхозтехникум. Работала зоотехником – селекционером в г. Катайск Курганской области. В дальнейшем работала управляющей станции по техническому обслуживанию животных ферм. Была внештатным корреспондентом районной газеты «Знамя». В настоящее время живу в Москве. Выпустила книгу «Дорогами моей души», в прозе и стихах размышления об общечеловеческих ценностях, о судьбе страны и малой родины. «Ода матери», аудиокнига: 7 песен, 4 стихотворения, текст. Продолжительность 1 час 5 минут. Ода, описание страдания матери о безвременно ушедшем ребенке. «Современные сказки», сборник поучительных авторских сказок для детей и взрослых. Автор с юмором переплетает в своих произведениях современность и фантастическую реальность.
ТАЙНА ГЛУБИН ОКЕАНА

На следующий день Атлант приплыл к ней, помог надеть ей скафандр. Они опустились в глубину океана. Атлант посадил девушку на подводный мотоцикл, и они умчались от берега. Вот они подплыли к коралловому острову, там плавала стайка рыб, они были разных цветов и очень красивые. Девушка залюбовалась ими. Она на всё смотрела затаив дыхание. Всё для неё было необычно. Они проплыли ещё дальше, там были огромные деревья, среди которых плавали рыбы большие и маленькие. Вдали она увидела горы, как на земле. Некоторые из них дымились, как вулканы. Она об этом сказала Атланту. Он ей ответил, что когда-то эта земля была сушей, а затем океан поглотил её. Вот и вся мудрость. Много таких участков оказалось под водой. Вот и его остров полностью оказался в такой же ситуации, что поделаешь – стихия, с ней не поспоришь. Просто привыкаешь жить там, где оказался. Затем Атлант сказал, что хочет пригласить её к себе в гости. Они живут в подводном городе. Он находится в горе. Когда они выходят из воды, то снимают скафандры и дышат специальным воздухом. Он похож на земной, но немного отличается. В общем, сама сейчас всё увидит. Они подплыли к городу, где жил Атлант, там было всё освещено. Он сказал, что это у них своё солнце, они изобрели его уже давно, но постоянно совершенствуют, чтобы оно не погасло. «А это, что у вас за огород?» – «Здесь у нас посажены растения, которыми мы питаемся. Ты правильно сказала, что это огород, сад. Мы живём здесь много веков, поэтому и проводим разные разработки и претворяем их в жизнь. Многие растения приносим с земли. Одни погибают, не нравится им здесь, а другие растут и дают урожай.
Сейчас мы с тобой пройдём по лабиринту водному, а затем выйдем из воды. Сама всё увидишь».
Они вошли в лабиринт, было темно и неуютно, какой-то сумрак. Атлант сказал: «Потерпи немного, это мы проходим обработку растворами, так как мы находились в солёной воде, её нужно смыть. Сейчас выйдем из лабиринта и будет спокойнее». Вот они вошли в просторную комнату. Атлант помог снять скафандр и провёл девушку в комнату, где жил. Здесь было всё уютно и очень красиво. С одной стены она увидела стекло, как аквариум, там проплывали разные рыбы. Она спросила, а это тебе зачем? Он сказал, что изучает рыб и наблюдает за их жизнью. Он учёный. Юноша принёс девушке воды, чтобы она попила после долго нахождения в солёной океанской воде.
Принёс ей еды, решил угостить её. Еда была не обыкновенной, но девушке она очень понравилась. Затем он включил видеокамеру и показал ей подводный мир, что он заснял. Она увидела даже русалок и спросила Атланта:
– А что, русалки правда существуют?
– Но ты же сама видишь. Вот они плавают. Их, правда, немного, и они живут обособленно, и отец Нептун у них очень строгий, так что их увидеть можно редко. Нептуна, правда, я не видел, но слышал от знакомых. А русалочки иногда всплывают на поверхность океана на волнах покачаться, они это любят. И поют, у них прекрасные голоса, но лучше не попадать под их чары. Я с ними общался. Мы понимаем друг друга, так как мы жители океана и нам приходится общаться иногда.
– Мне это очень интересно, – сказала девушка. – Я вообще впервые это вижу. Слышать, конечно, слышала, но вот посмотреть – это совсем другое дело. Если я кому-то об этом расскажу, то мне просто никто не поверит. Скажут, во сне видела и перевела в реальность, и забыть не можешь свой сон. Вот что мне скажут.
– Но ты не печалься, – сказал Атлант. – А сейчас я тебе покажу наш секрет с Акулёнком. Ты заметила, что Акулёнок очень большой?
– Да, конечно.
– Он из Мирового океана, – сказал Атлант, – его родители живут там, а их маленьких посылают в наш океан, так как у них могут просто съесть. В общем, в нашем океане это как детский сад у людей. У него здесь няня, она очень огромная, но не такая, как в том океане. Они подрастают, а потом по лабиринту уходят в Мировой океан. Акулёнок там был, но его мама сказала, что он ещё маленький и там ему опасно, и вернула его обратно. Он там сделал запись. Я ему прикрепил видеокамеру, и что он заснял, я тебе сейчас покажу.
Атлант включил запись, что записал Акулёнок в Мировом океане, где он побывал, так как к ним никто попасть не может и мало кто знает об этом океане.
– Вот смотри! Запись пошла.
– О боже! Мне страшно! – сказала девушка. – Да здесь одни рептилии, какие они огромные! Динозавры! Они же давно вымерли. Змеи огромные. А это кто плывёт? О боже! Это люди! Смотри, они огромного роста, наверное, до пятнадцати метров, а может и больше. Мне что-то не по себе, Атлант, стало. Выключи, пожалуйста, запись.
– Хорошо, как скажешь.
– А что, Акулёнок будет жить там?
– Не знаю, – сказал Атлант. – Пока его мама сказала, что у него рост замедлился, а там принимают по росту и это очень строго у них. Маленького его просто могут съесть и даже не заметят. Ты же сама видела какие рептилии там плавают.
– Да! Очень страшно.
– Вход в этот океан строго охраняется, о нём мало кто знает. Да если и узнают, им по нему будет просто не пройти, так как там стоит прибор узнаваемости. Если кто-то чужой рискнёт пройти, он просто погибнет в этом лабиринте. Там другое течение времени, другая вибрация, другое давление. Видела, они все огромного роста?
– Конечно видела.
– А на земле сейчас это невозможно, у нас другое давление. Они здесь просто все погибнут. Также и люди наши земные не могут там жить. Они могут не выжить в этой атмосфере или их просто съедят. В этот Мировой океан есть несколько входов. Люди ищут их, им хочется попасть в него. Там есть кристалл, который наделён огромной силой. И если прикоснуться к нему, то можно получить заряд бессмертия.
– Но зачем это бессмертие? – спросила у него девушка. – Очень тяжело вечно жить!
– Ты права, – ответил Атлант, – но властелины мира очень хотят этого. Поэтому и пытаются его найти. Боюсь, как бы они не нарушили гармонию этого Мирового Океана. Кристалл огромный, в виде пирамиды и, возможно, внутри его есть вход в другое измерение, где можно подключиться к Вселенной к всевышнему разуму и получать информацию на любую тему. И ещё там есть записи, где описаны все разработки учёных о летательных кораблях, о полёте на другие планеты. Выход в другие галактики. Есть информация, где есть жизнь, на каких планетах и как установить с ними связь. Вот они и рвутся туда, чтоб овладеть этой информацией, но, наде- юсь, им это будет недоступно, так как всё это охраняют какие-то силы, неведомые нам. Потоки этой энергии иногда вырываются на поверхность океана и губительно действуют на всех, кто попадает под то облучение. Ты, наверное, слышала о Летучем Голландце. Это корабль-призрак, где вся команда исчезла, и он без управления летает по океанским просторам и встреча с ним другого корабля очень опасна и даже гибельна для судна.
– Но почему, Атлант?» – спросила девушка.
– Потому что корабль неуправляем и несётся по волнам. А во-вторых, он вселяет ужас тому, кто его видит. Вот в чём загадка. Человечество не допускают к этой тайне, чтоб не разрушали планету. И так в мире всё неспокойно. Что-то я заговорил тебя, – сказал Атлант.
– А я тебе очень благодарна за твой рассказ. Я узнала так много нового, что мне что-то даже не по себе, и дышать мне стало очень трудно.
– Сейчас, подруга, подожди, это немного другое. Вот кислород, подыши и тебе действительно нужно домой. А то состояние твоё может ухудшиться. Мы дышим немного по-другому, хоть и не в воде, но влажность здесь очень высокая и оказывает на лёгкие воздействие, ухудшает дыхание. Подышала кислородом?
– Да стало мне немного легче.
– Надевай скафандр и поплывём на землю. Тебе больше здесь оставаться нельзя.
– Когда мы с тобой встретимся?
– Вот отойдёшь, тогда и поговорим. А сейчас в глубину океана пока нельзя тебе. Побудь дома, через несколько дней встретимся и поплывём на затерянный остров в океане вместе с Акулёнком.
– А знаешь, Атлант, я по нему уже соскучилась.
– Верю тебе, верю, я тоже, когда долго его не вижу, то скучаю. А сейчас подумай о том, что я тебе рассказал, показал по видео. Займём свой мозг на досуге, чтоб тебе не было скучно.
– Да! С вами разве заскучаешь. Сколько информации дали мне – за всю жизнь не переработать.
– Ничего, ты умная девочка, так что всё у тебя получится. Если у тебя после этого возникнут вопросы, можешь мне задать. Если что знаю, то обязательно тебе отвечу. Вот и берег твой. Ну пока. Костюм оставь себе, он тебе ещё не раз понадобится.

Девушка вернулась к себе домой. Она была как в тумане. Столько информации свалилось на неё. Она так устала, что прилегла отдохнуть. Она заснула мгновенно. Возможно, оттого что так устала, ни о чём не хотелось ей думать. В её головушке всё перепуталось. Она даже не знала, с чего начать. Всё было так неожиданно. И друзья такие, что ни у кого нет. Акулёнок из юрского периода, Атлант живёт в воде. В общем, есть о чём подумать, но мысли все вдруг убежали. Девушка спала беспокойно, возможно, всё увиденное сегодня она продолжала видеть и во сне. Она много думала о Мировом океане – фантастика это или реалии жизни, но с другой стороны. Акулёнок – он же существует и был там. Атлант, её друг, всё это заснял на видео и показал ей. Девушке самой захотелось проникнуть в тайны Мирового океана. Ещё и кристалл, который соединяет многие миры. Это можно только попросить Акулёнка, чтобы он помог ей проникнуть в этот океан, но как это сделать? Нужно придумать, чтоб её не видели жители этого океана, так как они просто могут её проглотить, этим всё и закончится. Девушка и во сне продолжала думать о Мировом океане и кристалле, что находится в нём, и тех тайнах, что связаны с кристаллом. Вот она видит, что сидит на берегу своего океана. Солнце светит, и волны нежно и ласково омывают берег своей водицей, и шепчут девушке, чтоб она не грустила. Мир так прекрасен, и не нужно унывать. Девушка улыбнулась волнам. Она их очень любила. Они всегда её предупреждали, если начинался шторм. Между ними была какая-то гармония. В мире всё взаимосвязано между собой. Вот она увидела Акулёнка, он подплыл и стал звать девушку. Она подплыла к нему, он ей сказал, что слышал, что она хочет попасть в этот Мировой океан и может попасть только через него. «Да! Ты услышал о чём я мечтала? Но реальна ли моя мечта? Вот в этом весь вопрос. Нужно поговорить с Атлантом. Без него мы не можем решать такие вопросы. Он наш друг». – «Хорошо! Позови его». Вот появился Атлант, он был в хорошем настроении, но когда друзья ему рассказали, что они задумали, он опечалился и сказал, что нужно основательно всё обдумать и только потом принять решение.
Но всё же девушка с Акулёнком и Атлантом тайно проникли в Мировой океан. Проплыли мимо монстров, они, возможно, их не заметили. Подумали, мелочь какая-то плывёт. Совсем их не интересует. Вот они увидели Кристалл. Он весь светился. Возможно, был для них вместо Солнца. Поэтому близко к нему они не подплывали. Акулёнок остался снаружи кристалла, девушка с Атлантом вошли внутрь. Там было много входов. Куда идти, они не знали. Да и боялись заблудиться в этом лабиринте. Атлант увидел надпись и сказал: «Нам можно сюда войти». Они вошли внутрь, это была обширная комната. На одной стене был экран, стояла какая-то аппаратура. Атлант стал её изучать. Затем нажал какую-то кнопку и экран засветился. Он ещё что-то включил, и они увидели звёздное небо планеты, Атлант сказал:
– Это карта звёздного неба.
– А что ещё можно посмотреть?
– Пока не знаю.
– Посмотри, где ещё есть жизнь, на какой планете?
– Это очень сложно, я пока не могу понять.
– Ну нажми ещё какую-нибудь кнопку.
Атлант что-то ещё включил и экран погас. Они заволновались, так как услышали какой-то звук. Девушка сказала другу, что нужно уходить отсюда. Они вышли из пирамиды. Акулёнок к нам подплыл и сказал, что кто-то ещё вошёл в пирамиду и нужно срочно отсюда уплывать, пока их не поймали. Атлант и девушка сели на Акулёнка, и они быстро поплыли к лабиринту. Акулёнок был рад, что наконец-то они у лабиринта и беспрепятственно его прошли. Атлант сказал девушке, что проводит её до дома. Акулёнок поплыл к своей няне, а то вдруг она опять его потеряла. Вот и всё, они расстались.
Наступило утро, девушка проснулась и ничего не могла понять. Мы что, плавали в Мировом Океане и были в пирамиде, видели карту звёздного неба? Моя голова просто уже ничего не соображала. Я так расстроилась, что подумала, что потеряла реальность. Где фантастика, а где правда. Я сидела и плакала. В это время приплыли Атлант с Акулёнком. Я им обо всё рассказала. Они смеялись надо мной и сказали, что это прекрасный сон. О чём ты волнуешься? А если подумать, может, нам действительно попасть в пирамиду и сделать твой сон реальным, чтоб ты не плакала? Вот повторим, как в твоём сне было. А сейчас не огорчайся. Мы поплывём с тобой на остров, что тебе обещал Акулёнок.


Николай НИБУР

Автор десятка книг самой различной направленности: политический детектив, постапокалиптические фантазии, историко-краеведческие изыскания, рассказы о нелегком периоде экономических реформ в России и о простом человеческом общежитии в согласии с окружающей природой. Все эти произведения объединяет тема извечной борьбы Добра и Зла. Член Союза писателей с 2018 года.
ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА

(отрывок из постапокалиптического
романа «Шестой»)

Всевышней волей Создателя все человечество, погрязшее во Зле, погибает. Спасаются только пять пар мужчин и женщин, отобранных Хранителем, верным помощником Всевышнего. Этим людям предстоит создать на Земле новую цивилизацию. Более человечную, основанную на принципах Добра и Справедливости, свободную от губительных войн и катаклизмов.
На праведном пути людей стоит властитель мира сего Низвергнутый. Во время всеобщего апокалипсиса он сумел спасти своего потомка Шестого и тщится надеждой снова править на Земле и на небе.
Низвергнутому противостоят спустившиеся на Землю Хранитель и дух извечного защитника России святого праведного Иоанна Кронштадтского.
Кедр – довольно редкое дерево на Средиземноморье. Он встречается исключительно на большой высоте над уровнем моря. И единственное место его произрастания на всем острове Спасения – это гора Высокая. Зато здесь кедр образует целую компактную рощу.
Именно здесь Низвергнутый облюбовал себе удобное место для отдыха.
И сейчас он преспокойненько полеживал в тени раскидистых крон высоких деревьев возрастом в несколько сотен лет.
Он не зря выбрал этот единственный на острове кедровник. Здесь тихо и прохладно. Сквозь густую хвою пробивается нежаркое солнце. Приятный смолянистый запах успокаивает. Кора дерева выделяет много фитонцидов, и в роще не водятся назойливые насекомые. Зато во множестве обитают самые разнообразные птицы и животные.
Ну чем не райский сад Эдем, которым так гордится самовлюбленный спесивец Всевышний?
В недавние времена прошлой человеческой цивилизации у Низвергнутого не было места постоянного проживания на Земле. Большую часть своего времени он проводил в районах проведения людьми военных действий. Это естественно. Именно там он питался божественной жизненной энергией погибающих людей.
Насытившись вдоволь, Царь мира сего развлекался полетами вдоль всей Земли, наблюдая просторы своих владений.
Вообще-то в прошлые времена энергия нужна была ему не только для простого продолжения бестелесной жизни на материальной Земле. Время от времени Низвергнутый вступал в связь с земными женщинами.
Поэтому он часто бывал там, где можно было полюбоваться красивыми обитательницами нижнего мира. На светских раутах избранной части человеческого общества, на пляжах престижных курортов. Уж очень ему нравилось выбирать следующего субъекта для своего увлечения. Так же, впрочем, ведут себя мужские особи человеков.
Но чувства его были, конечно, не такими примитивными, как у людей. Более того, главная цель его устремлений заключалась даже не столько в удовлетворении своих в высшей степени совершенных, истинно целомудренных эфирных желаний представителя небесных сил, сколько в некоей очень даже практической плоскости.
Все время своей жизни на Земле он лелеял одну заветную мечту: заполучить сына от земной женщины. Но это никак не получалось. Каждый раз у его избранниц рождались почему-то только девочки. Всевышний не допускал этого, что ли? Сам-то он однажды завел себе сына на Земле! Точно так же, от земной женщины! И потом забрал его в горний мир!
Вот и ему тоже страстно этого хотелось.
Родится сын! Как законный прямой потомок представителя высших небесных сил, пусть и бывшего, он будет иметь право на свое место в верхнем мире. Правда, упрямый Создатель, конечно, не захочет принять его в свое царствие.
Но Низвергнутый тоже не промах. Когда сын вырастет, он разыграет для Всевышнего грандиозный спектакль жестокого смертельного раздора со своим наследником. Только бы пропихнуть его наверх! А там уж молодой и сильный сын отомстит липовому победителю своего отца! Он хорошо его подготовит к битве, расскажет о слабых местах Создателя. И сын сокрушит этого тщеславного сноба! Сбросит его с трона и станет Властителем верхнего мира! Он и отца возьмет к себе. И они вдвоем будут вечно править обоими мирами!
Достойная мечта!
Но, как назло, ничего не выходило. И вообще, этим нельзя заниматься часто, потому что сам процесс соединения с земной женщиной отнимал у бесплотного существа огромное количество божественной энергии.
И Низвергнутый отступился. Он продолжил размеренную жизнь, не оставляя надежды, что какой-то выход все-таки найдется.
А пока он занимался поиском потомков своих дочерей, демонстрирующих особое проявление работы гена Одержимости, и заключал с ними договор. Внешний вид соглашения мог быть каким угодно. Лишь его печать в форме копыта была всегда одинаковой, и подпись человека обязательно выполнялась кровью!
Потомки вели нескончаемые войны, и он вдоволь питался божественной силой людей.
Но теперь, после произошедшего на Земле апокалипсиса нет ни войн, ни самих людей. В живых осталась только эта небольшая группа бывших туристов. Тем более нет многочисленной армии его потомков. Один Ленчик уцелел.
И Низвергнутому стало совсем не до женщин. Теперь на это дело энергии не напасешься. Хватило хотя бы на элементарное выживание в бесплотном состоянии!
И по сути сейчас Князь мира сего окончательно смирился с поражением. Он на постоянной основе поселился на острове Спасения, там, где Всевышний основал новое человеческое общество. Лишь иногда он для разминки поднимется и пролетит над пустой Землей по местам былых сражений человеков, словно вспоминая прошлые благословенные времена. И снова вернется в свое лежбище на горе Высокая.

Наконец, вдоволь, как говорят люди, намяв бока на мягкой хвойной подушке, Низвергнутый сладко потянулся. Он собрался выбраться из своей резиденции и посетить поселение людей. Надо все-таки проверить: что там и как?
Опять же, пришло время решать: что же делать с Ленчиком?
Недавно женщина Ирина родила ребенка. Это значит, что теперь у него появился здоровый потомок с геном Одержимости. И других пока не требуется. Поэтому сейчас все силы надо сконцентрировать на второй, не менее важной задаче: на увеличении численности людей в поселении.
Сегодня в поселении у человеков десять детей. Этого мало.
Когда-то один из его потомков, специалист по демографии…Ох, и шельмой был этот дошлый из человеков! Придумал термин «разводить людишек»… Так вот, этот грамотей учил его, что двое детей в каждой семейной паре – это всего лишь простое воспроизводство населения. И сейчас это не годится! Ему нужен расширенный рост числа жителей. А это означает, что в каждой семье людей должно быть не меньше трех малышей.
В деле роста населения озабоченный погоней за женским вниманием Ленчик будет ему только мешать. Но убирать его пока не следует, надо просто придержать. Кто знает, как дело повернется? Может быть, он еще пригодится.

На подлете к лагерю поселян на берегу небольшой речки, которую люди назвали Чистой, навстречу Низвергнутому неожиданно поднялись две незнакомые фигуры.
«Кто это?» – опешил он и сбавил ход.
Неужели еще кто-то из людей спасся во время вселенской катастрофы? А почему он, Князь Земли, об этом не знает?
Замедлив скорость еще немного, Низвергнутый стал внимательно разглядывать незнакомцев. Наконец, по мере сближения он обнаружил бесплотную сущность пришельцев и остановился.
«Это не человеки! – наконец сообразил он. – Значит, на Земле появился кто-то из высших сил.»
Низвергнутый испугался, задрожал и в панике пустился наутек обратно в свое логово на вершине горы Высокой.
Здесь он забился в затаенную нишу между скал и растущих вплотную к ним деревьев и продолжил трястись.
«Зачем они пришли? – паниковал он. – Уж не за мной ли?!» Прошло немало времени, прежде чем Козел с большим трудом наконец заставил себя успокоиться и смог относительно спокойно рассуждать.
Итак, что же произошло?
Многие тысячи лет Низвергнутый провел на Земле в полном одиночестве. Ну, не считать же примитивных людей равными себе созданиями!
И вот на тебе! У него появились незваные соседи. Это случилось первый раз.
То-то в последнее время он чувствовал какое-то повышенное беспокойство. Непонятное, незнакомое. Даже воздух в его вотчине стал как будто другим. Более чистым, что ли…
Так что же произошло наверху?
Неужели еще кто-то из обитателей горнего мира… даже двое… решили помериться силой со Всевышним? И, конечно, проиграли сражение, и, конечно, были сброшены на Землю?
Нет, это не так. Если бы случилась битва высших сил, то шуму было бы!.. на Земле разыгрались бы все стихии! И гром грохотал бы на все небо. Да так, что все вокруг тряслось бы и шаталось! И разрушительные ураганы прошлись бы по всей земле. И на море разгулялись бы волны небывалой высоты! Но никаких природных катаклизмов в последнее время не происходило.
Тогда, может быть, кто-то из обитателей сам решил спуститься на Землю? Нет, за всю его жизнь на Земле ничего подобного еще не случалось. Да и разве Всевышний позволит такое самоволие в своем Царствии? А самостоятельно, без Его разрешения совершить такое деяние невозможно.
«С маленькой буквы! С маленькой! «Без его разрешения!..» – ревниво поправил он сам себя. – И говорить надо без рабского почитания в голосе!»
Он до сих пор не мог терпеть любого проявления поклонения своему смертельному противнику. Даже нечаянной уважительной интонации при произнесении его имени, априори звучащего торжественно!..
Не сразу уняв сбившее его с мысли возмущение, он снова овладел собой и продолжил разбираться с возникшей ситуацией.
Итак… Без ведома Создателя на Землю не попадешь.
Тогда выходит, что он сам прислал их? Пожалуй, так.
Но зачем? Сподобить их на открытое противостояние, на сражение с ним, Хозяином Земли? Нет, так поступить Всевышний не имел права. В те злопамятные времена проигранного сражения и низвержения его с неба вниз – такого уговора с победителем у него не было. А изменить себе Создатель не мог. В этом отношении он педант, однажды данным обещаниям следует неукоснительно.
Но надо не забывать также, что несмотря на выставляемую напоказ верность слову, Всевышний большой хитрец! Он запросто мог придумать какую-нибудь несложную уловку.
Например, он вполне мог послать своих служителей на Землю с формальным поводом: оберегать людей от всяческих соблазнов. И ничего другого им не наказывал: ни конфликтовать с правящим здесь Низвергнутым, ни, тем более, вступать с ним в открытое сражение.
Да, ничего не поручал. Но при этом про себя прекрасно понимал, что их охранная служба неизбежно приведет к смертельной битве.
«Кстати, любопытно!.. Кто они, эти незнакомцы? Я их знаю?»
Впрочем, это неважно. За тысячи лет там наверху, пожалуй, многое поменялось.
«А они успели заметить меня? Может быть, и нет. Но о моем присутствии на Земле они, конечно, знают.»

Так, в основном разобравшись с ситуацией, Низвергнутый успокоился окончательно. По крайней мере, теперь ему стало ясно, что все-таки на самом деле произошло на его Земле.
И он еще несколько дней провел в логове. Свое бездействие он оправдывал тем, что продолжает осмысливать происшествие. На самом деле Низвергнутый просто-напросто не решался что-либо предпринять.
Но, как ни прячь голову в песок, придется признать, что, вне зависимости от его бравирования, проблема существует. И она никуда не денется, обязательно потребует решения.
Так что теперь ему надо определиться: что делать дальше?
Не обращать внимания? Смириться с позорным унижением Властителя нижнего мира?
Что ж? Можно успокоиться и на этом. Как говорят человеки, стыд глаза не выест. Но главное заключается в другом. Без людей, без их жизненной силы он не сможет существовать долгое время.
Правда, и пришельцы сделаны из того же теста… тьфу!.. из такого же нематериального духа. И они тоже не вечны на Земле. Но они уж точно не станут убивать людей, чтобы их божественной энергией подкрепить свои силы.
Так что, затаиться? И выжидать, кто вперед отбросит коньки? Может быть, они. А вдруг он?!
Нет, получается так, что и это не выход.
Как ни крути, но остается только одно: сражение с пришельцами.
Итак, рано или поздно их роковая встреча состоится. И смертельной битвы ему не избежать. И Низвергнутый, он же Правитель Земли и Царь мира сего и просто Диавол Всемогущий – стал настраивать себя на беспощадный бой.

И однажды, рано утром, лишь только солнце стало выкатываться из-за морского горизонта, и солнечный свет еще не добрался до долины внизу, а только стал освещать воздетые к небу зеленые вершины многовековых кедров – Низвергнутый покинул свое убежище и направился к поселению людей.
Он постарался незаметно подлететь к лагерю, тщась надеждой, что ему удастся застать незнакомцев врасплох. Однако, как и в прошлый раз, караул не дремал. Те же две фигуры поднялись ему навстречу.
Испугавшись, Низвергнутый не сдержался и преждевременно, с недопустимо большого расстояния взмахнул рукой вперед и выпустил первый заряд. Яркая вспышка молнии затмила восходящее солнце. И сразу же раздался оглушающий гром.
И, конечно, поспешный выстрел не достиг цели. Это непростительный просчет! На каждый такой заряд расходуется огромное количество жизненной силы!
Но и его противники тоже дали маху. Они так же скоропалительно произвели два ответных выстрела. И их молнии тоже полыхнули вхолостую.
При этом обе стороны отлично понимали, что, несмотря на первую неудачу, ничего еще не потеряно. Битва только началась.

Поселяне проснулись от грома такой силы, что весь их дом заходил ходуном. Смертельно напуганные, наспех одетые, с детьми на руках – они, истово крестясь, в ужасе выбежали во двор.
Что случилось? Неужели на Земле опять происходит вселенская катастрофа? В памяти людей еще жил страх, пережитый во время апокалипсиса. Они с опаской поглядывали на серое небо, только начинающее светлеть.
И вскоре их ослепили две яркие вспышки молний. Их острие было направлено в землю совсем рядом с лагерем, в широкой долине на противоположной стороне бухты Спокойная.
И следом, почти без задержки времени поселяне услышали два новых удара грома подряд. Их сила была такой, что мощная звуковая ударная волна оглушила людей. От страха захотелось присесть пониже.
Теперь вроде бы все стало понятным. Неимоверной силы гроза разыгралась в абсолютно чистом, без единого облачка небе. Чего только не случается в природе?
Испуганные дети заплакали. Женщины подхватили их и спрятались под крышей дома, готовые в случае чего быстро покинуть его. А мужчины остались на улице. Они растерянно сбились в кучу.

А в низине за речкой Чистой битва только разворачивалась.
Уклоняясь друг от друга, участники сражения метались между небом и землей и производили все новые выстрелы. По взмаху руки в сторону противника они извергали молнии, достигающие цели. Но все огненные заряды успешно отражались противодействием защитного барьера, создаваемого также за счет жизненной энергии.
А поселяне встревоженно наблюдали, как на небе сверкали молнии, и раздавались раскаты грома. Земля дрожала под их ногами. Резкие порывы ветра низко склоняли деревья.
Смертельный бой продолжался.
По мере того, как высшие силы бились, их жизненная сила катастрофически расходовалась на создание зарядов и их отражение и безнадежно иссякала. Постепенно они из бесплотного состояния переходили в материальное и «проявлялись» в воздухе, становились видимыми для людей. И люди увидели черного страшного Козла и еще два непонятных силуэта в белом одеянии.
Противники уже не могли взлетать вверх, и жестокое сражение полностью перешло на землю.
Пока ни одна из сторон не одерживала победы. Тем временем сила противников падала, и сражение стало затихать.
Но у Низвергнутого припасен мощный козырь. Это люди поселения. Пришла пора погубить кого-нибудь из человеков, чтобы его жизненной энергией пополнить запас своих сил.
Как рачительный хозяин, экономно распоряжающийся на своем скотном дворе, он успел хладнокровно рассчитать, что для заклания следует отобрать одного из мужчин. Женщин надо постараться сохранить, оставить их для принесения потомства в дальнейшем.
Кого выбрать?
Конечно, лучше всего подойдет его потомок и партнер по договору Ленчик. После выполнения своей задачи продолжения рода Низвергнутого он уже не представляет для него большой ценности.
Да и для поселян он является наиболее бесполезным человеком. Ничего конкретного делать он не умеет, только подвизается на подхвате у других. И какими-нибудь полезными знаниями, которые можно было бы передать будущим поколениям людей, он тоже не владеет.
Итак, решено!
«Ленчик, где ты там?»
Но на подлете к группе сбившихся поселян Низвергнутый споткнулся. Впереди на страже с поднятым вперед крестом стоит отец Николай. Он загородил Дьяволу путь, не пускает его. Обойти крест невозможно.
Низвергнутый собрал последний небогатый запас энергии и послал в священника заряд. Небольшой, но вполне достаточный для человека, который не может прикрыться защитным барьером.
Поселяне с ужасом увидели, как их любимый батюшка получил сильнейшие ранения и упал на землю. Особенно сильно пострадала его правая рука. Оглушенный ударом, отец Николай смотрел, как с нее капала кровь. Но даже лежа, батюшка воздел кровоточащую руку кверху и продолжил держать крест впереди себя.
Дьявол собрался было нанести ему еще один удар, но обнаружил, что все его старания напрасны. Ленчика среди людей не оказалось.
Понятно! Этот горе-воин так напугался, что с первым же ударом грома скрылся. Но догадаться о его местонахождении совсем несложно. Очевидно, что он убежал в близлежащий лес и схоронился в том месте, где обычно прятал неучтенные излишки произведенного вина.
Так оно и есть, Низвергнутый быстро нашел Ленчика.
Испуганный до смерти, тот заплетающимся от страха языком пытался что-то сказать. Но Козел не стал его слушать. Он вытащил Ленчика из укрытия и отнес в поле к месту сражения. Прямо здесь он сделал ему надкусы на венах сразу обеих рук и стал жадно пить кровь.
Ошеломленный Леонид Осипович не чувствовал боли. На сей раз он впервые увидел Козла не во сне, а вживую. И со страхом наблюдал сам процесс потребления живительной энергии. И уже было не понятно: то ли это символическое действие, то ли Козел по-настоящему пьет его кровь.
В глазах его стало темнеть.
– У Ирины ребенок… не наш! – отчаявшийся Леонид Осипович прошептал из последних сил.
Дьявол наконец понял, что все это время пытался сказать ему служитель Ленчик.
– Так ты обманул меня?! – яростно заревел Козел. – Ах, ты, мерзавец!
Он стал неистовствовать. Все его расчеты рушатся! Теперь придется считаться с этим нахальным хмырем. И снова что-то придумывать для удовлетворения его неуемных похотливых амбиций.
Но, взглянув на бледного теряющего сознание Ленчика, Козел понял, что вернуть его к жизни уже не получится.
– Ах, ты старый отъявленный негодяй! Из-за тебя я навсегда теряю возможность завести потомка в новом человечестве!
Еще сильнее озлобившись, Козел кровожадно кончает Леонида Осиповича. Он стал рвать его на части. Вырывает куски кровоточащего мяса и торопливо запихивает их в рот. Кровь течет по его окончательно озверевшей морде, и капает с тощей бороды.
Все это происходит на глазах охваченных ужасом людей.
Проверяя приобретенную силу, Козел прямо перед собой изверг еще одну молнию и сжег останки своего недостойного служителя. Оглушительный восторженный звериный рев снова наполнил поле сражения.
Торжествуя, Козел снова набросился на пришельцев. Теперь он полон сил! Один за другим он наносит по ним несколько ударов и начинает побеждать. У противников заканчивается энергия, и они уже не в силах отразить новое нападение Низвергнутого.
Дьявол злобно возликовал! Он явно побеждает!
Хранитель смертельно ранен, он уже не может подняться. Иоанн еще продолжает держаться на ногах, но это продолжается недолго. Собрав остатки энергии, Низвергнутый энергичным взмахом руки направил на него еще один заряд, последний. И пораженный Иоанн тоже упал рядом с Хранителем.
Но и Низвергнутый полностью обессилел, он не может окончательно прикончить тяжело раненных противников. Изможденный, он также падает.
В это время, с трудом передвигаясь, на поле боя появился отец Николай.
– Святой Иоанн, возьми мою жизнь! – он встал на колени и протянул свою здоровую левую руку. – Мне все равно погибать.
У отца Иоанна уже нет сил отвечать, и он просто отрицательно покачал головой. Глаза его стали закрываться.
Тогда отец Николай насильно прислонил свою ладонь ко лбу умирающего батюшки Иоанна Кронштадтского.
Неяркий голубой свет стал истекать от руки Николая к оживающему лицу Иоанна, и далее, разгораясь все ярче, пошел по телу к самому его сердцу. Праведный Иоанн стал непроизвольно принимать в себя жизненную энергию священника. Так земной человек пожертвовал собой ради победы высших духовных сил.
Получив таким образом достаточное количество энергии от отца Николая, Иоанн приподнялся и нанес решающий смертельный удар лежащему рядом Низвергнутому. Сверкнула молния, и страшный черный монстр приподнялся высоко над полем и со страшным грохотом взорвался в воздухе. След от взрыва ярким огненным светом медленно растаял в воздухе.
А сам Иоанн Кронштадтский замертво упал рядом с потерявшим силу отцом Николаем.
Битва закончилась. Все затихло.

Поселяне собрались и пришли на поле боя. Они стали осматривать тела погибших воинов.
Двое незнакомцев уже мертвы. Отец Николай еще жив. Из последних сил он называет матушке их имена.
– Настенька, это наши Избавители. Хранитель, служитель Всевышнего Создателя нашего и святой праведный отец Иоанн Кронштадтский. Похороните их, как людей.
Отец Николай тоже умирает на руках своей матушки Анастасии.
– Ты будешь служить людям вместо меня. Береги наших детушек, Настенька, – были его последние слова.
Так трагически завершилась последняя битва Добра и Зла на Земле. Все ее участники погибли. Но Зло было побеждено навсегда!
А оставшимся в живых поселянам предстояло возродить новое человеческое общество.

Приобрести книгу автора «Шестой» можно по ссылке:
https://ridero.ru/books/shestoi/


Надежда ВОРОНИНА

Родилась в 1979 году в Москве. После замужества уехала в Долгопрудный. Закончила медицинское училище, потом институт международного туризма. В 2020 году прошла повышение квалификации в «Академии» РСОЗ по теме «Психология творчества: психология литературы и литературного мастерства» под руководством Дмитрия Стахова. Писать стихи и рассказы начала в 25 лет. С тех пор совершенствует своё мастерство. Закончила несколько писательских Марафонов на форуме журнала «Мир Фантастики». Увлекается научной и исторической литературой, а также мифами, легендами, старославянскими и другими сказками. Объездила почти всю Централью Россию от Республики Карелия до Чёрного моря. Приветствует неоязычество, древние традиции, старых богов и умение заботливо и уважительно относиться к Матери-Земле.
ПРИЗРАКИ ПРОШЛОГО

Вздрагиваю... и просыпаюсь от резкой боли. Будто немая петарда взорвалась в правом виске. Разбудили... Как всегда не церемонятся. Вспоминаю Макса, училищный спортзал и миссию прошлого, которую уже несколько лет пройти не могу. Только бы не она. Надоела, как зажёванная кассета. Со стоном протеста скрываюсь от счастливого утреннего лучика солнца, натягиваю на лицо одеяло, стараюсь впасть в полудрёму. Из неё лучше воспринимается информация. Сейчас пойдут инструкции. На внутреннем экране век начинают мелькать картинки. Калейдоскоп. Или лотерея. Кому что нравится. Что выскочит на этот раз?
Среди вороха событий есть пустые карточки. Они залиты приятной колышущейся сине-зелёной волной 3D. Я слышала, что такие выпадают, если активных миссий, требующих срочного вмешательства, нет. Такая карточка говорит: сделал дело, гуляй смело. Отдыхай, заслужил! Но у меня её ни разу не было. Всегда что-то находится. Вот и сейчас темп выборки замедляется, картинок становится меньше, из-за чего они оказываются различимей. Сине-зелёных там нет, зато есть спортзал. Лучше не смотреть. Страх может подтянуть то, чего не хочется. Я зажмуриваюсь. Это не так-то просто сделать с закрытыми глазами. Приходится уходить вглубь себя, во тьму. Но я этому уже научилась и пользуюсь в напряжённые моменты. Как сейчас. Только ротацию картинок слышно. Щёлк, щёлк, щёлк... щёлк. Всё. Калейдоскоп остановился. Затаив дыхание, возвращаюсь в исходную позицию наблюдателя. С карточки, нагло ухмыляясь, на меня смотрит Макс – первая студенческая любовь. Чтоб тебя...
В раздражении открываю глаза, откидываю одеяло. Нехотя сажусь на постели. Холодный лакированный пол заставляет подождать, пока босые ступни к нему привыкнут. Настроение хреновое. Разбудить в такую рань. С последнего раза прошло не больше двух недель. Интересно, у ведьм вообще отпуска предусмотрены? Может, я на море собралась, или в горы, или просто напилась с вечера и встать не могу. А тут они со своими... неотложностями. И опять дают то, что у меня не получается. Вот уже столько времени!
– Ну почему опять я? Других претендентов, что ли нет? – вопию в безнадёжности в пространство, не слишком рассчитывая на ответ.
К удивлению, сухой вердикт последовал незамедлительно.
– Есть. Но они не справятся.
Я фыркнула. Биороботы. Никак иначе их назвать нельзя. Им очень сложно что-то доказать. Они будто тебя не слышат или слышат частично. И истолковывают фразы так, как могут, а не так, как надо.
– Но я тоже не справляюсь! – попыталась подискутировать я.
– Надо попробовать ещё.
– Я уже пробовала.
– Надо попробовать ещё.
Разговор зашёл в тупик. Это бесполезно. Они издеваются! Хочется вспылить, но сама себя одёргиваю. Первый раз что ли? Я уже давно выяснила, что они не умеют мыслить в человеческих параметрах. Мыслить в человеческих параметрах – это работа для ведьм. Ни люди, ни боги с этим не справляются. А уж чтоб на произвольный самотёк пустить договорённости между ними – и речи быть не может. Переубивают же друг друга, двух тысячелетий не пройдёт, а может и одного. Это уж как стараться.
Спустилась на кухню. Пока варю кофе, прикидываю возможные варианты событий. Может, сразу признать поражение? И согласиться со своей некомпетенцией? Ну уж нет. Надо пробовать.
Опасаясь, что мои работодатели исчезнут из поля сигнала или просто потеряют ко мне интерес, быстро начинаю задавать вопросы. Вдруг чего нового откопать удастся. Одновременно для облегчения коммуникации подражаю мышлению робота и пользуюсь простыми рубленными фразами.
– Хорошо. Давайте уточним ещё раз. Моя задача?
– Помочь найти человеку дорогу в нужное будущее.
– Что дальше?
– Миссия завершена.
– Как это сделать?
– Ты поймёшь.
– Кто объект?
– Тот, кто есть в этом зале.
– Параметры. Рост, вес, внешность? Хоть что-то!
– Тот, кто есть в этом зале.
– Как я его узнаю?
– Ты его узнаешь.
– Как?
– Ты его узнаешь.
Набираю воздуха для следующего вопроса и понимаю, что они закончились. Ничего нового они сообщить не могут. Даже не стараются! Не дожидаясь, пока голос начнёт дрожать от отчаянья, быстро завершаю эфир.
– Хорошо... Инструкции поняты.
Связь отключатся. Очень вовремя. В ту же секунду вулкан кофе чуть не убежал из турки на плиту. Поймала.

* * *
После завтрака в стотысячный раз разглядываю опостылевшую карточку. На Макса стараюсь не обращать внимания. Его физиономия на первом плане. А вот позади него остальные сокурсники, ребята и девчонки играют в волейбол под руководством физкультурника. Пытаюсь методом исключения отсеять тех, кому моя помощь не нужна. Таких много. Например, Генке и Ленке точно не до меня. У них серьёзная любовь и они никого кроме друг друга не видят. У Андрея тоже всё хорошо. Он правая рука руководителя авиамодельного кружка. Через год поступит в институт, через девять гражданские самолёты сам будет строить. Сашка в следующие сборы защитится на мастера, продолжит спортивную карьеру. Марина, Карина и Олеся тихони. Скоро выйдут замуж, осядут с детьми. Им тоже недосуг разбираться с внутренним устройством. У них уже вся жизнь по годам расписана. Когда первенца в школу вести, когда бабушкой становиться. Нет, это всё не то...
Мне нужны те, кто до сих пор не решил, как жить дальше. Да, сразу после школы это увидеть трудно, но первый десяток лет обычно показывает, кто сумел себя найти в жизни, а кто нет. Вся информация под рукой. Работодатели по запросу ей снабжают. От меня только требуется вернуться в прошлое и исправить ход чьих-то мыслей. Зачем? Возможно, чтоб этот человек успел совершить в жизни что-то важное. Открытие ли научное. Или создать какое-то молодёжное движение. Или стать археологом и найти древнюю забытую цивилизацию. Да мало ли у мира возможностей для работы с человеком, который умеет хотеть и мечтать. А если не умеет, это желание в нём можно разбудить. Знать бы ещё у кого...
На примете по-прежнему трое ребят. Среди них Макс. Все трое середнячки. Еле тянут училищную программу. Скорее из лени, чем от недостатка смекалки. Но один, по моим сведениям должен через два года пропасть в горах под лавиной. Его не рассматриваю. В систему смертей ведьмы вмешиваться не могут. Второй попадёт за решётку. Кого-то по пьяни зарежет. Так что не рассматривается в качестве кандидата на изменения будущего по тем же причинам. И остаётся опять... Макс. Среди прочих ребят он выделяется яркой внешностью. Хорошо сложен, модно причёсан, одет с иголочки. Вальяжен, эгоистичен и до одури смел. Кажется, что за пределами диплома – мир распахнётся перед ним. Ему отсыпали вздохи почти все девчонки. Я вздохи не сыпала. Из чувства противоречия, противно было смотреть на всё это. Но внимание он всё-таки упорно привлекал. Отчего по прошествии лет могу сделать вывод, что влюблённость была. Просто проявлялась она по-другому. Ему часто хотелось отвесить подзатыльник. Сказать, что он может больше. Ему бы делом заняться с такими данными, а не дурака валять.
Впрочем, в училище это оказалось бы бесполезно. А потом след затерялся. Не люблю возвращаться туда, где поставлена точка. Но вот... пришлось.
Пока я разглядывала карточку, изображение зала училища, по краям стало размываться. Ну вот, началось... Пошёл «эффект Алисы». Не знаю, откуда название взялось. То ли Алису из Зазеркалья имели в виду, то ли Алису из будущего, то ли ещё что-то... В воспоминаниях мелькнула история, про некого погибшего начинающего учёного, за которого потом работу довели до конца, а эффекту дали чьё-то имя... Да мне не важно сейчас это. Главное, что работает.
Центр изображения тем временем стал объёмным, трёхмерным. Я расслабилась и позволила втянуть себя в водоворот знакомых событий. Гулкое эхо в зале от отбиваемого мяча, свистка Кирилла Петровича, голосов и топота ребят оповестило, что процесс завершён. Я в прошлом. Открываю глаза, оглядываюсь. Для сокурсников я такая же, как была когда-то. Ничего особенного. Волосы затянутые в высокий хвост, футболка и чёрные спортивные штаны. Макс рядом.
– А чем будешь заниматься? – продолжаю когда-то начатый с ним разговор.
– Ничем!
– Так не бывает.
Потом вспоминаю, что за десять лет своей последующей жизни он действительно ничем толком не занимался и замолкаю. Отхожу в сторону. Смена хода.
В процессе игры стараюсь не пропускать команды физкультурника, но одновременно ищу новые аргументы, доступные для понимания Макса. Ведь жизнь – это ценность. И занимать её ничем, непозволительное расточительство.
Несколько раз за урок подбираю всевозможные примеры успеха и в процессе игры пытаюсь рассказывать, какой жизнь может быть волшебной и неповторимой, если ею правильно пользоваться. В ответ получаю надменные смешки. Но у меня же задание! Я должна пройти этот квест. И я не унимаюсь.
Очень скоро начинаю сердиться. Упрямый баран. Биоробот.
– Да как ты не понимаешь! – восклицаю я. – Чтоб получить другой результат, нужно поступить по-другому! И у тебя жизнь сложится иначе!
– А я не хочу другую! – осклабился он. – Я хочу свою.
– Но тогда она будет бестолковой и бессмысленной! Ты можешь лучше, ты можешь больше!
– А мне плевать. Я не буду ничего делать. Меня так устраивает.
Я открыла рот. Я хотела сказать, что это не смелость! Это глупость! И что жизнь свою в унитаз спускают только форменные идиоты. Но подавилась собственными словами. Меня осенило, что разговаривая с тем, кто меня не хочет слышать, я сама спускаю свою жизнь в унитаз. Я сама в данный момент нахожусь в состоянии невозможности попасть в нужное мне будущее. И из этого состояния надо выбираться.

* * *
Конец пары. Сокурсники высыпали в коридор. Я же нехотя плетусь за ними в раздевалку. Миссию я опять провалила. Можно ретироваться обратно в прошлое, но не хочется. Настроения там появляться никакого. Что толку? С очередным поражением? Лучше здесь прогуляюсь. Может смогу понять, как убедить Макса меня слушать?
Физкультура – последний предмет. Зал на первом этаже. Через окно провожаю взглядом ватагу ребят. Апрельское солнце кого угодно может сделать счастливым. Тем более, студентов. Макс тоже там. Шутит, смеётся.
– А ты что здесь делаешь?
От неожиданности вздрагиваю, оборачиваюсь. В дверном проёме стоит Кирилл Петрович.
– Да, так... Дома делать нечего, – отвечаю я уклончиво.
Но всё же беру сумку с учебниками и выхожу.
– Ваши все ушли давно, – выпуская меня из раздевалки, говорит физкультурник. – Хорошо, что заглянул на всякий случай. А то бы запер тебя до завтра.
Я представляю эту ситуацию. Понимаю, что в этом случае, просто переместилась бы без вреда для здоровья в будущее, мой двойник параллельно материализовался бы дома и улыбаюсь.
– Ничего страшного, – говорю я.
– Нет, ну как так ничего. Я же за вас отвечаю.
Он скрывается в зале, чтоб повесить ключ от раздевалки в ключнице. А я продолжаю смотреть в окно. Торопиться мне по-прежнему некуда. Кирилл Петрович выходит, закрывает зал и окидывает меня удивлённым взглядом.
– Что с тобой? Ты сегодня сама не своя.
– Да так... Есть немного, – опять уклоняюсь я от ответа, рассчитывая, что он пройдёт мимо.
Но он не прошёл. Остановился рядом.
– Влюбилась что ли?
Я зыркнула на него, надеясь, что он отвалит. Но Кирилл Петрович истолковал мой взгляд по-своему.
– Знаешь что. В таком состоянии я тебя оставить не могу. Пойдём до дому провожу. Ты же здесь недалеко живёшь? Пойдём, пойдём. Не хватало ещё, чтоб с тобой по дороге что-то случилось.
Делать нечего. Поплелась за ним следом. В сущности, какая разница, где переживать своё поражение? Сейчас доведёт меня до дома, а там я в подъезде перемещусь, чтоб по дороге не шокировать никого своими метаморфозами. Я до сих пор не выяснила, как временное перемещение без помощи карточки со стороны выглядит. Мало ли...
С территории училища выходим молча. Будто не вместе.
– Тебе куда? – спрашивает он за калиткой.
Я неопределённо машу в сторону новостроек.
– Через парк.
Он кивает. И направляется туда. Я за ним. В парке поравнялись.
– О чём думаешь? – спросил он.
Я решила сказать правду. Терять-то нечего.
– О том, что время не линейно. О том, что оно зациклено. О том, что оно может возникать в жизни разными повторяющимися отрезками, а ты с ним ничего не может поделать.
– А... физика, – протянул он. – Да. Физика это... да. Она интересна. У меня жена когда-то физику преподавала.
Настала очередь удивляться мне. Насколько помню, Кирилл Петрович женат не был.
– И где она?
– Умерла. Погибла в аварии. Три года.
Я закусила губу. Вот те раз. Неудобно вышло. Это многое объясняет. Я никогда его не видела счастливым.
– Простите, – сказала я.
– Ничего. Пора бы к этому привыкнуть, а я до сих пор нахожусь во власти того отрезка времени... А хочешь, фокус покажу? – оживился он.
Наверное, хотел сменить тему. Я возражать не стала. Он достал из кармана куртки красный мячик. И бросил его в правую сторону. Я ожидала, что мячик ускачет по асфальту в кусты, но он просто растворился в воздухе. Я ждала, что будет дальше. Физкультурник вытянул левую руку и из воздуха поймал этот самый мячик, материализовавшийся с противоположной стороны.
– Ух ты! – удивилась я. – Как это получилось?
– Не знаю. Меня Алиса этому фокусу научила до того, как погибла. Она просто показала, как правильно дышать и о чём при этом думать. Рассказывала, что там какие-то поля или волны временные пересекаются. Я в этом ничего не понимаю. Она научную работу хотела по этому фокусу писать. Не успела... – и словно одёрнул себя. – Зато я вот теперь развлекаюсь.
– Забавно, – сказала я. – А можете меня научить?
– Нет. Без точных научных данных это невозможно, – ответил он растерянно. – А я в этом не спец. У меня уже автоматически получается. Я не знаю, как это работает. Просто пользуюсь.
– А может, если изучите физику, то и понять сможете? А ещё сможете научную работу написать.
Я взглянула на него. Он выглядел настолько несчастным, что я сжалилась над ним. Теперь моя очередь исправлять ситуацию.
– Ну, хорошо. Давайте я тогда свой фокус покажу. Кирилл Петрович, вы позволите?
– Давай на ты. И просто Кирилл. Мы не на парах.
Я утвердительно кивнула. Всё-таки, если смотреть с моего настоящего возраста, он даже чуть младше меня. И взяла протянутый мячик.
Этот фокус я хорошо знала. Он чуть ли не первый, что изучает каждая ведьма. Я положила мячик на ладонь. Тот первое время лежал неподвижно. Потом задрожал и начал медленно подниматься вверх. Я подняла его высоко. Почти до вершин соседних берёз. Заставила изменить цвет с красного на жёлтый. А потом медленно опустила опять. И только за два метра до земли, перестала поддерживать его силой мысли, дав упасть в мою ладонь под весом собственной тяжести.
– Ух ты, – теперь настала очередь удивиться собеседнику. – Тоже какой-то закон физики? А что он доказывает?
– Он доказывает, что прошлое можно не только вспоминать, перепроживать. Но и изменять.
Кирилл долго вертел в руках пожелтевший мячик. Потом посмотрел на часы.
– А что, от смерти тоже можно спасти?
– Нет, – замотала я головой, понимая, на что он намекает. – Это нельзя. Законы равновесия вселенной и всё такое. Но несколько минут изменить можно. Или часов. Смотря для чего. Иногда не слишком много и надо.
Собеседник всё также сжимал в руках жёлтый мячик.
– Мне много не надо. Пойдём.
– Куда?
– Здесь недалеко.

* * *
Мы пришли на остановку. Автобусы подходили и уходили. Люди, стоявшие рядом, уезжали, Приехавшие расходились. Всё как всегда. Я не понимала, чего мы ждём. Но не спрашивала.
В какой-то момент рядом с нами никого не осталось. И я хотела уточнить у преподавателя, что мы здесь делаем. Но он приложил палец к губам и я замолчала. Подъехал очередной автобус. Только это был какой-то странный. Красный ПАЗик. Такие давно не ходят. Чуть размытый, будто края у карточки, показывающей спортзал. Я открыла рот. Но Кирилл быстро отдал мне свой рюкзак, не дав вставить слово.
– Подожди меня здесь. Я скоро.
Потом запрыгнул на подножку и уехал. Я успела только в проёме заметить худенькую брюнетку с короткой стрижкой, к которой он подошёл.
Ждать пришлось долго. После того, как странный автобус отъехал, жизнь вокруг опять закипела. Кто-то уезжал, кто-то приезжал. От делать нечего, в соседнем киоске покупала мороженное два раза, полистала старые журналы, стараясь не выпускать остановку из вида. Но физкультурника всё не было.
Темнело, зажглись фонари. Я уже думала, что пропустила Кирилла. Или он совсем не вернётся и собралась сама потихоньку исчезать отсюда, но тут заметила, что рядом со мной никого нет. И это не моя работа. А к остановке опять подходит ПАЗик с размытыми краями. Только не красный, а жёлтый. Из автобуса вышел Кирилл, и тут же обернулся назад. В проёме закрывающихся дверей автобуса я опять увидела худенькую брюнетку. Она поджала губы, вид у неё был слегка надменный, чем-то недовольный. Автобус уехал. И жизнь вокруг опять закипела. Я не стала его донимать сразу, подождала, когда подойдёт сам и спросила.
– И что это было?
За вынужденное время ожидания я хотела компенсацию в виде удовлетворённого любопытства.
– Да... Конечно, – рассеянно ответил Кирилл. – Пойдём, по дороге объясню. Я обещал тебя проводить.
И мы опять направились в парк.
Мы шли медленно. Нам обоим торопиться было некуда. Я ждала захватывающую историю. Физкультурник собирался с духом. Наконец он начал объяснять.
– С этой остановки три года назад, примерно в это же время отъехал автобус. На следующем перекрёстке в него врезался бензовоз. Пожар начался сразу...
Я вспомнила ту жуткую историю. Выживших не было. Так вот оно что...
– Там же была Алиса. Я в тот день ехал вместе с ней. Она поехала дальше, я вышел здесь. Потом жалел. Я даже не сказал, что люблю её. Она этого не любила, всегда сердилась на меня. Но в тот раз, это оказывается, было так важно... Однажды, когда я сидел на той остановке, подъехал призрак. Видимо, я как-то случайно замкнул время, по принципу фокуса с мячиком. Я зашёл. Только... с материальными предметами туда не войдёшь. Поэтому рюкзак я оставил у тебя. Первый раз я его бросил просто на скамейку. Потом забрал.
Я кивнула. Это да. В такие миражи есть вход только для тех предметов, что согреты теплом тела. А Кирилл продолжал.
– Я ехал внутри до того перекрёстка. Я видел, как умирают люди, видел Алису. Но ничем помочь не мог. А когда всё закончилось, я просто материализовал призрак снова, с той стороны времени, чтоб он подъехал к своей последней остановке. Только до сегодняшнего дня автобус всегда был красным.
– И вы столько времени ездите на этом автобусе? Зачем?
– Я тогда не успел сказать, что люблю её. И всё это время боялся заговорить, не думал, что можно. Только смотрел на неё. Теперь сказал.
Кирилл потупился, стараясь унять волнение, стыдясь собственной слабости, переживая одновременно и момент победы, что смог исправить то, что считал исправить невозможно и то, что кто-то видит его таким.
Я сделала вид, что не вижу. Отвернулась, задумалась о своей непройденной миссии. Подождала, когда он придёт в себя.
– Как хорошо, что я тебя сегодня встретил, – наконец сказал он. – Я смог завершить то, что долго мучило меня.
Я вспоминаю Макса и ответила.
– Да, я тоже рада. Несмотря на то, что не смогла завершить своё мучение.
– Я могу чем-нибудь помочь?
Я горько улыбнулась.
– Помочь нет. А вот скрасить, возможно, да.
Он взял мою кисть. Нежно прикоснулся к ней губами... Неожиданно. Хотя, почему бы и нет? Ведьмам это не запрещено.
Мы расстались ночью. Не оглядываясь и не прощаясь. После всего произошедшего мы больше не нужны друг другу. Я прекрасно знаю, кого он представлял в тот момент.

* * *
Будто немая петарда взорвалась в правом виске. Просыпаюсь. Как всегда не церемонятся. Понимаю где я, без энтузиазма натягиваю на лицо одеяло. Я готова ко всему. Миссию с Максом ведь так и не выполнила. Значит, придётся пройти её ещё раз. Только я больше не боюсь. Раз нужны новые слова, значит, я их найду. Спокойно жду привычную картинку, которая должна выпасть из калейдоскопа на внутреннем экране век. Возможные варианты миссий крутятся. Даже не фиксирую соотношение заполненных и пустых. Зачем? Если результат мне известен заранее. Щёлк, щёлк, щёлк... щёлк. С ленивым вздохом калейдоскоп замирает, выплюнув последнюю карточку. На ней пустота. Только неспешные сине-зелёные волны в 3D формате. Я наконец-то заслужила отдых.


Роман БРЮХАНОВ

Родился в 1982 году в Амурске – небольшом городке на реке Амур. Высшее образование получил в Хабаровске, где в конце концов и остался. Свой первый рассказ написал в 15 лет, однако всерьез за перо взялся только в студенческие годы. Вдохновение черпаю из поездок, путешествий и исследований чего-то нового. Иногда для этого необязательно даже выбраться из квартиры, ибо я верю, что человеческая фантазия способна совершать самые потрясающие и невероятные открытия…


ЮНЫЙ ТЕХНИК

– Дима!
Никто не ответил.
– Димочка!
Тишина.
– Дима, пора завтракать!
Вера Пустынникова дорезала сервелат, уложила его на тонкие ломтики белого хлеба поверх желтых квадратов сыра, кетчупом нарисовала на кружочках колбасы улыбающиеся рожицы. Облизала пальцы, взяла со стола полотенце и, вытирая на ходу руки, вышла из кухни.
– Дима, сынок, спускайся! – крикнула она лестнице, ведущей на второй этаж. – Нужно завтракать и ехать в школу!
– Чего он там? – спросил Вадим, выглянув из прихожей. В руках он держал тубус с чертежами.
Вера пожала плечами.
– Опять в телефоне залип, наверное. Сейчас поднимусь к нему. Ты езжай, мой добытчик, – она притянула Вадима к себе и чмокнула его в губы, – опоздаешь.
Вадим приобнял жену.
– Всё, побежал.
Дверь хлопнула.
Вера пристроила полотенце на перила лестницы и поднялась на второй этаж, мягко ступая босыми ногами по ковролину, укрывавшему ступени. У двери детской комнаты сидела пушистая белая кошка. «Мааау», – сказала она, глядя на хозяйку голубыми глазами.
– Что, Марта? – спросила Вера. – Нечего на меня таким голодным взглядом смотреть. Еда у тебя в миске.
Кошка понюхала дверь детской и мяукнула ещё раз.
– Да, Димка опять в виртуальной реальности, – вздохнула Вера. – Пойдем его спасать.
Однако, комната пустовала.
Постель сына была аккуратно заправлена, только уголок покрывала загибался кверху. Настольная лампа лила ровный холодный свет на письменный стол, и Вере лишь показалось, что та разок моргнула. Портфель с учебниками стоял на своем обычном месте у изголовья кровати, мешок с физкультурной формой покоился рядом.
На столе в свете лампы лежала металлическая коробка, шевельнувшая детские воспоминания Веры. При близком рассмотрении оказалось, что это светло-зеленый корпус диапроектора советского производства. Женщина усмехнулась, вспомнив диафильмы, которые они с братом крутили на таком же аппарате, когда им было лет по семь.
Кошка заходила кругами перед столом, неистово размахивая распушенным хвостом.
– Дииим? – Вера огляделась. – Димочка, давай выходи, мы в школу опоздаем.
Молчание.
Вера открыла шкаф. В шкафу её встретила только одежда. На одной из полок лежала шоколадная печенька. Женщина взяла её и надкусила. Черствая. Не один день она тут лежит.
– Дим, ну не смешно уже, – сказала Вера. – Где ты?
Она заглянула за дверь, под кровать, отдернула штору. Никого.
Женщина проверила ванную, туалет, обошла все комнаты первого этажа и растерянно опустилась на стул в кухне. Кошка подошла к миске и принялась за еду.
Следом за ней в кухню вошел сын Дима, низкорослый щуплый мальчик со светлыми волосами и ярко-синими глазами. На нем был темно-серый костюм с эмблемой школы на нагрудном кармане пиджака. Как в любое другое утро, Дима сел за стол, взял с тарелки бутерброд, откусил, запил глотком чая и принялся тщательно пережевывать.
Вера ошалело смотрела на него.
– Димон, ты где был?
Не спеша прожевав откушенный кусок, мальчик пристально посмотрел маме в глаза и, положив бутерброд на тарелку, сказал:
– В комнате, где же ещё? Портфель собирал, постель застилал. Все дела, ну, ты знаешь.
И вернулся к еде.
– Я заходила в твою комнату только что. Тебя там не было.
– Наверное, ты была в какой-то другой моей комнате, – невозмутимо ответил Дима.
Вера прыснула.
– С ума сошел? У нас одна твоя комната.
Дима пожал плечами.
– Мало ли. А не заметить одиннадцатилетнего мальчика в его собственной комнате – это… ну, ребячество какое-то.
Вера помотала головой.
– Что ты мне зубы заговариваешь? Где ты был?
– Дома я был, мама, дома, – мягко сказал Дима, накрыв своей ладонью мамину руку. – Я поел, спасибо. Поехали. Опоздаем.
– Телефон взял?
– Взял.
– Заряжен?
– Заряжен.
– Выходим.

– Ты чего хмурая? – спросил Вадим.
Он вышел из ванной, замотанный широким банным полотенцем. От мужа пахло свежестью и шампунем. Вера сидела в кровати, укрывшись по пояс одеялом, и, сдвинув брови, глядела в одну точку.
– Верк, а Верк, – Вадим сдернул полотенце и швырнул его жене.
Лицо Веры просветлело. Она хохотнула и кинула полотенце обратно.
– Прикройся, Аполлон! Сверкаешь тут причиндалами.
– Причиндалам без тебя грустно, между прочим, – подмигнул Вадим. – Ну, а серьезно, что с тобой?
Вера потерла лоб ладонью.
– Помнишь, я Димку утром звала, а он не шёл?
– Ну.
– Я в комнату поднялась, а его там не было. Всё обыскала, – Вера поежилась и обхватила себя руками. – Аж жутко стало. А потом он спустился и стал бутер есть, как будто ничего не произошло.
Вадим погасил свет, оставив гореть лишь бра на стене над кроватью. Комната погрузилась в полумрак.
– Скорее всего, ничего и не происходило, – сказал мужчина. – Спрятался где-нибудь, чтоб тебя разыграть. Он же мелкий, хоть куда может забраться. Даже слишком мелкий для одиннадцати лет, кстати. Я в его годы повыше был.
Вера сжала пальцами виски.
– Да, с ума схожу. Надо завязывать быть домохозяйкой. Иногда мне кажется, что Димка умнее нас в тыщу раз. Такое говорит…
– Поэтому и ходит в физико-математический лицей, – сказал Вадим, – изначально было понятно, что он умнее нас и многих своих сверстников. Короче, Верунь, не придумывай, а лучше удели внимание моим грустным причиндалам.
– Вадим, блин! – крикнула Вера, но муж уже погасил свет и нырнул под одеяло.
Через час, когда оба повторно приняли душ, и Вадим, лежа в постели, слипающимися глазами рыскал по экрану телефона, Вера, сидевшая у зеркала и втиравшая в кожу лица ночной крем, спросила:
– А откуда у Димки диапроектор?
– Что? – отозвался муж.
– Диапроектор, – сказала Вера. – Помнишь, такая штука из детства. Туда пленки вставлялись, ручку крутишь, и на стене картинки меняются. Был у тебя такой?
– Конечно. А то я не знаю, что такое диапроектор. У всех они были. Пузырь, соломинка и лапоть.
– Какой ещё пузырь? – засмеялась Вера.
– Сказка такая, – Вадим положил телефон на тумбочку, широко зевнул и повернулся на бок. – Я любил этот диафильм. Смотрел постоянно. Вот бы посмотреть сейчас.
– Мм. Так откуда у ребенка проектор?
– Да хрен его знает. Нашел где-нибудь. Всё, я спать. Завтра ж на работу.
Вера посмотрела в зеркало. Скоро появятся морщины, которые никаким кремом не замажешь. Она подумала, что напрасно не согласилась на второго ребенка, а теперь, когда ей за сорок, уже страшно пытаться. С этим ребенком контакт бы выстроить. Вот, даже про диапроектор ничего не рассказал. Дался ей этот диапроектор. Нашел да нашел. Поиграет и выбросит. А спать действительно пора.

На следующий день, доставив Диму в школу, Вера прошлась по магазинам и присела в любимом кафе выпить чашку-другую чаю.
Май стоял жаркий, и, если бы не свежий весенний ветер, можно было подумать, что время перенесло город сразу в июль, не позволяя насладиться первой свежей зеленью и ярко-желтыми коврами из одуванчиков. Тут и там городские дорожные службы приступили к ремонту дорог, и на улицах стояли шум и пыль, так что укрыться в прохладе и уютных ароматах было особенно приятно.
Зал пустовал, лишь за дальним столиком в углу сидел молодой человек в надвинутой на лоб шляпе и читал газету. Вера подумала, что типаж явно не из нашего времени, но тут же забыла о незнакомце, увлекшись выбором десерта. Прихваченные с собой «Поющие в терновнике» пришлись очень кстати, и на добрых полтора часа женщина выпала из реальности, погрузившись в атмосферу Австралии начала 20-го века.
Из медитативного состояния её вырвал мужской голос, раздавшийся над самым ухом.
– Что? – переспросила она.
– Могу я присесть на минуту? – перед ней стоял странный незнакомец с дальнего столика. Черты его лица показались Вере знакомыми, но сразу не получилось вспомнить, где она его раньше видела.
– Д-да, конечно, – сказала она, убирая сумочку с соседнего кресла.
Мужчина присел и стал пристально разглядывать Веру. Он был привлекателен. Молодой, лет двадцать пять, близко посаженные глаза, твердый ясный взгляд, мощные скулы, подбородок, который называют волевым, правильные черты лица. Мечта скульптора и любой женщины. Мужчина носил коричневый замшевый пиджак, джинсы и водолазку. Шляпа добавляла импозантности, но всё же Веру не покидало ощущение, что сейчас этот вид скорее нелеп, нежели оригинален.
Пауза затянулась.
– Я замужем, – сказала Вера, а внутри шевельнулось предательское сомнение, стоит ли так сразу отшивать привлекательного мужчину.
– Я з… – незнакомец запнулся, – хорошо. Я ничего не прошу.
«Божечки, – подумала женщина. – Голос Алана Рикмана с обаянием Брэда Питта. Приличный экземпляр!».
– Тогда чем могу помочь? – Вера расплылась в улыбке, совершенно идиотской, однако она уже ничего не могла с собой поделать.
– Да я… – мужчина судорожно сглотнул, – я просто посижу тут немного, можно?
Он свернул в несколько раз газету и сунул её во внутренний карман пиджака. Взгляд, которым он пожирал Веру, и возбуждал, и пугал одновременно. «Так он будет знакомиться или нет?» – подумала женщина. Она взяла со стола салфетку и принялась вытирать вспотевшие ладони.
– Мы знакомы? – спросила Вера.
Собеседник улыбнулся самой очаровательной улыбкой, какую она видела в жизни.
– Все мы знакомы, – сказал он, глядя Вере в глаза. – Так много миров, что все нам не посетить никогда в жизни. Прощай.
Мужчина вскочил и выбежал из кафе, опрокинув по пути стул.
Вера долго приходила в себя, продолжая вытирать сухие руки салфеткой и глядя на стул, где сидел незнакомец, словно там могло остаться объяснение его слов. Когда подошел официант, Вера спросила, сидел ли рядом с ней другой человек. Официант, с подозрением глядя на женщину, сказал, что да, конечно же, сидел, ещё и стул опрокинул, когда уходил. Вера, с трудом подавив в себе волнение, расплатилась и поехала домой в надежде отвлечься повседневными делами.

Вечером Вера на цыпочках вошла в комнату сына.
Дима сидел за столом и читал журнал. Свет давала только настольная лампа, и ребенок, в футболке на два размера больше и с взъерошенными волосами, был похож на ученого карлика, проводящего опыты в поисках философского камня.
Женщина огляделась. Диапроектора не было.
– Привет, котик, – промурлыкала она и присела на кровать.
– О, привет, мам, – сказал Дима. – Не слышал, как ты вошла.
– Как домашка? Сделал?
Сын снисходительно взглянул на маму.
– Конечно, мам, ты же знаешь. Я её ещё на переменках сделал. Что там делать-то? Детский сад.
Вера усмехнулась и погладила Диму по волосам. Те не слушались и никак не хотели укладываться. Женщина с ужасом подумала, что не знает, о чем ещё спросить сына, так далека она стала от его увлечений и интересов. Ей вспомнились те времена, когда мальчик был совсем крошечным, и его интересы зависели от неё и мужа: когда гулять, какие книжки читать, чем заняться в свободное от занятий время, какие кружки посещать. В какой момент это изменилось, Вера не могла понять. Но больше всего её пугало то, что они с Вадимом более не знали, что именно выбирает их сын.
– Юный техник, – вдруг сказал Дима.
– Что? – Вера вздрогнула, вырванная из своих мыслей.
– Ты собиралась спросить, что я читаю, – безапелляционно заявил мальчик. – Я читаю журнал «Юный техник» за январь восьмидесятого года.
Дима продемонстрировал обложку журнала. На ней было изображено огромное кольцо наподобие гигантского пончика, висящее в облаках над городом. «Аэростат в роли вентилятора? А почему бы и нет!» – гласила подпись.
– Хм, – удивилась Вера. – Интересно. Читаешь про аэростаты?
– Это не самая интересная статья, – ответил Дима тоном школьного учителя физики. – К тому же маловероятно, что это когда-то удастся сделать из-за стратосферных процессов и нестабильности атмосферы на таких высотах в целом. Тут есть кое-что более занятное. Дети в то время были… – мальчик замешкался, подбирая слово, – осознаннее, что ли. Такие мысли высказывали, которые сейчас не всем взрослым в головы приходят.
– Ну, знаешь ли, восьмидесятый – это год, когда я родилась, – сказала Вера. – Многие дети, которые жили тогда и высказывали эти мысли, сейчас взрослые.
– Вот! – вскричал Дима. – Куда подевались их мысли? Если бы они реализовали всё, о чем говорили, мы сейчас, возможно, жили бы в совсем другом мире!
– Ну… Попробуй, реализуй ты, – улыбнулась Вера. – Вот вырастешь и создашь нам всем другой мир. Чтобы все жили в благополучии и согласии.
– Ты думаешь, это нужно миру? – спросил мальчик, по-взрослому хмурясь и потирая подбородок. – Благополучие и согласие?
– Конечно, а что же другое? – женщина поднялась и, ещё раз оглядев комнату в поисках диапроектора, направилась к выходу. – Не буду тебе мешать, мой хороший. Ужин минут через сорок будет готов.
Спускаясь по лестнице, Вера прокручивала в голове последний вопрос сына. Что вырастет из этого человечка? Какие идеи уже сейчас зарождаются в его голове? Нужно обязательно попросить Вадима поговорить с ним и объяснить, в каком направлении должно развиваться человечество. «А мы сами-то это знаем?» – подумала она, устанавливая на плиту сковороду.
Затем Вера включила телевизор и погрузилась в готовку.

Утром во время уборки Вера нашла в зале странный предмет. Он лежал в углу, между стеной и кашпо с огромным фикусом. Внешне предмет напоминал вытянутую раковину морского моллюска, но сделан был явно из какого-то металла. «Вход» в раковину наглухо закрывала гладкая глянцевая пластина. Вера прижала палец к пластине и ощутила, как та едва заметно вибрирует. Место прикосновения стало нагреваться, и женщина отдернула палец. Она поднесла предмет к уху и прислушалась. Внутри что-то гудело, будто там прятался небольшой пчелиный улей или маленькая трансформаторная подстанция.
Вера убрала предмет в льняной мешок, а, когда Дима после школы забрался на заднее сиденье автомобиля, сунула мешок ему в руки и спросила:
– Что это?
Сын не спеша раскрыл мешок, заглянул в него и поднял на мать полный недоумения взгляд.
– Это прибор, мама. Научный прибор. Неужели непонятно?
– Вот, знаешь ли, как-то нет, – ответила Вера. – Я знаю приборы для завивки волос и выпечки вафель, даже знаю прибор для зарядки аккумулятора, а такое вот вижу первый раз в жизни.
Дима вздохнул.
– Он распространяет особые волны сверхвысокой частоты, которые благотворно влияют на рост растений и вообще оздоровляют атмосферу.
– Ты где его, собственно, взял? – Вера судорожно сглотнула. – Сам изобрел что ли?
– Да маам! – засмеялся мальчик. – Ты чего? Куда мне? Мне одиннадцать лет, помнишь? – Его лицо стало серьезным, – Мне его подарили.
– Подарили? Кто? Это где такое дарят?
– Один ученый, – невозмутимо ответил Дима. – Ты его не знаешь. Он неместный. Но он хороший, много сделал для мира.
– Ага, – сказал Вера, – хороший ученый, много сделал для мира, а я его не знаю. Это как так?
Дима заглянул маме в глаза.
– Мам, ты не те вопросы задаешь. Ты не понимаешь просто. Если тебе не нравится, я его верну.
– Да уж, пожалуйста, верни, – она переключила рычаг коробки передач и повела машину на выезд со школьной стоянки. – И вообще, рановато ещё тебе общаться со взрослыми учеными, мне кажется. Подрасти сначала до их уровня, а сейчас пока что мы с папой отвечаем за твою безопасность. Так что будь добр, предупреждай нас, если собираешься встречаться с кем-то из взрослых, если это не твои бабушки и дедушки или дядя Витя.
– Договорились, – сказал Дима, и Вера посчитала тему исчерпанной.
Остаток пути проделали в молчании.

Ночью Веру разбудило необъяснимое чувство тревоги.
Вадим похрапывал рядом, кошка свернулась калачиком в ногах, в доме стояла тишина. Вера спустилась на кухню, выпила стакан воды и ощутила позыв в туалет. Когда шум сливного бачка стих, женщина услышала едва различимый гул, будто звук из той непонятной ракушки-прибора усилили в несколько раз. Гул шёл отовсюду и ниоткуда конкретно, при этом ясно ощущалось, как мелкой дрожью вибрировал весь дом. Звук пульсировал, то усиливаясь, то ослабевая.
Пугающая догадка осенила Веру, и она бросилась к комнате сына.
Из-под дверной щели вырывался яркий фиолетовый свет, дверь дрожала, едва не слетая с петель.
Вера схватилась за ручку и попыталась открыть дверь, но ту словно подпирали изнутри.
– Вадим! – крикнула женщина, и звук её голоса растворился в нарастающем гуле. – Вадим!! Помоги!
Она навалилась на дверь плечом, и щель стала увеличиваться, заливая коридор фиолетовым свечением. Наконец, сила, давящая изнутри, ослабла, и Вера ввалилась в комнату, больно ударившись ребрами о дверную ручку.
На столе, как и в прошлый раз, стоял старый диапроектор, а из его объектива вырывался сноп фиолетовых лучей, направленных на стену над кроватью Димы, образуя пульсирующий круг света. Внутри круга Вера увидела пустынный пейзаж, серую землю, высокие холмы вдалеке, рощицы засохших деревьев, низко висящие над горизонтом два больших небесных тела, напоминавших луну. Ей показалось, что из круга веет ветром с запахом ладана. А ещё ей привиделась фигура удалявшегося в сторону холмов человека. Низкорослого. Как карлик.
В тот момент, когда Вера решилась кинуться к порталу, края круга заискрились, и он схлопнулся, обдав женщину потоком теплого воздуха. Этот же поток подхватил со стола тетрадный лист, и тот спикировал на пол.
Всё ещё не веря в реальность произошедшего, Вера дрожащими руками подняла лист, исписанный аккуратным почерком её сына. Прислонившись спиной к двери, она принялась читать, постепенно сползая на пол по мере того, как ноги ей отказывали.

Дорогие мои мама и папа!
Я вас очень люблю и уважаю. Уверен, вы тоже любите и уважаете меня, поэтому прошу принять мой выбор с любовью и уважением. Даже в моем возрасте легко понять, что наш мир не приемлет ученых с их безумными идеями, выбирая лишь те из них, которые вписываются в рамки обывательского понимания. Я так не могу и не хочу. Сколько идей загублено, сколько молодых умов остались в своих тесных клетках!
В «Юном технике» много рассуждали о перемещениях в пространстве и времени, высказывали мысли о том, как это воплотить, но дальше слов ни у кого дело не пошло. Я развил несколько таких идей и сконструировал прибор, создающий порталы в иные миры. Да, из старого диапроектора, который я выменял у одной старушки на рынке на несколько книг. Его линза очень хорошо проецировала луч на стену. Сначала я испугался, но, побывав в одном из миров и успешно вернувшись обратно, я понял, какие огромные возможности это мне дает. Там, по ту сторону портала, ученый может действительно реализовать себя полноценно и максимально эффективно. Не пытайтесь понять, где это или «когда» это. Пространство и время там более чем относительны.
После нескольких путешествий я осознал, что мое место именно там, где я смогу приложить свой потенциал и свои знания в полной мере. Не ищите и не ждите меня. Я буду по вам очень скучать, но я не вернусь.

Ваш любящий сын Дима.

Вера подняла полные слез глаза от бумаги и оглядела комнату сына. Все предметы и мебель казались тусклыми и безжизненными, будто бы оставленными здесь много десятков лет назад. Настольная лампа то и дело моргала, от диапроектора к потолку поднимался сизый дымок. Вера задыхалась, горло саднило, в груди закрутился тугой клубок страха.
Письмо имело постскриптум. Тыльной стороной ладони Вера вытерла слезы и, превозмогая разрывавшую её душу боль, дочитала.

P.S. Мама, мне бесконечно жаль, что ты не увидишь меня взрослым, однако, учитывая мой возраст, могу спрогнозировать, что рано или поздно я не выдержу разлуку с тобой и приду, чтобы повидаться хотя б на несколько минут. Поэтому, думаю, мы с тобой однажды увидимся. Возможно, это произойдет не скоро, и я буду уже взрослым. А может быть, это уже произошло.
Поверь, там так много миров, что все нам не посетить никогда в жизни.



Сергей ШЕЛАГИН

Родился в 1960 году в Москве. Закончил Московский радиомеханический техникум (МРМТ) по специальности «оптико-электронные приборы».
После демобилизации из рядов Советской Армии поступил на вечернее отделение Московского государственного института электроники и математики (МГИЭМ). Прошло уже больше десяти лет, как наша семья переехала из Москвы в Санкт-Петербург. Какие достижения я считаю самыми значительными? Не мои – это точно.
Скорее достижения моих детей, которые, словно сговорившись, подарили мне после переезда в Санкт-Петербург шесть внуков. Всё по-честному. Три мальчика и три девочки… А в свободное от работы и внуков время как раз и пишу рассказы и стихи – как для взрослых, так и для детей. С апреля 2020 года – член Российского союза писателей.

БЮРО НАХОДОК

Тесно становится в больших городах. Вот и растут один за другим по городским окраинам новые кварталы. Жилые дома в таких районах могут быть самыми разными – как панельными безликими коробками, так и выставленными напоказ простому люду вычурными дворцами да апартаментами. Но, видимо, не просто так прилипло намертво к новым кварталам простенькое клише – «спальный район». Ведь нет в таких местах самого главного – в них нет души. Да и откуда ей там взяться…
Совсем другое дело – старый город. Абсолютно неважно, какой именно. Париж, Амстердам, Санкт-Петербург – география не имеет значения. Значение имеет лишь возраст. Это людям душа даётся с рождения. А городские кварталы из века в век, капля за каплей наполняются душами тех, кто в них живёт, впитывая их, словно волшебный напиток, секрет которого никому неведом. И только когда напьются досыта узкие улочки и пряничные домики чудесного эликсира, только тогда и у города, как и у людей, появляется душа…
Сколько поколений сменилось в старых кварталах за долгие века! Сколько эмоций, переживаний, пустых и заветных мечтаний осталось под косыми чердачными крышами! Здесь рождались дети и надежды, они здесь жили и росли – а потом уходили в небытие… Дети уходили уже стариками, а их надежды молча плелись вслед за ними, превратившись с возрастом в несбывшиеся мечты. Здесь слёзы печали и радости, высыхая на чьих-то щеках, прочно впитывались в кирпичную кладку. И в стены домов за сотни лет так же прочно въелась серая пыль. Пыль… – думают люди, прилежно стараясь, время от времени, смыть серый налёт со штукатурки. И невдомёк им, что не пыль это вовсе, а печать властвующего над всем сущим Времени – как патина на старинных монетах, которые до сих пор иногда случайно находятся в старых домах под сгорбленным от тяжести долгих лет деревянным паркетом.
В одном из таких домов Посадской стороны Санкт-Петербурга, в эркере под башенкой, жил Гриша. Он вселился сюда сразу после постройки дома, чуть больше ста лет тому назад. До этого Гриша ютился в маленькой комнатке на берегу Екатерининского канала, откуда потом перебрался на Васильевский остров. Жил он там недолго, всего-то полвека. Слишком холодно было на острове, особенно зимой. Буйные ледяные ветра и промозглая осень Гришу совсем не жаловали. Ему всё время хотелось куда-нибудь от них спрятаться, но разве можно спрятаться на острове – даже таком большом, как Васильевский?
В конце концов, Гриша перебрался на Большую Ружейную улицу. Сразу, как только построили дом. И уезжать оттуда никуда не собирался. Бездушные спальные районы Гришу совершенно не интересовали. Он и новые названия улиц категорически отказывался запоминать – зачем, если и старые прекрасно помнил? А то взяли моду – улицы переименовывать. Вот только привыкнешь к новому названию, а лет через пятьдесят – раз, и опять старое вернут. Нет уж, сами с уличными табличками играйтесь. Названия улочек совсем не на синих табличках пишутся. Их Время у себя в амбарной книге пишет, пёрышком из крыла золотого грифона, да особыми чернилами – такими, что не сотрёшь…

Вот и жил Гриша под башенкой на Большой Ружейной, и каждый день его жизни проходил долго и размеренно, совершенно никуда не спеша. Гриша от такого неспешного течения времени совсем не страдал. Он прекрасно знал, что по-другому просто не может быть. Почему? Да просто потому, что Гриша был бессмертным.
Ведь что такое Время в жизни смертного существа? Что такое один год в жизни младенца, которому всего год отроду? Правильно, это вся его маленькая жизнь, прожитая им целиком и без остатка. А что такое один год в жизни человека, прожившего пятьдесят лет? Или шестьдесят? Или семьдесят? А это уже совершенно другая величина… Это уже всего лишь мизерная доля из жизни каждого из нас, смертных – и с каждым годом она становится всё меньше и меньше… Вот и летит время у обычных людей с каждым годом всё быстрее и быстрее, и дни уже не проходят, а мелькают, всё чаще и чаще… Никому не подвластно остановить этот бег, потому что нет ни у кого власти над Временем.
Гриша был не человек. Вернее, не совсем человек. Человеком он был лишь наполовину. Его отцом был один из грифонов, охранявших триста с лишним лет тому назад зарождающийся город Апостола Петра. Красавцу-грифону не были чужды вечные человеческие ценности. Данная ему свыше власть над небом и землёй, сила творить добро и усмирять ангелов зла наполнила его сердце любовью ко всему живому. И однажды ночью встретил он прелестнейшую камер-девицу, возвращавшуюся домой из царских покоев. А девица не робкого десятка оказалась. Не испугалась она неведомого ей доселе чудища дивного, бросила взор свой нежный на крылья златые, а потом и на глаза, свет неземной испускающие…
Полюбили они друг друга. Когда родился Гриша, по всем правилам полагалась ему ровно половина всех тех возможностей, которыми был наделён каждый грифон. Ровно половина – по-честному, как полукровке. Право выбора принадлежало отцу. Отец выбрал бессмертие.
Выбор был принят, но по тем правилам, что издавна были начертаны пером золотого грифона, абы как такие щедрые подарки никому не раздавались. Теперь всю свою бессмертную жизнь Гриша обязан был выполнять общественную работу. А вот какую именно работу – выбирать надо было уже ему самому.
Гриша выбрал должность архивариуса в Бюро находок. Это учреждение Небесной канцелярии существовало всегда, периодически меняя место своего нахождения. А подыскать подходящее место для такого специфического учреждения было не так-то просто.
Но построили в начале прошлого века в бывшей слободе работных людей Монетного двора завод телеграфных и телефонных аппаратов. Потом сюда определили Пожарные мастерские, а ещё через какое-то время перевели на это место завод «Термоэлектроприбор». И каждый раз, когда Гриша пытался произнести эту трёхэтажную аббревиатуру, язык у него спотыкался – и сам по себе произносил уже совершенно другие слова. Слова эти тоже были трёхэтажными, но гораздо более простыми в произношении. Словно услышав Гришу, владельцы завода через три года переименовали его в «Пирометр». А совсем недавно всё заводское оборудование вывезли в неизвестном направлении, а заводские цеха переделали под офисные помещения.
В одном из таких офисов обосновался городской центр утерянных документов, куда Гриша благополучно устроился на работу. Место это для Гришиного Бюро находок подходило как нельзя лучше. Ведь никто из сотрудников многочисленных офисов просто не знал, что когда-то давно под зданием завода было построено бомбоубежище. Укрытие построили на три лестничных пролёта ниже уровня цоколя, и никто даже не подозревал о его существовании. Проходы в подвал были наглухо закрыты железными дверьми, на которые никто не обращал внимания.
Никто не мог попасть в старое бомбоубежище. Никто, кроме Гриши. Красавец-грифон оставил любимому сыну скромный дар – возможность преодолевать физические препятствия, чем Гриша весьма успешно пользовался при необходимости.
Постепенно Гриша перенёс в бомбоубежище все мешочки с архивными находками. То, что частенько теряли люди, Гриша хранил в маленьких холщовых мешочках. Ведь в отличие от городского центра утерянных документов, который имел дело строго с материальными потерями, в Бюро находок хранились совсем другие вещи, не имеющие к миру материальному никакого отношения. В холщовых мешочках хранились утерянные возможности.
Все мешочки были абсолютно одинаковые. Лишь ленточки, которыми они были завязаны, различались по цвету. В мешочках, завязанных зелёными ленточками, хранились потери восполнимые. А в мешочках с лентами пурпурного цвета хранилось то, что восстановить уже было нельзя…
Вот, к примеру – Виктор Сергеевич. Шёл себе по Невскому проспекту от Аничкова моста, праздно глазея по сторонам, да и засмотрелся на роскошно обставленную витрину магазина купцов Елисеевых. И ведь сто раз тут проходил не останавливаясь, а тут вдруг решил зайти, носом поводить… Знал ведь, что не станет ничего покупать, ан нет – понесло его…
А в это самое время через Малую Садовую как раз проходил старый закадычный друг Виктора Сергеевича – Александр Иванович. Раскидала их жизнь по разным городам, и не виделись они уже два десятка лет… Не свернул бы Виктор Сергеевич непонятно куда и незнамо зачем – вот и встретились бы два старых друга. И кто знает, как при таком раскладе жизнь у Виктора Сергеевича могла повернуться… Такая утерянная возможность как раз могла восстановиться – при определённом стечении обстоятельств.
Совсем другое дело – Павел Олегович. Шёл он как-то, никуда не торопясь, по Корпусной улице, сигареткой пыхтел. И тут, прямо перед Пионерской, вынырнул перед ним, как чёрт из табакерки, мужичок весь скрюченный да всклокоченный – не иначе, как с похмелья тяжкого.
– Сигареткой не угостите? – с надеждой в покрасневших глазах просипел мужичок.
– Нет у меня больше! – на ходу процедил Павел Олегович, повернув демонстративно в сторону недовольную физиономию, и даже не остановившись. «Ну, сколько можно, пятый раз сегодня сигареты стреляют, я им что – табачная фабрика?» – подумал он, подходя к пешеходному переходу и озираясь по сторонам. Справа по Пионерской мчался уазик-буханка, торопясь проехать перекрёсток на жёлтый сигнал светофора. А по Корпусной улице в направлении Большой Разночинной, тоже на жёлтый, летел гружёный щебёнкой самосвал. Водитель самосвала не видел зелёный уазик, так же как водитель буханки не видел загруженный доверху грузовик. Они не могли видеть друг друга. Им мешал ограниченный обзор, который создавал закрытый зелёной сеткой выселенный дом на углу Пионерской и Корпусной. Гружёный крупным щебнем грузовик со всего маху влетел в правый передний край буханки.
Уазик резко сменил направление и полетел влево. Неуправляемый внедорожник вынесло прямо на пешеходный переход, в аккурат между двумя жёлтыми знаками с нарисованными шагающими человечками. Павел Олегович даже моргнуть не успел. Зелёная железная буханка, взлетевшая над асфальтом после удара передними колёсами о поребрик, снесла его, словно теннисный шарик. Лишь на самом краешке тротуара осталась лежать дымящаяся сигарета.
Вот и лежит сейчас Павел Олегович в больничке: весь переломанный, да ещё и с сотрясением мозга. И никак уже не вернуть назад ни тот злосчастный уазик, ни самосвал с щебёнкой. А всего-то надо было Павлу Олеговичу не жадничать, а остановиться на семь секунд и угостить доходягу сигареткой. И пролетел бы тогда уазик мимо, никого не задев. А с другой стороны – ну, вот откуда Павел Олегович мог знать, что вовсе не алкаш это местный был, а его ангел-хранитель пытался беду от него отвести…
Такая потерянная возможность была невосполнимой, поэтому и хранилась в холщовом мешочке с пурпурной ленточкой.
* * *
А Виктору Сергеевичу в последнее время не везло. Он уже второй месяц бегал по городу, пытаясь найти работу. Работал он раньше старшим геодезистом. Но после чёрного вторника в декабре 2014 года многие предприятия стали постепенно сокращать вспомогательные службы. Отдел геодезии, в котором работал Виктор Сергеевич, продержался довольно долго, но, в конце концов, и он был упразднён. Выдали Виктору Сергеевичу два месячных жалованья, да и отправили с миром на вольные хлеба.
Нельзя сказать, что работы не было совсем никакой. Но разве двадцать или даже тридцать тысяч – это нормальная зарплата? Нет, нужна была работа по специальности. Ну не мог Виктор Сергеевич поверить в то, что никому не нужен специалист с его бесценным опытом и знаниями.
Вот и сегодня ездил на собеседование на Большую Монетную, а толку-то? Приехал домой весь расстроенный, стал готовиться к завтрашним поездкам, а тут на тебе… Паспорта-то и нет… Всё обыскал Виктор Сергеевич – и карманы обхлопал, и портфель весь перерыл, и даже каждую папочку перетряхнул. Ну, нет паспорта, да хоть ты тресни! А впрочем, ничего удивительного… Бегаешь по всем этим офисам – а везде охрана, и все требуют документ предъявить. И всё в спешке – туда попади, сюда успей… Забрал паспорт у охранника, а куда потом сунул второпях – уже и не помнишь…

* * *
Для Ольги Владимировны это был обычный маршрут. Каждый день она открывала дверь парадной лестницы старого дома, стоявшего на Большой Монетной улице благодаря проекту выпускника Императорской академии художеств Якова Гевирца. И шла затем в ближайший продуктовый магазин, а потом долго сидела на крашенной белым лавочке в садике Александровского лицея.
В этот раз Ольга Владимировна до садика не дошла. Возле серой бетонной урны рядом с автобусной остановкой она заметила чёрную кожаную обложку. Любопытная старушка подняла неожиданную находку.
– Батюшки, да кто же это паспорт-то обронил? Вот незадача-то…
Ольга Владимировна аккуратно перелистала странички паспорта, не забыв заглянуть под края чёрной обложки. Пусто. Ни записок каких, ни телефонов… Нет ничего, только адрес по прописке. Проспект Художников – даль-то какая… Не доберётся она туда со своей палочкой, а что делать? Да как что? Вот же за углом-то вроде как табличка висела – «Центр утерянных документов».

* * *
Гриша поднял голову. В дверях стояла сухонькая старушка, опираясь правой рукой на резную чёрную трость. Кожа на её лице сложилась от времени мелкими сухими складками, а вот голубого цвета глаза оставались такими же красивыми, как и много лет назад. Гриша хорошо помнил Ольгу Владимировну. Он помнил и её родителей, и то, как любящие друг друга супруги, спускаясь по парадной лестнице, вежливо здоровались с модными тогда писателями – Горьким и Маяковским, которые поднимались на третий этаж дома Гевирца в своё издательство. «Да неужто она что-то потеряла?» – подумал Гриша.
- Здравствуйте, молодой человек! – твёрдо произнесла Ольга Владимировна.
- Добрый день! Проходите, присаживайтесь. Что у Вас случилось? Что-то потеряли?
- Да нет, вот как раз наоборот – паспорт чей-то нашла. Вот прямо возле остановки лежал, рядом с урной. Я адрес-то посмотрела, только вот не добраться мне никак в даль-то такую. И что теперь мне с этим паспортом делать, не знаю. Вот и зашла к вам.
- Ну, и правильно сделали. Я Вашу находку сейчас оформлю, а потом попробую по прописке телефон узнать. Хотя, если владелец будет новый документ делать, мимо нас всё равно он никак не пройдёт. Без нашей справки полиция заявления об утере паспорта не принимает.

* * *
С утра Виктор Сергеевич уже сходил в отдел полиции. Заявление о потере паспорта там принимать отказались. Сказали, что нужно принести справку из городского центра утерянных документов – о том, что не находил никто его паспорт. Будет справка – примут заявление. Бюрократы…
Вот и ехал сейчас Виктор Сергеевич на Большую Монетную улицу. Ведь только вчера там был, как раз в этом офисном центре – только на другом этаже. Ладно, что теперь делать…

Виктор Сергеевич вошёл в вестибюль офисного центра №1, а затем в помещение центра утерянных документов. За столом сидел мужчина лет тридцати, не больше. Молодой человек поднял голову, взглянув на Виктора Сергеевича необыкновенно яркими васильковыми глазами. Длинные волосы цвета золотистой пшеницы были собраны у него на затылке в модный хвостик.
– Виктор Сергеевич? – произнёс молодой человек. – Здравствуйте! Не ожидал Вас так быстро увидеть!
– Э-э-э… Мы разве знакомы? – удивился Виктор Сергеевич.
– Нет, не удостоился вот до сей поры такой чести, – улыбнулся мужчина за столом. – Просто видел вчера Вашу фотографию. Один добрый человек случайно нашёл Ваш паспорт, ну и принёс его к нам. Просто у меня память фотографическая, вот Ваше лицо и запомнил. Проходите, присаживайтесь. Меня зовут Григорий, а Ваше имя я уже знаю.
Виктор Сергеевич стоял, совершенно не воспринимая всё в тот момент происходящее. Ещё вчера его чуть инфаркт не хватил, когда он искал пропажу, и вдруг ему заявляют, что вчера уже всё было найдено. Это сон? Переутомление? Или что?
– Простите, я Вас правильно понял – мой паспорт сейчас здесь? У Вас? – выдохнул Виктор Сергеевич.
– Ну, да… – молодой человек выдвинул верхний ящик тумбочки справа от стола и достал оттуда документ, облечённый в обложку из чёрной кожи. – Вот он. Ещё даже не успели в хранилище отправить. Посмотрите – Ваш? – и протянул паспорт Виктору Сергеевичу.
Виктор Сергеевич не верил своим глазам. Его, казалось бы, безвозвратно утерянный ещё вчера паспорт был у него в руках…
– А как мне его забрать? Мне что-нибудь надо делать? – спросил Виктор Сергеевич.
– Да, вот распишитесь, пожалуйста, здесь – Григорий протянул ему какую-то ведомость с проставленной галочкой на месте подписи.
Виктор Сергеевич поставил перед галочкой закорючку и вернул ведомость обратно.
– Спасибо Вам огромное! Я могу идти? – спросил Виктор Сергеевич.
– Да, можете. – ответил Григорий. – Хотя, постойте… А Вы больше ничего в последнее время не теряли?
Виктор Сергеевич опешил. Странный вопрос. Впрочем, не такой уж и странный…
– Ну, как Вам сказать… Вот, работу недавно потерял. Теперь никак найти не могу. А может, и ещё что пропало – да разве тут вспомнишь всё? – задумчиво ответил Виктор Сергеевич. – Вот, пройдёт ещё с десяток годков-то, если Бог даст – тогда может и вспомню, что потерял, а что выкинул за ненадобностью…
– Ну, хорошо. А если всё-таки случились у Вас потери – неужели Вы не захотели бы их вернуть? – снова задал вопрос Григорий, слегка встряхнув золотистым хвостиком на затылке.
– А почему нет? – ответил Виктор Сергеевич. – На то они и потери, чтобы их находить. Ну, до свидания! Спасибо Вам огромное за помощь!
Виктор Сергеевич бережно убрал вновь обретённый паспорт в левый карман пиджака – и вышел на улицу.

* * *
Посетителей в центре утерянных документов больше не было. Гриша закрыл входную дверь, повесив на стекле табличку «Технический перерыв», вышел на чёрную лестницу и спустился в бомбоубежище. Он прошёл по длинному коридору и остановился возле одного из стеллажей. Вот он, тот самый мешочек, в котором хранилась утерянная возможность Виктора Сергеевича. Ну что же… Желание клиента – закон! И Гриша осторожно потянул двумя пальцами за кончик зелёной ленточки.

* * *
Виктор Сергеевич со всех ног, разве что не припрыгивая, шёл к Каменноостровскому проспекту. Его паспорт нашёлся самым чудесным образом, и у него ещё оставалось время, чтобы успеть на очередное собеседование. Очередная контора находилась на Чкаловской. Подходя к Каменноостровскому, возле автобусной остановки у консульства Эстонии Виктор Сергеевич оглянулся. К остановке подходил автобус. Как раз в нужную сторону.
– Однако, удачно! – подумал Виктор Сергеевич. Автобус остановился прямо перед ним, приглашающе распахнув жёлтые двери. Виктор Сергеевич уже и ногу занёс, чтобы войти в салон – но вдруг как-то резко передумал.
– Да ну, деньги за проезд тратить… И так их нет. Вон, погода какая славная стоит, а до встречи ещё сорок минут. Пойду, пешком пройдусь… – и Виктор Сергеевич направился к переходу через Каменноостровский проспект. А на светофоре как раз ритмично запрыгал зелёный человечек, и пешеходы дружно пошли навстречу друг другу. Желающих перейти на противоположные стороны было достаточно много, и движение по переходу было довольно плотным. Ровно на середине пешеходного перехода Виктор Сергеевич почувствовал резкий толчок в плечо. Он с недовольством обернулся – и тут же застыл от неожиданности. Прямо перед ним, точно с таким же недовольным выражением лица, стоял его давний и самый близкий друг – Сашка.
– Витёк! Ты? – широко раскрыл от удивления глаза Александр Иванович. – Не может быть!
– Саня! Господи, откуда ты здесь? Сто лет тебя не видел!
Зелёный человечек на светофоре уже пробежал свою дистанцию, а водители на перекрёстке Каменноостровского и Большой Монетной всё ещё не могли тронуться с места. Прямо посреди проспекта стояли, крепко обнявшись, два взрослых мужика, не давая проезда ни личному, ни общественному транспорту.
Саня и Витёк наконец-то услышали отчаянные сигналы медленно закипающих водителей. Переглянувшись, они быстро шмыгнули на тротуар и встали возле чугунной ограды сада Александровского лицея. Друзья долго стояли там – предаваясь воспоминаниям, обнимаясь, улыбаясь и размахивая руками. Наконец, первые эмоции немного притихли.
– Слушай, а ты как тут вообще? Ты же в геодезии работал? Я слышал, что в Питере с работой совсем плохо. Ты-то как? – спросил вдруг Александр Иванович.
– Да никак, Сань… Вот бегаю, работу ищу второй месяц, а всё впустую.
– Да ладно… Слушай, а я как раз в Питер приехал народ набирать. Заказов у нас полно на строительство дорог. Выиграло начальство тендер, а работать некому – сейчас спецов нормальных днём с огнём не сыщешь. Правда, объекты у нас не в Питере, а на северах да в Крыму. Ты же начальником партии раньше работал, я же помню! Пойдёшь к нам?
– Да какая мне разница, где работать, лишь бы работа была… – ответил Виктор Сергеевич, с надеждой взглянув на старого друга.
– Так, погоди… У тебя паспорт с собой? – спросил Александр Иванович.
Виктор Сергеевич испуганно хлопнул правой рукой по левой стороне груди. Рука упёрлась в плотный прямоугольник.
– Ну да, он у меня всегда с собой – облегчённо выдохнул он.
– Ну, так поехали в контору, я тебя сразу и оформлю! А заодно с ребятами познакомлю, пора им уже начальство своё в лицо узнать!

* * *
Гриша смотрел на холщовый мешочек со снятой зелёной ленточкой. Из мешочка вдруг выпорхнуло лёгкое золотистое облачко, словно не мешочек это был, а созревший гриб дождевик – дедушкин табак, на который кто-то нечаянно наступил. Облачко выпорхнуло из мешочка – и медленно растаяло вдоль длинного тёмного коридора…
Гриша встряхнул мешочек, аккуратно сложил его – и убрал на верхнюю полку. Сколько еще возможностей потеряно в этом городе, кто бы знал… А сколько их теряется каждый день – случайно, по неосторожности, бездумно или с чьей-то не очень легкой руки? Никто этого никогда не узнает…
Пригодится ещё мешочек.


Елена ЖИЛЯЕВА

Родилась, живу и работаю в Москве. Окончила Московский государственный педагогический институт им. В.И. Ленина (нынешний МПГУ). Кандидат филологических наук. Область научных интересов – творчество Андрея Платонова и русская литература первой половины ХХ века. Помимо научных работ опубликовала книгу «А.П. Платонов в жизни и творчестве» (изд. «Русское слово») и статью о военной прозе любимого писателя – для сборника рассказов Платонова «Смерти нет» (изд. «Детская литература»). В 2021 году открыла страничку на портале Проза.ру.
ШЕБУТНОЙ

Был морозный воскресный день. Дочь Анюта уехала в Москву, чтобы раздобыть подарки семье к Новому году, зять остался с внучкой Машуткой дома.
С самого утра мать наблюдала, как зять метался с двумя вёдрами воды из кухни – через комнату, терраску, двор – в лес. Он заливал горку для своей семилетней дочки, её внучки. Лес начинался почти у дома, сразу за забором. Там, на опушке, зять и затеял ледяную постройку – прямо до неба, как хотела Машутка. Всю субботу он с Анютой и внучкой, помогавшими изо всех сил, насыпали снег, сгребали со всей опушки – до самой травы. Лепилось на морозе плохо, снег рассыпался, – его настойчиво трамбовали, скрепляя иногда водой. Возились с горкой до самой ночи.
Мороз был сильный, и утром в воскресенье зять принялся доводить дело до ума: напустил в дом холоду, залил пол водой, натащил снегу, развёл грязь… Но Машутка в ожидании счастья подпрыгивала и повизгивала от нетерпения. И бабушке пришлось смириться. Только охала временами:
– Опять дверь расшахáтил! Ребёнка застудишь! Шелапут!
У неё про запас для зятя было много хлёстких, но не обидных деревенских словечек.
А он в ответ – уже со двора – весело кричал:
– Не застужу! Собирайтесь! Скоро кататься будем! Погода – что надо!
Через пару часов горка и вправду схватилась. Зять примчался, бросив недорубленные дрова. Подхватил дочь, покружил по комнате, усадил на диван, завалив тёплой одеждой, – одевайся.
– Мамка, это тебе, – принёс тёще пальто и валенки.
И шуткой предложил:
– С нами пойдём! Прокатишься!
– Ну, что говорит, что говорит… – засмущалась мать. Но пойти посмотреть на затею хотелось. В деревне самодельных горок не строили, катались с берега пруда. Но пруд был неблизко – за два километра ходили.
Зять и внучка, прихватив кусок линолеума, рысью умчались на желанную горку. Зять крикнул на бегу:
– Мамка, приходи, я и тебе кусочек для катания прихватил – побольше!
«Вот, обормот, до греха доведёт – всякого рассмешит», – сдерживая улыбку, подумала мать. И вдруг – не удержалась: рассмеялась легко, по-молодому.

Муж дочери сперва-то не глянулся матери, когда десять лет назад пришёл в дом женихом. Появился будущий зять за круглым семейным столом – знакомиться: слишком шумный, весёлый, неуёмный. А прежде того матери думалось, что нужен бы в семье тихий, скромный, работящий мужик.
Только этот – что ни слово – ха! Звучным голосом оглушил, перекатывая шутки. На все вопросы сразу ответ готов – да со смехом. Про что ни спроси: да мы всех лучше жить будем! И денег у него будет мешок, и любушке своей он ни в чём не откажет, и не могла она такого сокола, как он, не полюбить… Хоть легко и беззаботно так отвечает, но по-доброму, мягко. И жить ему с молодой женой у его родителей славно будет – мама только и мечтает об этом…
Словом, шебутной малый. Видно, что дочь любит его, – так смотрит, что не обманешься. Глаза у него яркие, чёрные, смеющиеся, но любящие и ласковые. И слова хорошие говорит, хоть и шутит без умолку. Когда не смеётся, всё огонёк в них озорной искоркой отблёскивает.
Строго мать держится за столом, – не радоваться же, что дочь отдаёшь, – и вопросы важные задаёт, а всё чувствует исподволь, что уже по сердцу ей жених: отрытым лицом, добрым нравом, душевной беседой, которую с ней затеял. О своей семье рассказал, да её о житье-бытье расспросил. Понял, должно быть, нужду в крестьянском хозяйстве – даром что городской. И пообещал тут же: всё умею делать по дому – и сделаю. В своём хозяйстве не будет неполадок. К тому же парень вежливый такой, обходительный. Городской, одним словом.

Когда молодые ушли – дочь провожать его пошла к поезду, загрустила мать так, что лихо стало. Волком взвыть в самую пору. Быстро уж как-то всё сладилось. Ни присмотреться к нему она не успела, ни привыкнуть немного. Вроде и давно молодые познакомились, с год уж будет, да как-то всё всерьёз она не принимала, что дочка выросла и замуж может выскочить в девятнадцать. Так и сама спешила когда-то, но в их годы девятнадцать вовсе не рано было. Жизнь тогда, перед войной, строже спрашивала. Жила она у старшей сестры. Хоть и работала, но всё нахлебницей себя чувствовала. Для самостоятельного же хозяйства муж требовался. Не от большого достатка, а от нужды люди в один хомут впрягались, чтобы в горе и радости… Но любила она мужа, ох, как любила. Нет, молодым так не суметь.
А потом, что говорить, война, одним словом. Краткий бабий век выпал её одногодкам. Такой краткий, что нарадоваться от души не успели. Зато наплакаться – это уж сколько слёз хватит: похоронки одна за одной получали. И её дом не обошла беда. Но судьба ей в слезах отказала. Или плачь, или живи – ради Анютки, ради многочисленной деревенской родни, где мал мала меньше и мать-старуха. Откуда же слезам взяться? Ни сил на них, ни влаги не хватало – вся по́том уходила.
После войны ей, как в народе говорят, недоля сталась – напасть досталась. Но о хорошей, лёгкой жизни для себя мать никогда не думала, даже смолоду: не было такого, чтоб задумываться о несбыточном. Только крепко верила, что не повторит дочь её судьбы, и жизнь её будет светлой. Других слов она не знала.
Хорошо, что Анюта скоро вернулась, проводив жениха. Теперь уж и тосковать было стыдно. На радость из горя дочь поднимала. Мать сердцем примирилась с её выбором. Анютка другая совсем, и нужна ей в жизни иная доля.

Короткий зимний день готовился отступать. Мать оделась потеплее, нахлыпнула валенки и пошла к шумящим на горке зятю и внучке.
Она стояла рядом с горкой, смотрела, как раскрасневшаяся Машутка в съехавшей набок шапке пытается поймать отца, как он иногда поддаётся, сам ловит дочь, – и они вместе скатываются вниз, забросив куда-то кусок линолеума. Мысли набегали сами собой, и матери думалось о том, что рядом с этим шебутным, весёлым человеком, рядом с Николаем ей спокойно за дочь и внучку – душа её теперь на месте.
Мать вспомнила, что вот-вот приедет Анюта, что надо бы разогреть ужин – с мороза у всех разыграется аппетит, и поспешила домой. Сама она прожила тихую жизнь, и хорошо, что жизнь дочери, Николая и их уже подросшей Машутки, – трёх самых родных для матери людей, – шумит радостью. Бог даст, пройдут они её рука об руку. Будет ли она лёгкой – не известно. Но доброй – обязательно.


ЗАПЛУТАЛИ МИШКИ

Памяти папы

В саду на «скамейке для дружной семейки» сидели Василий, хозяин деревенского пятистенка, и Саша – его родственник, приехавший из Москвы. Скамейку смастерил Саша в прошлый приезд и вырезал на ней слова о семейке. На неё родственники сейчас и сели передохнуть.
Приближался вечер, солнце скользило по траве, по туману, мягко наполнявшему траву, по лицам дачников, сидевших у завалинки соседнего дома, – и лица становились задумчивыми и умиротворёнными.
Но хозяину долго сидеть несподручно: летний день год кормит. Поэтому хоть день и долог – а дел и того больше.
Гость был городской, но сноровистый, – вместе с хозяином строил баньку, кормил скотину, помогал во всякой хозяйственной нужде.
А по вечерам Саша пел. Пел так, как пели на деревне в старину. Голос был у него самородный: светлый певучий бас, временами свободно взлетающий вверх – в баритон. Перепадали в нём и сличенковские нотки – всесоюзно известного цыганского голоса, в деревне тоже уважаемого.
Гость песней встречал солнце и во время работы нет-нет да затягивал одну из любимых, расправляя плечи и улыбаясь. Баба Нюра – старуха-соседка, – заслышав пение, разгибалась от грядки, останавливалась в работе и внимала, пригорюнившись, сильному, но мягкому голосу певца, сидевшего с топором на коньке крыши: «Чому я нэ сокил, чому нэ литаю…»
Но лучше всего – задушевно, захватывающе – пел Саша поздними прохладными вечерами, когда дневная суета уже отходила.
Раньше на деревне летними вечерами, особенно в праздники, песни звучали всюду. На одном конце долгой улицы запевали лирическую – на другом отзывались плясовой: кто кого перепоёт. Встречались с песней посередине деревни, с песней или частушкой раскланивались, продолжая путь. С песней же шли к реке, в поле, на другую деревню. Гармонист был, как говорится, первым парнем на деревне. Старики часто вспоминали о песенном прошлом их Пенья, улыбались светло. Название-то деревни оправдывалось: Пенье было певучим, голосистым. Гармониста Володю помнили, конечно, все.
Но время шло. Внуки гуляли теперь не с гармонью, а с горластыми магнитофонами. Какое уж тут пение! Поэтому Сашу в деревне любили и привечали.
Гость знал разные песни – и хорошо знакомые деревенским, и лишь однажды слышанные ими когда-то по радио. Но «Мишки» – это была песня только его, Сашина.
– Сашок, – ласково обращались к нему старухи днём у колодца, – вечером споёшь?
– А как же, баб Нюр, – отчего ж не спеть, когда небо ясное!
– Да небось умаялся с непривычки? Видала тебя сегодня! И косил, и скотник чистил, и крышу полдня с Василием ладили.
Он отшучивался в ответ:
– Да что ты, баба Нюрочка, какие наши годы! И то прими во внимание: ты-то сколько переделала – за тобой мне не угнаться!
Старухи весело смеялись, как не смеялись давно. Лёгкий у соседа родственник, душевный, – словно сызмала рос у них в Пенье. Потому и песня его звучала так, как не у всякого.
Что говорить, наученным голосом чудеса можно творить. Но только соловья-то на деревне да задушевную гармонь, с которой сама власть советская боролась – не поборола, любят и почитают больше. Они мелодией душу перевернут: и развеселят, и смутят, и очистят, и слезу добровольную им отдашь.
По этим качествам и певца деревенские ценили. А мастерство – что ж? – и без него нельзя. Но старухи ждали Сашиной песни строже и трепетнее консерваторской комиссии, слушали сквозь вокальные данные его душу и откликались сердцем на её родное звучание.
Песню про мишек, объяснял Саша, сочинил он сам. Пел потом в походах с друзьями. Кто-то услышал, музыку изменил – и теперь поют её у других палаток и костров. Так ли это – разве ж проверишь! Но слушатели точно знали, что, если бы песню эту в Сашином исполнении по радио передали, не забыли бы её люди. И пели бы потом всюду.
Садились старухи поздно вечером, загнав и подоив скотину, на скамейке недалеко от дома Василия. Срывали веточки бузинные – комаров отмахивать. Хотя комары в такую поздноту почти уж не беспокоили. Сидели, ветками обмахивались, голосистых своих деревенских поминали. Белоснежные платки, отполощенные с синькой, были видны издали, как будто светились белизной изнутри.
Устраивались, поужинав, и во дворе Василия, на террасе, не обращая внимания на позднее время. Готовились к доверительной ночной беседе и пению: нечасто такой гость приезжает, а отоспаться и потом можно будет.
Новости за две недели, что гостил у родни Саша, были все выложены и обдуманы, разговоры теперь крутились вокруг хозяйства: нужно было достроить баньку и перестелить крышу, забить к осени часть скотины и птицы, а на другую часть запасти вдоволь сена к предстоящей зиме. Больших и мелких забот набиралось не для одной беседы.
Хотелось и в Москве побывать в этом году – Василий с женой каждый год собирались, но никак не могли выбраться – хозяйство не отпускало от себя.
Наконец, всё обсудив и выслушав мнение гостя, помолчав, чтобы утихомирить практическую мысль и настроиться на нужный лад, хозяева готовились слушать и подпевать.
Высыпáли на небе звёзды – и ночь оживала. Песня начиналась сильно. Звук рвал плотный нагретый за день воздух, как первый толчок лодки от вёсел – водную гладь. После томительно жаркого дня сразу схватывала вечерняя прохлада, и словами, разбитыми на протяжные слоги, певец рисовал завораживающее белое безмолвие:

Ты гру-стишь, а ва-та валит с не-е-ба,
По неделям вью-ги да мете-ли.
Вдоль до-роги до-мики под сне-е-гом,
Словно белые-е медве-е-ди.

А потом был припев, на который выдавалось по полной – взлетавшего ввысь на первом слоге голоса и – души:

Заплутали мишки, заплутали!
Позавязли в паутине улиц
И к Большой Медведице, как к маме,
В брюхо тёплое уткнулись!

Медлительный, обволакивающий второй куплет, более мягкий, но такой же яркий, для голоса был лишь подготовкой ко второму заходу на припев:

Молоком течёт по снегу ветер,
Обдувая сгорбленные крыши.
Будто белых маленьких медведей
Языком шершавым лижет.

И когда певец подходил к повторению припева, в котором снова плутали мишки, принимая созвездие за свою тёплую мать, слушатели, уже вторую неделю присутствовавшие при этом действе, утаивали дыхание. Вот здесь-то и взвивался усиленный всей грудью цыганский перелив, из-за которого мишек становилось жаль до слёз:

За-плу-тали ми-шки, заплута-а-ли!

Это был ещё не предел, голос и сейчас звучал не в полную силу – и вдруг – окончательный решительный взлёт:

По-за-вя-зли в па-у-тине у-лиц.

А потом высокий голос резким скачком срывался в низкий регистр:

И к Большой Медведице, как к маме,
В брюхо тёпло-е-е уткну-у-лись.

Саша взмахивал рукой, как будто дирижировал одному ему слышимым оркестром, и в момент, когда казалось, что вся мощь голоса и чувства выдана слушателям полной мерой, с вновь удвоенной силой повторял припев.
Сердца людей силой чувства, убеждающего лучше любых слов, затягивало звучащей песней.
И не было понятно ни слушателям, ни летнему небу с Большой Медведицей над их головами, ни всем созвездиям, внимавшим ночному пению, почему эта песня на такую неземную тему, песня, ничего общего не имеющая с привычной деревенской, с её житейским сюжетом или дорогой людям бессмыслицей, эта песня, наполненная иносказанием и сказкой, так трогает сердце.
Почему так радостно и грустно и за маленьких мишек, и за Большую Медведицу, усыновившую их, и за человека, томящегося тёплым летом под ласковую песню о вьюжной зиме.
От мелодии и слов вечер одухотворялся, а наступавшая на него летняя ночь по-родственному окружала и брала под защиту и певца, и слушателей – этих талантливых сердцем людей.
Мир устал и затих. А люди всё сидели и не расходились, боясь вспугнуть песню, продолжавшуюся в них: «Заплутали мишки, заплутали…»

Марина ХАРЛОВА

Проживает в городе Набережные Челны Республики Татарстан. Родилась в соседней Елабуге, где в 1981 году окончила государственный педагогический институт. Работала учителем в школе в Набережных Челнах, куда переехала в 1984 году. В настоящее время находится на заслуженном отдыхе. Увлеклась писательством. Желая повысить мастерство, в 2022 году окончила в режиме онлайн «Школу творческих профессий Band»: авторский курс Евгения Бабушкина «Современный рассказ» и курс «Как писать прозу. Искусство истории». Член Литературного творческого объединения «Лебедь» при Дворце культуры «КАМАЗ», которым руководит Ольга Кузьмичёва-Дробышевская.
АЗ ЕСМЬ*

Пенсионер Иван Иванович слыл чудаком, потому что разговаривал с тенью. Все нормальные люди разговаривали с телевизором, а Иван Иванович любил излить душу своей тени, обращаясь к ней ласково – Ваньша. Жил он одиноко и бедно: жена умерла, дети разъехались и о нём вспоминали редко.
Днём Иван Иванович уходил в парк, садился на лавочку и сначала внимательно просматривал бесплатные газеты, которыми нынче были переполнены все почтовые ящики, а потом наблюдал за беготнёй неугомонных малышей, искоса посматривая на их моложавых бабушек. В кармане его потрёпанного всесезонного пальто обязательно находился ломоть ржаного хлеба для бездомного Дружка. Перепадало и прожорливым голубям, и уткам, что деловито плескались в городском пруду.
Когда на парк опускался вечер, и световую эстафету подхватывал возвышающийся около лавочки фонарь, аллеи пустели. Иван Иванович ещё какое-то время грустно рассматривал под ногами свою тень, потом командовал: «Домой, Ваньша!» – и понуро брёл шаркающей походкой к круглосуточному продуктовому магазинчику, чтобы купить очередную буханку. Тень послушно сопровождала его, скользя по тротуарной плитке, сторожа каждое его движение и словно вслушиваясь в неразборчивое бормотание.
Сегодня Иван Иванович засиделся в парке дольше обычного. Весь день ему нездоровилось, и он всё никак не мог решиться встать со скамьи и пойти домой. Сидел, прикрыв глаза и считая гулкие толчки крови в голове.
Пятиклассник Штырь получил прозвище после того, как случайно напоролся на кусок арматуры. Своего отца он не помнил, а мать с утра до вечера работала, то на заводе, то ещё где-то без выходных и праздников. По этой причине Штырь посещал школу редко, предпочитая проводить время с Гнусом и компанией. Они собирались в душном подвале одноэтажного недостроя. Бетонная коробка скрывалась в глубине парка, заросла высокой травой, примелькалась, и горожане её практически не замечали.
Малолетки курили, травили похабные анекдоты, пересказывали истории бывалых сидельцев, нюхали клей. Великовозрастный Гнус верховодил.
Темноту разгоняли парафиновые свечи в грязных жестянках, они теснились на картонке, в центре мальчишеского круга. В какой-то момент одурманенному Штырю стало чудиться, что тени пацанов на разрисованных граффити стенах живые. Они плясали, гримасничали и являли собой череду жутких монстров, которые вытягивались в сторону выхода, словно хотели убежать. Больше других старалась собственная тень Штыря. Она как будто шелестела в ухо: «Пойдём со мной! Тебе понравится…»
Поддавшись искушению, Штырь выбрался из подвала. Поёжился от вечерней прохлады, огляделся. Всё – как в тумане. Наконец его взгляд сфокусировался на освещённой фонарём одинокой фигуре. Человек сидел на лавочке спиной к недострою.
Штырь потерял свою тень из виду, но чувствовал, что она не покинула его, стоит в сумраке и зловеще ухмыляется. Он нащупал в кармане куртки пузырек с бензином и спички.
Иван Иванович, за миг до того, как на его спине полыхнул огонь, уловил шум возле скамьи и странную трансформацию своей тени: у неё появилась ещё одна голова. Он не растерялся, сбросил пальто на землю и тщательно затоптал. Ваньша трудился рядом. По аллее в сторону домов убегал мальчишка. Светлое пятно его куртки из пёстрой ткани быстро таяло в темноте.
Иван Иванович посокрушался, разглядывая огромную тлеющую дыру на единственной своей тёплой вещи, и тихо предложил тени: «Пойдем-ка, Ваньша, домой».
Дома Иван Иванович выпил сто грамм в честь своего спасения.
– Мог бы сгореть, и к бабке не ходи, – пояснил он Ваньше. – Да-а, а пацан-то совсем пропащий…
Старика знобило, он сидел в накинутом на плечи безнадёжно испорченном пальто. Рукава на спине топорщились. Глядя на стену с выцветшими обоями, можно было подумать, что Ваньша превратился в ангела с большими сложенными крыльями.
Утром Штырь вспомнил, что сжёг человека. От испуга у него расстроился желудок, пришлось наглотаться активированного угля. В школе Штырь примерно отсидел все уроки, не понимая ни слова и считая минуты до конца учебных занятий.
Прибежав в парк, он ринулся к скамье, на которой вчера видел человека. Сегодня на ней сидел, закинув ногу на ногу, лысый мужик с бутылкой пива в руке. На коленке покоилась кепка.
Штырь присел на краешек.
На газоне чернело пятно, как будто на этом месте разжигали костёр, но и только. Если и был вчера какой «мусор», то дворники его убрали. Штырь представил сгоревшие человеческие останки, и ему снова стало плохо.
– Будешь? – мужик протянул ему бутылку.
Штырю очень хотелось сделать глоток хоть чего-нибудь, но он отказался:
– Не-е… – спохватился и добавил: – Спасибо. А вы, дяденька, не знаете, что это за пятно?
Штырь качнул ногой в сторону обгоревшего участка.
– Листву, наверное, жгли. А тебе, пацан, зачем? Ищешь чего?
– Так просто… А вы дедушку не видели? Он тут собак всегда кормил.
– Собачонка вертелась, врать не буду… Да-к ты деда, что ли, ищешь? Из дома ушёл? В полицию надо, заявление писать. Деменция – штука серьёзная.
Мужик допил пиво, пристроил бутылку рядом с урной и переместил кепку с коленки на голову.
– Не расстраивайся, пацан, найдётся твой дед. Может, он к бабке какой завернул. Нагуляется – вернётся. Ну, бывай.
Вскинув по-военному пальцы к голове, мужчина ступил на тротуар и пошёл по аллее свободным размашистым шагом. Штырь смотрел ему вслед и завидовал. Поскорее бы вырасти, стать сильным и независимым, тогда никакой Гнус не сможет им командовать.
Стоило ему вспомнить про Гнуса, как тот с пацанами показался в конце аллеи. Штырь поспешно спрятался в кусты и, втянув голову в плечи, задворками выбрался из парка. С него хватит! Больше с дурной компанией – ни-ни! Это из-за Гнуса он сжёг человека. Штыря вновь затрясло так, что застучали зубы, навернулись слёзы: и старика жалко, и себя жалко. Гнус никого из своей малолетней банды не отпускает просто так.
А Иван Иванович тем временем, то и дело натужно кашляя, пил маленькими глотками кипяток. Угораздило же его простудиться! Но сейчас уже полегче. Соседка Зина накормила супом, сходила за лекарствами, принесла мужнину старую куртку, смахнула пыль с мебели. Взгляд Ивана Ивановича скользнул по шкафу и наткнулся на угол коробки, которую соседка, видимо, сдвинула при уборке. Теневой театр. Этот подарок он когда-то приготовил для внуков, да так и не вручил: не спешат к нему дети в гости – всё им недосуг.
Штырь каждый день приходил в парк, устраивался на скамье, подолгу глядел на исчезающее в сухой траве обгоревшее место, а в голове настойчиво прокручивался сюжет, как пузырёк с бензином летит мимо старика. Дворняжке, что всегда оказывалась рядом, Штырь скармливал котлеты из школьной столовой. Школу он теперь не пропускал, хотя и маялся сильно от непривычки долго сидеть на одном месте.
…Стылый осенний воздух прибил ржавую листву к земле, и злополучное место затянулось, как старая рана. Штырь положил перед знакомой дворнягой припасённые котлеты, а сам с ногами взобрался на скамейку, поджал колени, натянул на них куртку и замер, наблюдая, как собака с аппетитом поедает угощение. Вдруг она с визгом бросилась навстречу прохожему, у которого капюшон добротной куртки скрывал почти всё лицо. Тот наклонился и потрепал собаку по загривку.
– Ну, здравствуй, Дружок, здравствуй.
Дворняга запрыгала, энергично виляя хвостом, словно наконец-то нашла хозяина. Глаза Штыря радостно вспыхнули. Он вскочил, подбежал к старику и порывисто обнял:
– Ты жив, деда! Ты жив!
Иван Иванович опешил от такой горячности и слегка отстранил мальчика. Перед глазами мелькнула исчезающая в темноте аллеи пёстрая куртка. Вот так встреча!
– Как же тебя зовут, малец?
– Ваня. Иван!
– Тёзка значит. А что ж это, Ваня, у тебя синяк под глазом, губы разбиты и рукав в лоскуты? Обидел кто?
– Да вмазал я тут одному, чтоб не приставал, – мальчик зло смахнул кулаком нечаянно выскочившую соплю.
Иван Иванович понимающе кивнул.
– Замёрз, небось?
– Есть чутка. Да я привычный…
– А пойдём-ка, Ваня, ко мне в гости. Умоешься. Куртку зашьём. У меня пирог есть. Чайку попьём, и ты расскажешь, как живёшь-поживаешь…
Старик с мальчиком ушли, а Дружок остался сторожить место, куда они обязательно вернутся.

*«Аз есмь» – так на славянском языке звучит выражение, которое Господь употребляет несколько раз в Евангелии. «Аз» в переводе на русский — это «Я», «есмь» — значит «есть» от глагола «быть», можно перевести как «это Я».

Ольга ЛАБАЗНИКОВА

Родилась и живу в Красноярске. В 2005 году окончила факультет филологии и журналистики Красноярского государственного университета, в 2016 году — факультет экономики Красноярского института железнодорожного транспорта. Стихи и рассказы публиковались в «Красноярской газете», еженедельнике «Красноярский железнодорожник», альманахах «Новый Енисейский литератор», «Енисейка».
ПУЛЯ

Поздним декабрьским вечером Митька не спал. Соблюдая режим светомаскировки, он сидел на корточках под подоконником, время от времени приподнимался чуть выше, чтобы можно было увидеть улицу, и прислушивался к доносившемуся рокоту стреляющего дальнобойного оружия. Восьмилетний мальчишка представлял себя заправским разведчиком, пробравшимся в стан врага и ведущим дозор. Митька старался следовать необходимым правилам безопасности, чтобы со стороны улицы не быть замеченным противником. Лоб и глаза «разведчика» были тщательно замаскированы: на подоконнике стояли глиняные горшки с цветами, и в узкие щели между ними было удобно подглядывать.
В его комнату вошла мама, держа в руках маленький фонарик.
— Ложись! — крикнул ей Митька.— Мама, ты видала, как сейчас жахнуло? Видала? — и, покинув пост под подоконником, он осторожно пополз на пузе к своей кровати, стоявшей вдоль стены между окном и дверью.
— Видеть не видела, но слышала,— ответила женщина и направилась к кровати, на которую уже забирался с пола Митька.— Смотри беду не накличь, фантазёр мой,— продолжала она,— а то и правда увидеть придётся. Ох, радуйся, сынок, что враги пока не под нашими окнами и мы их только слышим.
— Если придут финские солдаты, то я им… ух как покажу,— сказал «разведчик», подняв свой плотно сжатый костлявый кулак над головой...
Это был конец 1939 года. В результате советско-финского военного конфликта на Карельском перешейке шли ожесточённые сражения. Жители посёлка Лесной, находившегося в северном районе Ленинградской области, с первых дней прочувствовали эту войну, поскольку звуки её отчётливо доносились до их прифронтовой местности. Привычная мирная жизнь осталась в прошлом. Рост цен, перебои с продовольствием, введённый режим светомаскировки — всё это лишний раз напоминало об опасности. Люди ждали новостей с фронта, раскупали утренние газеты и мечтали о том, чтобы всё как можно скорее закончилось.
Митька с родителями проживал в небольшом деревянном доме, построенном недалеко от «Молокосоюза» — магазина, занимавшего площадь первого этажа одного из самых примечательных и крупных поселковых домов, по форме напоминавшего огромный корабль. Здесь всегда было людно, и часто на улице собиралась длинная очередь из покупателей. Митька любил эту местность и гордился тем, что живёт на таком «козырном» пятачке. И с удовольствием в помощь родителям бегал в магазинчик за молочными и другими продуктами. В марте 1940 года весть об окончании советско-финской войны жители Лесного восприняли с огромной радостью, ожидая, что теперь-то жизнь вернётся в привычное русло. Митьке как раз через неделю после этой долгожданной новости исполнилось девять лет — так что в его семье было два праздника, выпавших на этот первый весенний месяц.
Родители Митьки работали на заводе «Светлана». Предприятие построили в 1913 году, и оно значилось как Ленинградское объединение электронного приборостроения. Со временем этот пятиэтажный завод из красного кирпича стал крупнейшим в России и славился своей продукцией даже за рубежом. С момента открытия «Светлана» занималась выпуском ламп накаливания, а в 1928 году там запустили электровакуумное производство.
Двадцать второго июня 1941 года, воскресным утром, труженики «Светланы», придя на работу — на заводе выходным днём значился понедельник,— услышат радиосообщение: война!
После этого страшного известия около шестисот светлановцев в самые первые дни войны войдут в отряд добровольцев. Среди этих людей будет и отец Митьки — Аркадий Николаевич. Он двадцать пятого июля 1941 года в рядах 3-й дивизии народного ополчения по железной дороге отправится до станции Лодейное Поле. Далее их эшелон проследует до Петергофа, Красного Села, Гатчины. А после — в Олонец, где ополченцы вступят в ожесточённое сражение с противником, втрое превосходящим их по численности. И именно там, под Олонцом, жизнь Аркадия Николаевича оборвётся в самом начале войны — в домик в Лесном принесут похоронку.
Митька будет вспоминать отца крепким, среднего роста тридцатидвухлетним мужчиной, с чернявыми волосами и густыми, сросшимися на переносице бровями, которые ничуть не придавали ему суровости. Возможно, это большие угольные глаза, излучавшие неподдельную доброту и жизнелюбие, как-то особенно освещали его худое вытянутое лицо и вызывали самые приятные чувства у собеседников, коллег, родных. А может, чудаковатый нос картошкой и задранная к нему дутая, словно на стекольном заводе (как любила шутить его жена), верхняя губа добавляли выражению лица Аркадия что-то детское и шкодное, располагающее к себе.
Точной копией отца был и Митька. Только, в соответствии с возрастом, его брови ещё не так близко смыкались друг с другом, и волосы имели более светлый оттенок, особенно летом, выгорая под солнцем. Мясистый мальчишеский нос, такая же верхняя губа — один стеклодув работал (как опять же шутила мама) — и такие же отцовские искрящиеся глаза-угольки.
Тем временем Галина Петровна, Митькина мама, продолжала работать на заводе. Основное производство в июле-августе 1941 года было демонтировано и в эшелонах отправлено в Новосибирск. Однако вывезли не всё, и часть завода по-прежнему функционировала в Лесном. Трудились в основном женщины и подростки, так как большинство мужчин отправилось на борьбу с фашистами. Для Ленинградского фронта требовались боеприпасы, и в оставшихся цехах светлановцы стали выпускать корпуса для снарядов, ампулы для противотанковых поджигателей и прочее. С тех пор как завод с таким красивым женским именем «Светлана» перевели на военные рельсы, работать приходилось на износ. Никто не жаловался — наоборот, трудящиеся старались изо всех сил: «Всё для фронта, всё для победы». Галина Петровна из пышущей здоровьем стала превращаться в тающую на глазах женщину. Даже высоко поднятые дугообразные тоненькие коричневые брови не могли придать жизни её измученному лицу. Серые глаза смотрели на этот мир со страхом и усталостью. Нос и подбородок казались острее, чем раньше, из-за худющих впалых щёк, а полные и чётко очерченные губы по-волевому были плотно сжаты вместо привычной открытой довоенной улыбки. И изнуряющий труд, и известие о гибели мужа, и бомбёжки — всё это наложило отпечаток на лицо этой тридцатилетней женщины. Единственная отрада — сын Митька. Надо было беречь его во что бы то ни стало.
Лесной в очередной раз подвергся немецкой атаке. Ночью Галина Петровна с сыном выбежали из дома и направились в сторону бомбоубежища. Шум разрывающихся снарядов, темнота, гонимые страхом люди, крики. Митька неожиданно остановился и дёрнул за руку маму. Он услышал детский плач и захотел оказать помощь. Улицу осветило вспышкой, и они увидели лежащее на земле изуродованное тело. Что это человек, можно было узнать только по уцелевшим ногам. В луже крови и грязи не сразу удалось понять, кто кричит:
— Мама, вставай!
Под разорванной, уже мёртвой женщиной находился мальчишка. Выбраться сам он не мог, да и то, что его мама никогда не встанет, тоже вряд ли понимал. Она лежала на животе, которым и закрыла сына, подставив свою спину летящим осколкам. Митька кинулся к ним.
— Не смей! — крикнула Галина Петровна.— Беги в укрытие, я сама.
— Мама, я не оставлю тебя, я с тобой,— перечил Митя и хотел помочь сдвинуть мёртвое женское тело.
Но не смог себя пересилить... Это было настолько страшное зрелище, что он, отшатнувшись, побежал со всех ног вперёд, в убежище, как и велела мать.
Лето 1942 года. Блокадный Ленинград. Двое ребят, нарвав крапивы, сидели на пустыре. Одному исполнилось уже одиннадцать лет, а второму — шесть.
— Митя, а помнишь, как ты меня спас? Ты мой герой!
— Скажешь тоже. Ну тебя… Это мама спасла, а я убежал, как трус. Хорошо, что ей кто-то помог тебя вытащить. А ты-то правда, что ли, помнишь всё?
— Всё…— и Гриша, опустив голову, замолчал. — Ладно, не кисни. Чего нюни распустил? А ты знаешь, что у меня есть?
— Что? Червяка поймал? — оживился Гриша.
— Нет, балда ты маленькая! Вот чего,— и Митька достал из кармана два грязных сухарика.
— Братка, ты что, волшебник? — закричал Гриша, приплясывая.
— Волшебник! Держи один,— сказал Митька, протягивая сухарь, а второй убирая обратно в карман.
— Ты чего же, не будешь?
— Нет, не хочу. Маме отдам.
— Ой, братка, а я свой уже в рот затолкал. На вот тоже маме,— выплюнув сухарь в ладошку, процедил Гриша.
— Ну, ты точно, малявка, балда! Жуй давай. И пойдём липовых листьев нарвём, мама, может, лепёшек нажарит.
Вернувшись домой с крапивой, липовыми листьями и сухариком, мальчики с порога поспешили обрадовать маму. Галина Петровна от сухаря отказалась, и Митька со спокойной душой съел его сам. Вечер ожидался хорошим и сытным. Мама где-то раздобыла олифу, и лепёшки на ней должны были получиться поджаристыми.
Так втроём они и пережили блокаду. Ребята ещё до войны знали друг друга, но за эти страшные годы стали самыми родными. Дом, в котором раньше жил Гриша с родителями, был разрушен. Стоял он за «Молокосоюзом», и как раз в тот день, когда погибла его мама, снаряд угодил в их домик. Задержись Гриша с мамой в нём, то всё закончилось бы ещё печальнее.
Со временем Гриша стал называть Галину Петровну мамой. Про своего отца же, который ушёл на фронт ещё в 1941 году, ничего пока не знал.
Много пережила Галина Петровна с сыновьями. Война закончилась. И летом 1945 года к ним в гости приехали родственники из Москвы. Митьке было уже четырнадцать, а младшему, белобрысому и голубоглазому Грише, исполнилось девять лет. Родные прибыли с детьми, тоже с двумя мальчишками — одиннадцати и четырнадцати лет. Пока женщины хлопотали в кухоньке, брат Галины Петровны показывал ребятам настоящий пистолет. Дети, обступив его со всех сторон, просили пошагово рассказать, как пользоваться оружием. Но получив ответ «потом», наперебой стали спрашивать о другом:
— Дядь Серёж, а вы из этого пестика по немцам палили?
— Па-а, ну скажи ты им, что ты танкистом был, а не из пистолета стрелял.
— Да! Слышали? Он у нас гусеницами фашистов давил и взрывал их. Ба-а-ах!
Сергей Иванович, оставив мальчишек, вышел в сени и положил пистолет в коробочку, сам же, зажав в зубах папироску, отправился на улицу.
Ребята юркнули в сени и схватили коробку. Вернувшись в комнату, они разыгрались не на шутку.
— Руки вверх!
– Ну и балда ты, Гриша. Хенде хох – так надо.
– Хук хенде, – повторил младший, и ребята засмеялись.
– А ну дайте мне, я что-то покажу, – вскрикнул Митька.
Подошёл к одному из двоюродных братьев и, выхватив у него пистолет, сначала покрутил его в руках, а потом направил на себя.
Раздался выстрел. Женщины вбежали в комнату. На полу лежал Митька с простреленной головой. Гриша сидел на коленях рядом с ним и так же, как когда-то своей маме во время бомбёжки в 1941-м, кричал:
– Вставай!

Наталья ЧИЖИКОВА

Детство прошло на Дальнем Востоке, в живописном приамурском селе у бабушки. Поэтому очень люблю природу, животных, птиц, деревья, растения и цветы. Верю, что все вокруг живое, все чувствует и умеет переживать. С пятнадцати лет живу в Москве. Высшее образование - художественное. Работала в мультипликации. Затем несколько лет преподавала детям рисунок и живопись. А вот показывать миру литературное творчество, начала только с прошлого года. Есть публикации в двух сборниках. Верю в добро и чудеса своими руками. Надеюсь, что мои истории подарят читателям хоть капельку тепла, радости и веры в чудо. Мечтаю, чтобы люди научились слышать и чувствовать друг друга, не проходить мимо чужой беды или слез. Ведь часто, даже вовремя сказанное доброе слово может спасти чью-то жизнь...
ЧУДО ДЛЯ МАРЫСИ

В кухне было темно. В селе часто по вечерам отключался свет. Николай Ефимович сидел за стареньким, потертым временем, столом, помешивал ложкой остывший чай и вглядывался в глубину зимней ночи за окном. Небо сыпало колючей крупой. В стекле слабо отражался огонек керосиновой лампы. Он колыхался, вздрагивал и готовился погаснуть.
— Вот так и жизнь моя, того гляди погаснет, – вздохнул старик, глядя на свое отражение в окне. Эх, хоть годок бы еще протянуть. А там, может, дочка вспомнит, весточку пришлет из дальних краев, с заморских-то земель... – Старик глубоко вздохнул, покряхтел, распрямляя спину, взял керосиновую лампу и отправился спать.
До Нового года оставалось три дня. Николай Ефимович медленно шел по заметенной снегом тропинке. Впереди весело трусил пес Дымок.
– Да погодь ты, – кряхтел старик. Не могу я быстрее, ноги слабые.
– Ну что ж вы сами пришли, Николай Ефимыч? – сочувствующе произнесла молоденькая почтальонша, – Как письмо придет, я вам занесу.
– Да я думал, может вам некогда, аль письмо где затерялось. Ты посмотри еще, дочка, а вдруг есть? – извиняющимся тоном проговорил старик.
– Да я уже все проверила. Нет письма, – девушка начинала сердиться. – Ходит, да ходит, – пробурчала себе под нос, - уж сколько лет никто ему не пишет. Чего ждет, не понятно.
– Ничего, – успокаивал себя старик, – дождусь… И, посмотрев на Дымка, добавил: Ну что, раз вышли, пойдем в магазин, что ль зайдем? Хоть тебя порадую к празднику, колбаски куплю. Пес, видимо, понял и завилял хвостом.
Но на двери сельмага висел замок, а у крыльца толпились, гудевшие, как рой недовольных ос, соседки. Обсуждали новую продавщицу – молодую женщину, недавно приехавшую с дочерью в их село.
– Почему опять магазин закрыли? Безобразие.
– Да у продавщицы ребенок болеет. Уж третий раз за месяц скорая приезжает.
– А нам теперь что делать? У меня сахар закончился, как пироги испеку?
– А у меня масло…
– Ох, Матвевна, ты все про свои пироги. У человека дочь болеет…
– Что ж она в магазин-то устроилась? Да еще больного ребенка с собой таскает.
Николай Ефимович покачал головой: «Вот старые, как сами болеют, так другие песни поют…» Он позвал Дымка, но пес не откликнулся. Оглянулся.
И тут, в мокром грязном следе от машинных колес, увидел, жалобно смотрящие на него, две черные бусинки глаз. Это был тряпичный зайчонок. Он, лежал, беспомощно, раскинув лапки, и уже успел пропитаться снежной жижей. Старик наклонился и взял игрушку. Левое ухо порвано, одна лапа висит на ниточке, из живота торчит вата. А взгляд у зайчишки такой, жалобный, будто о помощи просит.
– Эээ, бедолага, кто ж так тебя потрепал? – сочувствующе произнес Ефимович и погладил шершавой ладонью мягкую бархатистую ткань.
Мимо проходила Матвеевна. Увидела в руках соседа зайца и фыркнула: «О, это ж игрушка Марыськи – дочки продавщицы нашей, Галины. Девчонка никогда с ней не расстается. Видать потеряли в спешке, когда скорая приезжала. Ты занеси им. Ваши хаты рядом. А мне еще к Авдотье надо заскочить, может у нее сахара займу».
Николай Ефимович видел Галину в магазине, да пару раз поздоровался через забор. Ни о жизни, недавно приехавшей в село соседки, ни о ее дочери, ничего не знал. От своего одиночества, старик совсем загрустил, из дома выходил редко, общаться ни с кем не хотелось.
Он бережно положил зайчонка в карман тулупа и спросил соседку про Марысю.
– Что за болезнь у девчонки, не знаю. Не то упала, не то напугалась... И ни говорить теперь, ни ходить не может. Ох, жаль Гальку-то... – покачала головой Матвеевна, – Ни мужа, ни родителей. Квартиру в городе продала, год жилье снимала, дочку московским врачам показывала. А толку никакого. Деньги закончились. Вот в нашу дыру и переехала, старую хату мою сняла. Сама-то я у дочки с зятем живу, с внуком помогаю. Жаль Галину, но чем помочь-то?… Сама бедная…
Всю дорогу Николай Ефимович слушал, молча, и лишь в конце спросил про прогноз врачей.
– Да ничего не говорят. Только руками разводят. Разве что чудо, может спасти. Чудо..., – хмыкнула соседка, – да где ж его взять...?
Матвеевна вздохнула, махнула соседу рукой на прощание и пошла к Авдотье.
– Ну что, малыш, – старик заглянул в карман, где лежал зайчишка, – пойдем-ка ко мне. В таком виде возвращаться нельзя. Ребенка расстроишь.
Из чулана Николай Ефимович принес круглую жестяную коробку со швейными принадлежностями и принялся спасать найденыша. Работал долго. Скрученные болью узловатые пальцы, не слушались, иголка так и норовила выпасть из рук. Ваты не нашлось и зайчишку пришлось покормить, найденными в сарае, опилками. От этого его мягкий тканевый живот раздобрел и округлился. К полуночи, на кухонном столе сидел постиранный и подштопанный довольно упитанный зайчишка. Пламя свечи отражалось в гладких глазках бусинках. Они весело посверкивали, и, казалось, малыш улыбается.
Ночью старик долго не мог заснуть. Вспоминал рассказ Матвеевны. Спасти может только чудо. Чудо… – это слово крутилось у него в голове и искало, во что воплотиться.
Проснувшись, Николай Ефимович знал, что будет делать.
Среди старых вещей, заботливо хранившихся в потертом чемодане, старик отыскал шерстяной вязаный красный шарф и малиновое ситцевое платье, оставшееся от дочери. Со двора принес длинную толстую палку, и весь день перочинным ножом выстругивал на ней замысловатые узоры...
Смеркалось. В доме соседей горел свет, из окна кухни слышалось звяканье посуды.
Старик подошёл к двери. Постучал.
Дверь открыла Галина – молодая, но с уставшим и тусклым взглядом, женщина. Припухшие веки выдавали ночные слезы. Она удивленно взглянула на старика.
– Вы кто?
– Я к Марысе. Сосед ваш…, – тихо произнес Николай Ефимович.
Женщина всмотрелась в глаза гостя и ахнула.
– Ой, Марысенька, – уже громко и радостно, прокричала она дочери, – посмотри, кто к нам пришел!
Лежащая на кушетке, худенькая девочка, лет семи, подняла голову и от изумления открыла рот. В комнате стоял... Дед Мороз. Настоящий! В красной шапке и с белой бородой. В длинной цигейковой шубе, подпоясанной красным шарфом. В правой руке он держал резной посох, на вершине которого красовалась голова оленя, а в левой мешок.
— Здравствуй, Марыся, — голос звучал мягко и ласково.
— Здравствуйте, — тоненьким и слабым голоском, медленно проговорила девочка.
Женщина вздрогнула от неожиданности и подбежала к дочери.
— Марысенька, детка, ты говоришь, – взволнованная Галина, обняла дочь и полными слез и надеждой глазами, посмотрела на старика.
– Я пришел с дальнего севера, – продолжил Дед Мороз. А позвал меня твой зайка. И с этими словами старик вытащил из мешка игрушку и подал Марысе.
Девочка вскрикнула и протянула ручки. Серые глаза оживились, а лицо засветилось от улыбки. Малышка с нежностью обняла тряпичного друга и прижала к груди.
Весь вечер Николай Ефимыч провел у соседей. Сидя на табуретке, рядом с лежащей Марысей, он рассказывал сказки, показывал большую старинную Азбуку, с цветными картинками, которую берег для внучки, но решил подарить соседской девочке. «Когда еще доведется увидеться, она уж и вырасти успеет, – вздыхал накануне старик, глядя на фотографию годовалой внучки, присланную пять лет назад, дочерью, – Марысе важнее…»
Когда малышка уснула, Николай Ефимыч, засобирался домой.
– Спасибо вам, – сквозь слезы, проговорила Галина, – это настоящее чудо… Врачи сказали, если дочь заговорит, то появится надежда.
Дома, Николай Ефимович постоянно думал о Марысе. Худенькая девочка с грустными серыми глазами растревожила его старое сердце и навсегда поселилась в нем.
В памяти проплывали картины их жизни. Старый, холодный, дом, с протекающей крышей. На стенах обшарпанная штукатурка и, лоснящиеся от жира, обои. Щелястые полы. Жесткая продавленная кушетка. И лежащая на ней целыми днями, закутанная в одеяла и теплые кофты, Марыся.
– Вот Матвевна, такую худую хату сдает! Да там и здоровый человек заболеет. Не-е, в таких условиях ребенку жить нельзя... — Но что я могу сделать? Хотя... – и старик задумался. Он встал и прошёлся по дому. До Нового года оставался один день.
– Если из большой комнаты вытащить сундук, – рассуждал воодушевленный старик, то поместится детская кроватка. А здесь Марыся сможет играть. Летом пасекой займусь. В саду яблоки поспеют. Крыжовник. Ребенку витамины нужны.
На другой день Николай Ефимович помогал Галине переносить вещи. Женщина, расплакалась и с радостью согласилась. Старик отказался брать плату за проживание.
– Какие деньги? Марыся мне теперь как внучка.
В новогоднюю ночь шел снег. Медленно кружились над селом белые пушистые птицы. Мягко садились на дома, укутывали деревья.
Первый раз за многие годы, сердце Николая Ефимовича было наполнено счастьем. Галина с Марысей уже спали. А он сидел за кухонным столом и не отводил заплаканных глаз от рисунка. С тетрадного листка ему улыбались Дед Мороз и девочка. Ярко и весело подпрыгивал огонек керосиновой лампы, освещая, выведенную слабой детской рукой надпись: «Дедушке от Марыси».


Роман КУН

Член Интернационального союза писателей и Российского союза писателей РФ. Издано пять книг поэзии и прозы и одна книга сейчас печатается. Прозу и стихи пишу почти всю жизнь, публиковался в литературных и научно-популярных журналах, в разных сборниках. Номинант ряда премий. Единственной темы нет. Пишу обо всем, что волнует и интересует.
СНОВА О ЛЮБВИ КАК ВЕЧНОМ

В некотором смысле я чужд европейской культуре. Жизнь так сложилась, что мне пришлось основательно окунуться в самые различные культуры, существующие и существовавшие на земном шаре. Я не вошел ни в одну из них и остался, по сути, «на улице», что дало мне возможность сравнивать культуры, лучше увидеть их особенности. Это не значит, что я хочу только критиковать культуры. Каждая из них хороша по-своему, необходима тому или иному народу или группе народов, на том или ином этапе развития. Но она не стоит на месте и может быть не только молодым, энергичным, бодрым организмом, но и болеть иной раз весьма и весьма серьезно, вплоть до своей смерти. Смерти, я бы сказал, неизбежной, обязательной. Все, что имеет начало, все имеет и конец.

Есть вещь, о которую Европа всегда спотыкается и на которой она однажды, быть может, даже и сломается. Ни одна другая цивилизация так много не говорит о ней, ни одна культура не берет ее в качестве своего краеугольного камня. А Европа каждый новый период своей истории начинает с любви. О любви твердит Бог Адаму, она же стала критерием справедливости в споре Каина и Авеля. О ней же очень и очень много говорит Моисей. Вся философия Христа может быть сведена к любви. А есть еще Франциск Ассизский, Мартин Лютер. Правда, после русского Льва Толстого о ней как-то дружно подзабыли.

Хаос – это то, что мы не понимаем, то, что мы не можем представить в виде системы и дать ему необходимый набор характеристик.
А приводим в систему все мы с помощью глаголов. Именно они наводят мосты внутри броуновского движения существительных, которые, впрочем, без необходимых связей и существительными-то не являются.
Один из важнейших глаголов – любить. Через него мы, по сути, определяем полезность или опасность того или иного существительного. Например, женщины. Пока мы ее любим, мы ее понимаем и принимаем как самого близкого человека. Ушла любовь, и единый образ женщины распался, она превратилась в хаос и, естественно, что мы начинаем ее бояться и избегать. Даже если, простоты ради, называем ее дурой, намеренно поставим ниже себя, презираем, все равно боимся ее, ибо она перестала быть ручной, предсказуемой и полезной. А она осталась тем же самым человеком, что и была, просто исчезла наша психологическая или сексуальная потребность в ней. Если учесть, что и она тоже может лишь на время испытывать потребность в психологическом и сексуальном общении, что и она может перестать любить, то и ты, мужчина, тоже превращаешься для нее в хаос.
Что же делать?
Самое простое – уйти, убежать друг от друга, обвинить друг друга во всех мыслимых и немыслимых грехах и на месте прежних мостов через житейскую пропасть возвести огромную, до небес, стену. Но есть и другой вариант – использовать другой глагол. Перестать хотеть этого человека, но не перестать его уважать и благодарить за то, что все же было и было некогда прекрасно.
Какой же глагол здесь можно использовать?
Это каждый решает сам, а глаголов этих великое множество – уважать, помнить, благодарить, дружить и т. п., хотя чаще всего мы в подобных случаях берем такие глаголы, как использовать, обманывать, мстить, вредить, врать.
Вот так человек и проверяется не самой любовью, а тем, как ведет себя тогда, когда любовь ушла.

Времена и другие формы глагола употребляются лишь по отношению к простейшим действиям человеческого организма, связанным, прежде всего, с физиологическими потребностями – есть, пить, спать, делать что-либо и т. п. Чувства, переживания и размышления, переданные с помощью глагольных конструкций, выглядят тусклыми, непонятными и вызывают чувство какой-то неясной тоски и остервенения. Любил?! Заниматься любовью?! Полюблю?! Здесь возможно лишь настоящее время, лишенное всяческих грамматических излишеств. Любовь – либо она есть, либо ее нет. И нечего тут заниматься словесными упражнениями и испражнениями!

В любви нет ни добра и ни зла, ни плохого и ни хорошего. Она как лес! Сначала попадаешь на опушку, а потом можешь забрести и в бурелом. Там есть и сладкая ягода, и вкусные грибы, но, чем дальше вглубь, тем большее вероятность встретить и страшных зверей. Мы идем через этот лес, не зная дороги, но обязательно стремимся пройти его насквозь. И вот, кто-то может и умереть в этом лесу, а кто-то, увы, немногие, проходят через него. И что же? Оказалось, что они пришли опять в те же степи или города, из которых вышли и которые плотной, непроницаемой стеной окружают этот сказочный лес. И тогда мы начинаем думать, а был ли смысл вообще этому путешествию.

Возможны только две настоящих философии – философия одинокого человека и одиночества и философия любви. Только они дают возможность понимания смысла своего бытия. Остальное только отражает в той или иной степени наши подлость, слабость, шкурничество, стремление ублажать свое тело и уже потому просто – напросто наивны и бессмысленны.

Человека можно и нужно судить и смотреть по вертикали и горизонтали. Чаще всего мы судим о нем по горизонтали, т. е. выясняем то место, которое он занимает среди остальных людей и так мы определяем его «правильность» и полезность для общества. А ведь надо судить и по логике его развития, вектору его собственного движения. А эта логика часто непонятна и непредсказуема и, быть может, потому она нас интересует мало. Поведение человека в мире внешнем нам знать надо, а его внутренний мир нам не нужен. Но понять его можно только в комплексе, учитывая, кстати, и «глубину» (душу), а это позволяет сделать только какая-либо сильная страсть человеческая и, прежде всего, любовь. В этой точке человек прозрачен и понятен.

Существует лишь то, что мы обожествляем, чему поклоняемся. Если мы верим в Бога и поклоняемся ему, живем по его заповедям и понимаем мир как его творение и возделываемый им надел, – он станет с нами общаться, верить нам и в нас и будет всегда и во всем помогать нам. Если мы не верим в него и ему, от нас не пойдет никакого сигнала в виде чувства или мысли, он и не услышит нас. Если мы будем относиться к нему потребительски, он не будет нас слушать и повернется к нам спиной. А мы психуем, возмущаемся и говорим, естественно, что Бог умер или его нет, не было и не будет.
Если мы поклоняемся любви и ищем ее в жизни, то она появится. Особенность только в том, что она зародится внутри нас, зародится нежданно, негаданно, без всякого даже действия со стороны женщины, в результате некоего непорочного зачатия. Она, как и Бог, станет частью нашей души, а не придет от других людей. И как она может прийти от них, если у подавляющего большинства из них она в душе еще и не выросла. Они ее просто периодически заказывают – как пиццу, как билет на самолет или ужин в ресторане. Главное, чтобы заказ был выполнен немедленно, чтобы это было вкусно и не очень дорого. Важно, чтобы всего было много и часто. Экая, мол, прости, Господи, глупость любить только одну женщину и любить всю жизнь?! Любовь как чувство пугает таких людей. Зачем?! И они справедливо считают, что она обессиливает и иссушает, губит. Интересно, алкоголь, который губит душу и тело, мы готовы употреблять хоть каждый день, но любить…?!
Итак, если мы уберем из своей жизни все то, что мы называем идеальным, абстрактным, придуманным, уберем Бога, Любовь, Истину, Родину и т.д., что же останется такое, что позволит нам самим отличить себя от животных или камней бессловесных?

Любовь – это неожиданное, непредсказуемое, нелогичное, но четкое, ясное и безоговорочное понимание того, что любимая тобой женщина выше Бога, прекраснее, нравственнее, совершеннее, мудрее, ласковее, милосерднее, надежнее. Да, это безумие, но без него это не состояние, а действие – выбор партнера и не больше. Чего ж тогда удивляться, что отношения с партнером недолговечны? Разве бывает иначе? Просто однажды понимаешь, что можешь пробыть без этого человека еще одну минуту, через час добавляется еще одна минута и в результате на следующий день можешь пробыть без него уже целый час. В течение года нарастание идет по арифметической, на следующий год по геометрической прогрессии и в трехлетнюю годовщину «любви» вдруг обнаруживаешь, что мог бы обойтись без своего партнера и целую вечность… и вообще хорошо бы, чтобы эта вечность наступила прямо сейчас.

Нынешний век – век людей, которые не просто перестали развиваться, взрослеть, а вернулись в детство. Они употребляют те же слова, что и их далекие предки, думают вроде о том же, но делают это по-детски, подражательно. Впрочем, может быть, это и не в нынешнем веке началось, а сопровождало всю историю Европы, а сейчас только достигло абсурда.
Особенно хорошо это видно на примере любви. Европеец как ребенок лишь спекулирует этим словом, оно для него не цель, а лишь средство достижения самых простых целей. Как ребенок признается в любви матери, чтобы получить сладкое, так и мужчина клянется в любви, чтобы получить от женщины лишь физическое удовольствие. И обратите внимание, какими словами выражает эту свою любовь – «хочу тебя», «давай займемся любовью»?!
Любви как состояния европеец просто боится. И ведь он знает, чего боится. Данте неожиданно для себя полюбил толстую Беатриче, и эта любовь преобразила ее, превратив в первую красавицу города. Мы верим этому, хотя и не имеем ни одного портрета этой красавицы. А что дальше? А дальше Данте элементарно струсил и начал любить «издалека», превратил ее в свою даму сердца, начал воспевать в своих стихах. Но ведь это стихи не мужчины, а духовного импотента! Он сотворил образ этой Беатриче, и обессмертил его, а вот полюбить эту женщину в самой жизни у него духу не хватило.
Отчего умерла Беатриче? Может быть, именно от этого испуга Данте. И что ждать от этого ребенка?! Он ведь даже имя свое Дуранте заменил на инфантильное Данте, сам себя звал детским именем. У русских есть имя Владимир, а один чилиец носил имя Володя (Володя Тейтельбойм). Да, кстати, Ленина звали Владимиром. А как бы смотрелось – Володя Ленин или Вова Ленин?
Как мы боимся любить! Раз испытав это потрясение, мы заменяем его эрзацем – сексом и пр. И, заметьте, мы боготворим свою первую любовь, но и называем ее наивной и глупой и никогда не хотим ее испытать вновь! Мы боимся вновь испытать это потрясение.
Вся наша жизнь – психотерапия от любви.
Христос учил любить и в этой любви восходить на самую ее вершину, нырять при этом на глубину Марианской впадины, не меньше. Но трусливые Данте боялись этого и, в конце концов, попадали в сумрачный лес своей трусости.
Вся история Европы построена не на любви, а на страхе перед ней. Христос звал к ней, а Павлы и Августины уводили от нее, призывая любить умерших и вознесшихся. Христа превратили в Бога, и он оказался в этой золотой клетке. Он призывал к любви, это основа всей его философии, а люди его самого превратили в философию, в слово. Он призывал любить живых, а мы теперь считаем, что основа его философии – любовь к Богу. Но, даже если это и так, то ведь он звал любить живого Бога – в книге, в душе, в мире. А мы любим Бога невидимого и неведомого, а чем он в этом случае отличается от вымышленного?!
Что заповедал в самом первом разговоре с Адамом Бог? Любить и нести эту любовь через все времена и миры. Но уже Адам не выдержал этого испытания любовью и предал Бога. Неудивительно, что Библия ничего и не сообщает о его любви к Еве. Да и была ли уже она? Был ли он после такого вообще способен на любовь?
Европейцы во все века боялись тех, кто призывал к любви. Христа распяли и, что может быть, еще страшнее, превратили в Бога и тем самым обесценили его призывы. Стоило Франциску Ассизскому заговорить о любви и его тут же превратили в сумасшедшего. Мартина Лютера уболтали, и увели в богословские дебри.
Конечно, ведь любить живых – страшно! Покойника любить легче, спокойнее. Живем друг с другом и фактически каждый день ведем войну, а умрет кто-то один, другой начинает твердить о неземной любви, которая будто бы была у них, регулярно ходит на кладбище и ставит свечи в храме. Что это, как не лицемерие! Раньше надо было любить, раньше! И Данте ничуть не извиняет то, что напуганный своим преступлением, он всю оставшуюся жизнь воспевал свою Мадонну! Что ей уже эта любовь?!
Вместо любви появилась вера. Да, она многое дала человеку, но, если бы она сочеталась с любовью, реальной, земной к реальному, земному человеку, живому человеку, мы бы и жили в раю. Ведь Рай это и есть любовь! И ничего больше! И ничего иного!
Мало отказаться от корысти, ненависти, пошлости, надо еще успеть в этой вот, земной жизни подняться до Любви!

Для меня любовь – это страсть. Не меньше. Я не понимаю таких выражений, как спокойная любовь, тихая любовь. Любовь – это движение, а движение должно быть максимально быстрым и стремительным. Бег на месте или тихая любовь – самообман. Любовь – это неуемное желание общения с кем-то или чем-то, состояние непрерывно длящегося душевного оргазма.
– Господи, но это же невозможно! Так не бывает!
– А когда вы любите женщину, вы непрерывно стремитесь к ней, постоянно хотите видеть ее, говорить с ней, целовать ее и не считаете ведь, что не можете так долго жить?!
– Да, но рано или поздно такая любовь проходит. Долго в таком состоянии находиться невозможно, мы устаем от него, в конце концов.
– Да, и это говорит только о том, что человек просто еще младенец, он не научился любить. Как могучий дуб начинается с незаметного зернышка и нужно очень много времени, чтобы он вырос, так и любовь начинается с секундного оргазма. Задача человека, задача всей его жизни вырастить любовь как постоянное состояние бытия. Человек ведь не кто иной, как садовник, который занимается выращиванием. Он выращивает самого себя и вот это-то он делает, как правило, пусть с очень плохим профессионализмом, но с огромной любовью. Он выращивает детей, с таким же плохим профессионализмом и часто вообще без всякой любви. Кто-то выращивает свой дом, хотя в последние десятилетия мода на это потихоньку почти сошла на нет. Кто-то пестует свою работу, кто-то холит свой живот. Так почему бы не заняться выращиванием чувств?! Они ведь не даются человеку в готовом виде, хотя большинство людей именно так и думает. Нужно долго учиться общению с людьми, со своими детьми, со своей женой. Не меньше времени занимает выращивание чувства прекрасного, желания трудиться…
– Как-то это звучит …плоско – выращивать чувства…
– Может быть. Найдите лучшее выражение, если сможете. Так мне кажется точнее – сразу видно, что именно требуется. Впрочем, как бы это ни называлось, главное – делать это. Начните делать это, и, может быть, название вам и не понадобится.
– А кого любить? Или что? Людей? Человечество?
– Нет, нет и нет! Не надо любить людей и тем более человечество. Во-первых, это невозможно. Как вы себе это представляете – любить человечество?! Да и стоит ли оно вообще чьей-то любви, это ваше человечество?! Даже Бог предпочитает иметь дело с кем-то в отдельности. Если кто-то уверяет вас, что он любит людей в целом, то он обманывает, сознательно или бессознательно, вас или себя. Во-вторых, как нельзя делать несколько дел сразу, ибо ничем хорошим это не закончится, так нельзя любить даже двух людей одновременно. Каждое дело, если им заниматься всерьез и честно, требует всего вашего внимания и каждый человек настолько уникален, неповторим, что всей вашей жизни может не хватить, чтобы смочь понять и успеть полюбить его.
Женщина может быть верным спутником и на этом пути сделать все мыслимое и немыслимое для тебя, но этот путь она не начинает с тобой, а присоединяется к тебе. Она твой попутчик. А часто и не доходит этот путь с тобой до конца. Вот и цени эти мгновения! Бери все в этой точке вселенной!
Ну, разумеется, кроме женщины мужчина еще должен любить свою работу, своего ребенка, свое животное, свое дерево.
Люби деревья и животных. Ищи для этой любви одно дерево, одно животное, будь то собака, кошка или лошадь.
Цени всех, но люби одного! Это нужно и тебе и ему!
Люби работу. Не за славу или деньги, которые она приносит, и не осуждай ее, если она принесет тебе разочарование, страдание, болезнь.
Люби просто трудиться. Всякая работа благословенна, рубишь ли ты дрова, копаешь ли землю или пишешь стихи. Но если в результате твоей работы кто-то заплачет, заболеет, огорчится, умрет, то это была не работа. Этому занятию надо искать другое название, хотя мы до сих пор прячем за привычным словом «работа» обман, насилие, ложь, убийство.
Люби детей, стариков и женщин. Они слабые и нуждаются в опеке, в мужской или отцовской любви.
Уважай других мужчин даже если большинство из известных тебе того и не заслуживает. Хотя бы один раз в жизни любой мужчина бывает этого достоин. Хорошо, если он удостаивается уважения в начале своей жизни, тогда всю оставшуюся жизнь он будет знать, как жить и ему будет чему подражать. Ну, а если уважение придет в конце жизни, то, как ни странно, здесь попахивает и трагедией.
Верь в лучшее и в чистоту, хотя и встретишь это, быть может, всего лишь один раз в жизни, а то и никогда.
Но верь! И вообще основа всей и любой жизненной философии должна быть одна – люби! Наперекор всему и особенно здравому смыслу. Помни, там ничего этого не будет и все будет иное. Успей здесь получить удовольствие от любви к земному!

Валерия ТРИФОНОВА

Родилась в 2003 году в Санкт-Петербурге. Учусь на первом курсе СПБГУ на факультете свободных искусств и наук. К писательскому делу душа легла ещё в детстве. В 13 лет написала книгу – фэнтези в 450 страниц. В 2020 году издала свой первый сборник рассказов, чтобы поехать в образовательный центр Сириус на литературное творчество. Прошла конкурс и побывала там на смене «современный литературный поток». Работы свои нигде не размещаю, но продаю тираж очень красивого напечатанного сборника со своим домашним яблочным вареньем на странице в instagram: @kladovka_booksandtreats. Веду телеграм-канал, в котором пишу заметки, рассказы и всяческие отрывки: https://t.me/kladovkasmisliamy
Я ВЕРНУСЬ

Прямоугольник окна завис на свободном воздухе улицы, на встречу тёплому апрельскому утру открыто окно. Сладкий, пьянящий аромат сирени рассеивался по комнате. Тонкие руки покоились на столе, тело в бежевом платье, – на стуле, серые глаза – два окошка в дом.
Куда мчалась мысль, неуловимая в своём стремлении жить? Она проникала в голову, вершила свой суд и пускалась капелью с воздухом через упругий барьер губ, с выдохом скользила в зарю.
Эмма думала о неминуемом выходе. Лихорадка отступила, а на её место властно вступил страх. Куда бы она отправилась? В Италию, возможно. Ей хотелось видеть Рафаэля, Микеланджело и Боттичелли, там – плетеные стулья на площади, раскалённая брусчатка, вино со вкусом юности, вкусное мороженое, мощёные улочки, сочные арбузы и крупный виноград с вытекающим искристым соком, море и терпкий эспрессо. Эмма любила апрель, он останавливал бег, бег безумия, усмирял время, и казалось, будто смерти нет, жизнь была вечна. Со-вершенно бессмысленно Амелия посадила сирень под окном, кому она здесь нужна? Раньше ей, а сейчас? Сколько ей было лет? Тридцать? Сорок? Шестнадцать или шестьдесят? Она была уверена, что столетья.
Луч упрямо светил ей в глаза, она поймала его в руку, сжала, и из него вытек сладкий березовый сок. Ракушки разговаривали волнами, а она всего лишь словами, и в тот день, когда она бродила по берегу, кажется, на ней была соломенная шляпа. Море шептало что-то важное, а она, глупая, не услышала, не разобрала. Луна пела сверчками в полночь, и она пила кофе из китайского фарфора, целовалась с художниками и моряками, ела сочную грушу и рисовала маслом.
Выход ждал, Эмма знала.
– Подожди, пожалуйста, – прошептала она.
Да, поразительно голубело небо, и дым кутал в шаль, и слёзы всегда такие солёные. Ей же были столетья?
Когда-то, это был август, она поняла, что была всегда влюблена во всё: в цветы, в ветер, в книги, во Францию, в дождь. И умела видеть красоту, так что даже сердце болезненно щемило. Так иногда луч солнца под особым углом полоснет по глазам, то в нужный момент услышишь игру скрипки из открытого окна, коснёшься белых цветов яблони губами, потеряешься среди вязов, отправляя мысль в свободный полёт, в прошлое, в настоящее и недалеко в закат – к будущему; она нырнёт в мягкую пыль эпох, зацепит искреннюю нить, за которой тянется череда жизней, то в море окунётся и припадёт к земле, понесётся ветром, касаясь голов, шевеля подолы и волосы, взвивая столб листвы, а небо озариться сиреневым, огненным, небывалым, насыщенным, и так красиво, красиво, красиво.
А с годами краски сгущались, становились насыщеннее, и все «недо» утопали в тягучем абрикосовом варенье в хрустальной пиале, которая стояла на деревянном столе у окна, пополнялась изо дня в день на протяжении всей её юности. Эти «недо» были недомолвками, недостаточностью, сейчас они все покинули её, и осталась одна искренность, уже не нужная, пришедшая слишком поздно.
Она входила всегда уверенно, держала спину ровно и говорила только правильные вещи, Но когда эти правильные вещи стали ей противны? Сейчас? Неужели нельзя было понять это раньше? Делать верно, говорить правильно, и что стало с ней? Что стало с её жизнью?
Но ведь были звёзды над головой, счастливые глаза и яблочные пироги. Когда-то, в середине июня в низменность небес поднимался сладкий пар от пряных яблок, тёплого коржа, чая, мягких рук, улыбок и семьи. Потом молочные облака кутали теплее шали, и пластинка трещала.
Как страшно и грустно. У неё похолодели руки, сирень за окном так сильно пахла, холод впитывался с ароматом.
Глубоко в синем море лежит её серебряная серёжка. Она будет там почти всегда, а что же с ней станет? Растворится в воздухе рыхлой пылью.
Как страшно.
А слёзы солёные.
– Подожди, пожалуйста.
А когда она в первый раз полюбила…Давно ли это было? Она условилась думать без времени. Может быть, вчера. Но как сильно, как пронзительно…
Холод отпустил, и снова разгорелась внутри печка, на последнем дыхании протопила себя клочками воспоминаний.
Какая холодная вода в океане. Она бегала в тёмно-синем купальнике, смеялась и уверенно повторяла, что нырнёт в воду с головой. После этого её укорили в неправильности, она кашляла ещё неделю, зато щёки были розовые от счастья… или от портвейна?
Когда-то она читала Теннисона до завтрака, целовала чужие губы.
Только бы не глядеть на фарфоровые руки с тонкой кожей внизу. Уже почти мёртвые.
– Ещё минуту.
Это того стоило? Всё это, чтобы потом обратиться в землю? Но ведь такое уже было? Не раз, она знала, наступит следующий, и будет солнце и море и вербена. Так пахло в мамином шкафу. Она заглядывала туда, когда ещё не доставала до зеркала в ванной, утыкалась носом в платья и брюки, трогала мягкие свитера.
Она вернётся. Чего испугалась?
Сирень, до свидания. До свидания, море и низменность небес. Ей уже столетья, много. Я вернусь.
Сирень окунулась в мутное пятно, выход ждал. Было неплохо, спасибо. Ведь и честь пора знать. Я вернусь. И колокол в храме прозвучал в последний раз, эхом ударил о фарфоровые стены. Сирень молчала, а в воздухе над двумя руками таяло «До свидания».


София ШУЛЕНИНА

Писатель, художник, немного музыкант. Живу в Москве. Меня вдохновляют люди, города, природа, искусство, путешествия. Я пишу и рисую всю жизнь. Истории получаются разные, от реализма до сказок. Время от времени пишу верлибры (вольные стихи). Мои книги: роман «Цвет тишины», сказка «Лес Коё», сборники сказок «Лисьи тропы» и «Осенний фестиваль». У меня есть аккаунт в инстаграм: @sofiashulenina В нем я публикую самые свежие работы и новости.
ХЁТИРУ И ЕГО МОРЕ

Приползла с севера медведица-туча, белая, пушистая, широкая. Спрятала в объятия солнышко, рассыпала по улицам стеклярус града. Настало время прохладное, а оттого уютное: свитерное, кофейное, обнимательное. На чердаке, под самым скатом крыши жил Хётиру. Фонарь на подоконнике пушил мягкий шар желтого света. Хётиру сидел рядом, неясная тень среди неясных теней. Полосатый свитер, сине-зелено-белый, непослушные волосы, руки выцвели от витилиго. Линялые джинсы с бахромой ниток, разные носки, один синий, другой – зеленый. И свистулька за пазухой, во внутреннем кармане штормовки.
Падала в небе звезда, шипела желтым хвостом, сыпала ализариновыми искрами.
Бряцал ветер ниткой ракушечных бус, их Хётиру повесил на окно еще летом. Ажурные ципреи, чопорные стромбиды, непостижимый наутилус, бесконечная спираль превращений, шум моря внутри.
– Я скучаю по морю, – сказал Хётиру.
Домики, улочки, город. Кофейни, пекарни, газетные киоски. Небольшой парк, железная дорога, серпантин в горы. А моря нет.
На коленях – пыльнянковая спальня. Забрались по джинсам, повозились, покусали в шутку друг друга за уши, да и свернулись мягкими клубочками, теплые, никакого пледа не нужно. Бряцают ракушки на ветру, качается треугольник пламени в штормовом фонаре. Град уже стаял, в мелкие зеркала лужиц заглядывают удивленные тучки, ползут по небу, держатся за руки.
Северная осень. Хорошее время: свитерное, кофейное, обнимательное. Вот бы как раньше: наколдовать туман, забраться в лодку, выйти в бухту и ждать, пока все соберутся, наиграются. Развести костер, коптить рыбу, сидеть плечо к плечу. Может, причалит та белая лодочка, те двое в черных пальтишках.
Звезда пролетела над шхерами, окрасила спинки облаков желтым и розовым, да и шлепнулась в море. Поежилась в холодной уже воде, пошипела, остыла, выплыла на берег да и превратилась в кошечку. Пятнышки и рыжие, и серые, и шоколадные, а пузико беленькое, что первый снег.
Хётиру потянулся, зевнул. Почувствовали пыльнянки движение, спрыгнули на пол один за другим. По рассохшимся доскам пунктиры черных лапок, крохотные следы. Накинул Хётиру штормовку и вышел на улицу. Достал свистульку-ракушку и заиграл песенку.
Город в утреннем тумане, яркие бочкá сонных домиков, темные еще окна, ветер забирается под свитер, щиплет щеки. Пустые улицы, синяя мостовая, влажные камешки. В витринах калачи и имбирные пряники, скидки в продуктовом, сегодня завезут киндеры и манго. Кто-то сидит на ступенях под дверью чужого парадного, плачет в капюшоне толстовки. Пестрая кошечка подошла и ластится, забирается на руки. Первые поливалки моют улицы, прозрачные брызги во все стороны, смывают хётировый туман. В булошной замешивают тесто для лимонных маффинов, в старой ступке перетирают мускатный орех и гвоздику. Почтальон пешком разносит почту, тугая сумка через плечо, каблучки глухо стукают по мостовой, тает эхо.
Лодки на лодочной станции покачивают мачтами, паруса спущены, бока просмолены недавно, пахнет смолой и свежей краской – перекрашивали ватерлинии. Фонарь освещает апельсиновым светом сине-зеленую воду, мостки и перила.
Хётиру убирает за пазуху ракушку-свистульку и улыбается.
Море.
Поливалки согнали туман к воде, белая невесомая шаль над синей чашей. В тишине монотонно шуршит галька, шепчутся волны. Хётиру прислушивается и улыбается.
Удар весла о воду, еще и еще. Белая лодочка. В ней – двое в черных пальтишках с капюшоном. Белые мордочки, черные ручки с тонкими пальчиками.
Хётиру как раз успевает подняться на мостки и принять носовой фалинь.

СИНИЙ СВИТЕР

У Томои целая коллекция свитеров, и все они расшиты шелковой нитью. Есть зеленый, желтый, белый, синий, черный и еще того красивого безымянного цвета между красным и зеленым, какой бывает в листьях клена по осени. Есть еще серо-голубой, как море туманным утром.
Все это не просто так.
Всю неделю светило солнышко. Уже прохладное по осени, оно неизменно поднимало настроение.
Тильда протирала белоснежные чашки. В такую рань ещё все столики свободны, а жаль. Такой красивый свет, словно жидкое золото сквозь витражные окна. Солнечные зайчики разбежались по столам, запрыгнули на барную стойку. Запах кофе горько-сладкий, как воздух в осеннем лесу. Под ногами шуршат разноцветные кленовые листья. Кто-то разложил по всем подоконникам каштаны. Сегодня привезли сезонный тыквенный сироп. Вкус осени.
Дожди сорвут всю эту хрупкую красоту в момент. Вот бы сухая погода постояла подольше.
Она решила позвонить Томои.
– Да?
Его голос по осени всегда подёргивается хрипотцой, словно он слишком долго кричал.
– Слушай, а твой жёлтый свитер...
– В стирке, – сказал Томои. – Тотемное животное вчерашнего дня – енот-полоскун.
Шутник.
– Постирал все, что нашел?
– Ага.
Тильда смотрела в окно. Томои давно положил трубку, а она все смотрела в окно.
На жёлтом свитере нитками мулине вышито кривенькое солнце. Зелёный свитер связан из двух оттенков, косы вывязаны цветом «зеленый Ван Гог», а сам свитер оттенка «травянистый зеленый». На синем свитере маленькие белые пампушки, а белый связан из пряжи «бриошь».
Все это не просто так.
Томои пришел в кафе вместе с первыми каплями дождя. Ещё безоблачное поутру небо опустилось, спряталось за серым облаком. Золотой свет сменился серыми сумерками.
– Успел!
Томои выглядел довольным собой. Прилетел впритык, принес на плечах прозрачные капельки, а в коробочке - самопальную пиццу.
– Лучше б солнце принес, – сказала Тильда.
– Не хочешь пиццу?
Дождь барабанил по стёклам. Томои снял ветровку и остался в синем свитере с белыми крапинками. Тильда задержала взгляд на свитере, вздохнула с улыбкой.
– Очень хочу пиццу.
Они пили кофе в сумрачной кофейне. Томои зажёг на столиках свечи на батарейках. Было бы лучше настоящие, но техника безопасности запрещала. Все равно сделалось уютнее и теплее.
Тильда смотрела на свитер Томои.
– Что-то не так? - спросил он и оттянул свитер.
– Просто хотела, чтобы красивый цветной лес постоял подольше. А теперь лить будет. И все облетит.
У Томои много свитеров.
Все это не просто так. Дело в том, что от Томои зависит погода.
– Хочешь, я завтра в сером приду? – предложил он. – Серый – нейтральный.
С серым свитером никогда ничего не знаешь наверняка. Даже сам Томои не знает, что получится.
– Нет, – Тильда покачала головой. – Надевай синий. Что-то в этом есть.
Сумрачное кафе, с улицы тянет озоном и прохладой, первые призраки зимы пробираются в приоткрытую форточку. В мохнатых тенях что-то уютно шуршит. На столиках стоят свечи, в шкафчике ждут пледы, сезон какао открыт. Сегодня привезли тыквенный сироп, а Томои принес пиццу. Когда ещё так уютно посидишь? Только в дождь.
Томои пил кофе и улыбался. Он надел синий свитер не просто так.

ЗАДУШЕВНАЯ ЛУНА

Палатки с уличной едой выстроились паровозиком вдоль трамвайных путей на опушке леса. Старый трамвай звенит колокольчиком, внутри теплый и желтый, а снаружи дождь и ледяной ветер. Пар поднимается над эмалированными чайниками объемом в три литра, с выцветшими ромашками на круглых боках. Внутри чай облепиховый, медовый, солнечный. Есть еще чай лунный, с добавлением розового лунного света и ночного молока. Есть сиреневый, тоже лунный, только с веточкой лаванды с самой подлунной горы.
Остановка заросла травой по пояс, крапива, пушнянки, зелепушки, сон-трава, трын-трава, чернь-трава. Между плитками пророс мох, а чуть дальше – тонкие белые березки, молодые еще, низенькие, ажурные. Ветер ледяной, дождь идет - как им не холодно?
Прямо около платформы огни фестиваля. Палатки с едой, кто-то играет на флейте, поднимается пар из кастрюль и чайников, уютная толкотня и вкусные запахи.

В стаканчике медовый лунный чай, в бумажном пакетике – лимонные пряники с листиком мяты и капелькой солнечного света в серединке. Сладкие, липкие, теплые.
Кто-то в пестрой шапке с огромным помпоном стоит за круглым столиком, потягивает что-то горячее, дымящееся. Аромат еловых шишек и опавших листьев, ванили, горечи, фруктового дыма.
– Что это за фестиваль?
– Сегодня взошла задушевная луна.
Встретились глазами – желтые-желтые глаза, будто даже светятся. Вороное крыло челки сползает на лицо, шарф до земли, желто-зеленый.
– Вы здесь часто бываете?
– Каждый раз.
Надо будет обязательно сюда почаще приезжать. Задушевная луна, ребро осени и лета.
За спиной шум и какое-то копошение. Стайка знакомцев в черных пальтишках делят горячие маффины, выхватывают из рук. Личики беленькие, а руки в черных перчатках. Вот мудрый народ, на улице-то холодно, оделись, молодцы. Шум, смех, толкаются в шутку, последний маффин на всех делят.
– Тебе не досталось совсем сиропа с шляпки, вот, держи.
– На вот, возьми, здесь изюма много.
– А у меня леденцы есть мятные, кто хочет?
Бряцает колокольчиком трамвай. Чая лунного как раз пара глотков. Тепло от него, и на душе светло и приютно. Уезжать не хочется, но пора. Синее небо, синий лес, заросшая остановка, красные огни фестиваля, желтые лампочки остаются позади, исчезают за темным осенним лесом. В трамвае пахнет машинным маслом, от рук – медом и дымом. Теплые запахи словно кокон, баюкают.
– Сегодня взошла задушевная луна.
В редакции тепло от обогревателя-ветерка, зонтики толкаются в прихожей, в кухне шуршит чайник и пахнет растворимым кофе.
– Задушевная луна?
– Говорят, в такие дни призраки празднуют осенний фестиваль.
– Призраки? Но ведь это все сказки.
На картах – заброшенная трамвайная линия. Уже лет пятьдесят никто не пользуется, бурелом, рельсы заросли крапивой. И лес кругом, темный, синий.
Ведь все это сказки.
А в кармане – лимонный пряник с листиком мяты и капелькой солнечного света в серединке.



Ландыш МУХАММЕТЖАНОВА

Родилась и выросла в городе Ульяновске. С детства была увлечена психологией и литературой. Окончив школу, поступила в УлГУ ИМЭиФК. Интернатура – психиатрия. В 2016 году – курс переподготовки по специальности «Практическая психология». Ещё в подростковом периоде я пробовала себя в поэзии. Самое первое стихотворение написано под впечатлением от пьесы «Гроза». Рассказ «Хранитель тайн» стал лауреатом премии от партии «Справедливая Россия» в 2020 году. На данный момент окончен второй рассказ «Я полюбил дождь». В основом я пишу поэзию и публикую в социальных сетях и на сайте Стихи.ру, где была номинирована на премии «Поэт года 2020», «Поэт года 2021», премию «Русь моя». Была награждена медалью «И. А. Бунина» и присуждена медаль «С. А. Есенина».
ХРАНИТЕЛЬ ТАЙН

«Подожди» – подходящее слово,
Я пока что еще не готов.
Время есть, но завтра снова
Буду плакать от радужных снов.

Я смогу, я знаю, сумею!
Сделать выбор и дальше идти,
Но, опять надежду теряю,
Ты прости, меня лучше не жди.
1.

Закончив все свои дела на работе, Лиза как обычно поспешила на остановку и в душном автобусе поехала домой. Каждый день одно и то же: дом, автобус, работа, автобус, дом. Правда, бывают дни, когда Лиза заглядывает в магазин, потому что нужно купить продукты, иногда — прикупить одежды. Ходить за покупками девушка не любит, старается делать это быстро, чтобы скорее покинуть душные торговые центры и модные бутики. Работает она обычным менеджером, в обычной торговой компании по закупке снеков. Зарабатывает, конечно, неплохо, но удовольствия ей эта работа не приносит. Лиза вообще давно потеряла интерес к жизни. Каждую пятницу она ходит с друзьями в бар. Хотя очень часто ее преследует мысль о том, что настоящими друзьями этих людей ей назвать сложно. Зачем она с ними куда-то ходит? Наверное, потому что сейчас очень модно ходить в бар, брать себе коктейль и сидеть с умным видом уткнувшись в телефон. При этом, стоит отметить, что телефон должен быть обязательно современным, твой образ должен быть стильным, иначе ты будешь прилюдно осмеян, если, конечно, тебя впустят в заведение. Больше у Лизы не было никаких увлечений, ровно также, как не было ни семьи, ни детей. Но этот факт ее не беспокоил, девушка просто плыла по течению и не собиралась ничего менять в своей жизни. Иногда она задумывалась о том, зачем ей вообще такая жизнь, но что-то поменять у нее не хватало ни сил, ни желания. Цели и стремления полностью выпали из ее жизни. Внешне Лиза абсолютно простая, ничем не примечательная девушка. Длинные, русые волосы, собранные в конский хвост, минимум косметики. Джинсы, футболка, кроссовки и рюкзак – это ее ежедневный образ. Лишь бесконечно глубокие голубые глаза, придавали ее образу загадочности. Но и их она постоянно прятала за темными очками.
В автобусе тоже все как всегда: толпа злых, усталых людей, которые, либо не видят ничего, кроме своих смартфонов, либо, смотрят на тебя полными ненависти глазами, потому что ты сидишь, а они стоят. Девушке надоело наблюдать за этим зрелищем, она прикрыла глаза и уснула. Проснулась только от того, что ее разбудил водитель:
– Девушка, просыпайтесь! Приехали!
Лиза открыла глаза и увидела, что находится в абсолютно не знакомом месте, потому что свою остановку она, естественно, проехала.
– Спасибо! – Ответила она водителю.
На мгновение Лизу охватила паника, но все же, она вышла из автобуса, не показав водителю, своей растерянности.
– Хм… – Ухмыльнулся водитель. – Ну, пожалуйста.
Он захлопнул двери и уехал. Оказавшись на улице, она встала у обочины в надежде, что дождется другого автобуса, который будет следовать в сторону её дома. Перейдя дорогу, она огляделась вокруг, ее взору открылась печальная картина: кругом ни души, ни автомобиля, только пустота, если не считать полуразрушенного здания на противоположном краю дороги. Девушка посмотрела на часы, время было уже восемь вечера, получается, что поездка заняла два часа и скоро начнет темнеть. Телефон абсолютно не ловил связь, что естественно ее расстроило и напугало. Самое странное – Лиза понятия не имела о своем местонахождении. Она не знала про это место ровным счетом ничего. Даже ежедневные поездки по этому пути не заставили ее выучить весь маршрут от начала и до конца. В размышлениях об этой абсурдной ситуации, она простояла полчаса. Мимо нее не проехала ни одна машина, не прошел ни один человек. Вокруг не было абсолютно никакого движения. Ни дуновения ветерка, и как будто бы даже никакого движения воздуха. Эти обстоятельства начали ее сильно волновать. Девушка постоянно оглядывалась по сторонам, в надежде увидеть хоть кого-нибудь. О том, что ей делать, она не имела ни малейшего представления, поэтому продолжала стоять. Начало смеркаться. Ей уже стало очень страшно и одиноко, Лиза начала ощущать чувство жалости к себе. Решив снова проверить телефон, она обрадовалась тому, что появилась полоска, указывающая на наличие слабого, но все-таки сигнала связи. Набрав номер своей подруги, она практически на одном дыхании прокричала в трубку:
– Кать, привет! Слушай тут такое дело, я ехала в автобусе домой и уснула! Проехала свою остановку и в итоге приехала к черту на куличики, вокруг меня ничего и никого, ни одной машины, я не знаю, как мне отсюда выбраться! Навигатор в телефоне не работает, связи нет, еле-еле до тебя дозвонилась! Ты не могла бы меня найти и забрать, ты же на машине?
– Лиза, ну ты и придумала. – Протянула в трубку сонным голосом подруга. – Как тебе вообще это могло прийти в голову? Я вообще-то сплю. Как ты себе это представляешь?
– Ну, ты же дома, можешь узнать, где конечная остановка у 38 автобуса и забрать меня! – Чуть не плача просила Лиза.
– Ну, вообще! А такси ты вызвать не можешь?
– Катя, черт возьми, я не знаю где я! – кричала девушка в трубку, но уже услышала предательское: «Абонент выключен или находится вне зоны действия сети».
Связь снова пропала. Лиза в полутьме и в незнакомом месте. Швырнув телефон на землю, она не выдержала и дала волю своим эмоциям: она заплакала. Такой одинокой и брошенной девушка не чувствовала себя очень давно. И вот, именно, в этот момент она осознала, что одинока не конкретно в этой абсурдной ситуации, а всю свою пустую и бестолковую жизнь! Она, наконец, действительно осознала, что у нее нет друзей, на которых можно положиться, с которыми можно просто поговорить, доверить свои переживания. Когда в последний раз они говорили по душам? Она такого даже и не вспомнила. Все их разговоры ограничивались лишь обсуждением модной одежды, телефонов и косметики. У них даже нет общих увлечений: музыка, книги, искусство им нравятся разные. Все разное… их связывает только бар и алкоголь. Кроме того, она снова вспомнила об Олеге. Вот уже целых два года, с момента его смерти она гнала мысли о нем, чтобы найти в себе силы жить, но в этот критический для нее момент, он предательски всплыл в ее памяти.
Олег умер от рака два года назад. Два года до смерти он отчаянно боролся с болезнью, но когда стало понятно, что лечение не дает особых результатов, Олег отказался от постоянного пребывания в больницах и сказал, что хочет остатки дней провести как нормальный человек, а не обвешанный трубками инвалид. Лиза очень долго его уговаривала продолжить лечение, иногда даже в очень резкой и грубой форме. Она просто не представляла своей жизни без этого веселого, озорного человека, который одним своим присутствием наполнял ее жизнь светом, особым смыслом. Рядом с ним ей хотелось творить, радоваться и просто жить. Но, несмотря на это, ей пришлось принять его решение. И каждый вечер она рыдала в ванной, жалея его и себя за эту несправедливость, как ей казалось, а утром играла роль веселой девушки. А Олег просто радовался жизни так, как никто другой. Казалось, что его совсем не страшит болезнь и скорая смерть. В его светлых глазах было столько мудрости, как будто он прожил не 30 лет, а целых сто. Иногда Лиза признавалась себе, что ее это даже злит и раздражает. Как он так может с ней поступать? Она страдает из-за его состояния, а ему как будто все равно. Поэтому очень часто она всю свою агрессию выплескивала на него, не думая о том, какую боль могут причинять Олегу ее раздраженное поведение и необдуманные слова.
– Боже мой, – прошептала она, – я живу как в тумане. Мне не нравится моя работа! Почему я ее не брошу? Я так люблю рисовать … В юности у меня получались замечательные картины... Чепуха, кому это нужно… Кто сейчас ценит искусство? На что я буду жить?
Находясь в этих размышлениях, она не заметила, как прошел еще час. От осознания своего жалкого положения и существования, ей стало немного легче. Лиза успокоилась, дав себе обещание, что если доберется до дома живой и невредимой, то обязательно вновь возьмется за кисть и краски. Улыбнувшись себе, она в очередной раз кинула беглый взгляд на дом, который стоял у дороги, и увидела тусклый свет в окне.
– Странно, что я этот свет не замечала, – прошептала она.
Собравшись с духом, девушка решила, что пока совсем не поздно нужно попросить помощи у хозяина, если он там есть, или хотя бы спросить, где она находится. Терять на тот момент ей уже было нечего, и она медленным шагом пошла в сторону дома.
Деревянный, разваленный дом в пустыре, конечно, не сулил ничего хорошего. Прокручивала в голове сцены из любимых мистических фильмов, где герои, попадая в подобного рода ситуации, обязательно встречались с чем – то ужасным. Несмотря на это, она поднялась по ступенькам к двери. Ступени предательски скрипели при каждом ее шаге. В голове этот скрип отдавался пульсирующей болью. У самой двери Лиза немного помедлила, но набравшись духу все-таки постучала.
Ей тут же открыли, поэтому сложилось такое впечатление, что хозяин стоял за дверью и ждал ее прихода.
– А, это ты! Проходи – проходи, я тебя уже заждался! – произнес хозяин с улыбкой, отходя от прохода, приглашая девушку в дом. От неожиданности Лиза встала, как вкопанная и боялась произнести хоть слово.
– Ну, не бойся же! Я тебя не укушу, и зубов то у меня уже почти не осталось, – сказал мужчина и видимо, желая это продемонстрировать наглядно, улыбнулся так, что стало видно, что у него действительно практически нет зубов.
Как завороженная, глядя на мужчину, Лиза вошла.

2.

– Кто Вы? Откуда Вы узнали, что я должна прийти? – дрожащим голосом произнесла Лиза. При этом она держалась за ручку двери и не закрывала ее, как будто оставляя за собой возможность побега.
– Всему свое время, – ответил хозяин дома, доставая пачку сигарет, не сводя глаз с девушки и внимательно разглядывая ее. – Присаживайся, я тебя не обижу, торопиться нам некуда, а обсудить нужно многое.
Лиза поняла, что у нее нет выбора, да и мужчина выглядел доброжелательно, поэтому она села на стоящий рядом с дверью стул, но дверь при этом не закрыла. Девушка стала подозрительно оглядывать это помещение и хозяина. В комнате было чисто и уютно, она была небольшая. Единственное окно было занавешено тюлем. Именно этот свет, исходящий из окна увидела девушка, когда стояла на улице. Но ее удивил один факт: люстра, которая висела на потолке, очень ярко освещала комнату, но почему-то с улицы, свет был слабый, словно в комнате горела лишь свеча. Около окна стоял стол, на котором одиноко располагалась пепельница. Вдоль стены напротив стола – небольшой старинный сервант «Привет из 90-х», в котором кроме двух чашек, двух блюдец ничего не было. Стены были обклеены обоями нежно-персикового цвета. На полу лежал ковер с ярким орнаментом. На противоположной от входной двери стене была еще одна дверь, на которой висел массивный замок. Ей здесь было комфортно и обстановка комнаты, как ни странно давала ощущение спокойствия. Оглядев помещение, девушка остановила свой взгляд на хозяине дома. Он присел на краешек стола и курил, внимательно глядя на Лизу, как будто давая ей время и возможность оценить обстановку. Это был высокий мужчина, худощавого телосложения, волосы на его голове начали редеть, а оставшиеся уже были седыми. Одет он был в коричневые брюки, клетчатую фланелевую рубашку, того же оттенка, что и брюки, а сверху теплый вязаный жилет. Лизе показалось странным, что она не могла определить его возраст.
Так они сидели минут пять молча, оценивая друг друга, но тут хозяин дома нарушил тишину:
– Значит, заблудилась наконец-то, – сказал он, продолжая улыбаться.
– Что значит «наконец-то»? – воскликнула Лиза. – Что вообще здесь происходит?
– Ты все, узнаешь, не переживай. А теперь пройдем со мной в другую комнату.
– Я не куда не пойду с Вами, пока мне не объясните, кто Вы, и что все это значит!
Лиза вскочила на ноги и при этом опрокинула стул. Хозяин, медленно затушил сигарету об пепельницу. Так же медленно встал, и, не сказав больше ни слова, подошел к двери с замком, открыл ее ключом, который достал из кармана, ушел в темноту. Дверь за собой этот странный человек не закрыл, тем самым приглашая Лизу следовать за ним. Девушка же осталась стоять одна в комнате. Она была поражена происходящим. Не выдержав этого напряжения, Лиза снова заплакала.
– Черт возьми! Что же мне делать? – спросила она сама себя вслух.
Поплакав и немного успокоившись, она приняла решение пойти снова на остановку. Лиза подошла к входной двери и ахнула от того, что предстало перед ее глазами. За дверью была кромешная тьма. Девушка даже не видела ступенек, по которым поднималась. Темнота была настолько густая, что создавалось такое впечатление, что выстави она руку за дверь, та мгновенно потерялась бы в ней.
– Какого черта?! – крикнула, Лиза в пустоту и с грохотом захлопнула дверь.
Решив, что это галлюцинации на фоне стресса, девушка снова открыла дверь, но картина за ней не изменилась. Лиза все-таки протянула руку вперед, и ей показалось, что часть конечности просто исчезла, как будто ее взяли и отрезали. Девушка резко одернула ее обратно, закрыла дверь и громко засмеялась. «Боже мой, у меня началась истерика» – подумала она.
– Это не смешно! – крикнула она в сторону комнаты, в которую ушел хозяин. – Немедленно вернитесь обратно! – снова прокричала Лиза в пустоту. – Объясните мне, что тут происходит!
Но в ответ тишина. Хозяин и не думал ей ни отвечать, ни возвращаться назад.
«Что же мне делать? Что же мне делать? Вдруг он маньяк? У меня даже нет маленького ножика с собой. Откуда он узнал, что я должна прийти?» Поток мыслей не давал девушке покоя, его невозможно было остановить. Находясь в максимальном напряжении, она нервно заходила по комнате, затем все-таки решила заглянуть в открытую дверь. Осторожно, на цыпочках Лиза через всю комнату подошла к двери и аккуратно приоткрыла ее, и, стараясь не скрипеть, заглянула. За ней снова оказалась темнота, но сквозь эту темень, она опять разглядела такой же тусклый свет, который увидела из окна этого дома. Кроме этого девушка разглядела лестницу, которая вела вниз. Постояв минуты две около двери, она приняла для себя решение спуститься. «А что мне еще остается делать?» – успокаивала себя, таким образом, девушка. «Может быть, там меня ждет смерть, а может и спасение». Тяжело вздохнув, Лиза сделала свои первые шаги в неизвестность.
3.

Медленными и осторожными шагами Лиза спускалась вниз по деревянной лестнице. Проход был очень узким. Ступеньки предательски скрипели и некоторые из них были сломаны, поэтому девушка очень боялась провалиться. Перил не было, и она держалась за кирпичные стены. Наконец спустившись до конца, девушка оказалась лицом к лицу к еще одной двери. И снова ее удивил странный факт, тот же что и в комнате наверху. Внизу, над дверью, висела большая настенная люстра, которая давала яркий свет, но почему-то он не освещал всю лестницу и лишь его слабый отблеск был виден наверху, несмотря на то, что Лиза спустилась всего на несколько ступенек, так как лестница была не длинная.
Полностью приняв неизбежность своего положения, Лиза толкнула дверь, и та с легкостью открылась. Вспышка света ослепила ее так, что пришлось зажмуриться.
– Господи! – вскрикнула она и закрыла лицо руками.
Спустя пару минут, глаза немного стали привыкать к такому яркому свету, и Лиза начала постепенно открывать их. Первое, на что она обратила внимание, было то, что это помещение очень отличалось от комнаты наверху. Стены и пол были покрыты белоснежным кафелем, на потолке было несколько круглых ламп, таких, какие устанавливают в операционных. Кроме той двери, через которую вошла Лиза, в помещении была еще одна. Она располагалась на противоположной стороне от входа. Еще в комнате было два стула, которые стояли друг напротив друга, на одном из них непринуждённо, сложа ногу на ногу, сидел хозяин комнаты. Выражение его лица абсолютно не изменилось с того момента, как Лиза впервые увидела этого мужчину. Он так же добродушно улыбался, глядя на нее.
– Присаживайся, Лиза, – указал мужчина на противоположное от себя место.
– Я требую объяснений! – воскликнула девушка, топнув правой ногой, совсем как маленький ребенок, который требует купить ему новую игрушку. – Прекратите водить меня за нос! – Кто Вы та…
Но хозяин не дал ей договорить, он резко поднял правую руку, давая понять, что ей нужно замолчать.
– Тебя никто не водит за нос, – медленно тихим голосом произнес он. – Если бы ты имела чуточку терпения, давно бы уже все узнала. И все-таки, я тебе снова предлагаю успокоиться и присесть, тогда мы обязательно во всем с тобой разберемся. Сейчас ты ведешь себя как ребенок.
Лиза была вне себя от ярости, охватившей ее. В ней смешалось все: гнев, обида, страх, безысходность. Ее бросало то в жар, то в холод. Но, тем не менее, она быстрым шагом подошла к стулу, резко отодвинула его от мужчины ближе к двери и села. Всем своим видом она пыталась показать, что соглашается на его условия, только лишь для того, что бы сделать ему одолжение. Ярость продолжала накрывать ее с головой, и она, скрестив руки на груди, практически прокричала:
– Я жду ответа!!!
Мужчина, внимательно наблюдая за всеми движениями девушки, продолжал улыбаться.
– Знаешь в чем твоя проблема? – наконец спросил он.
– Просветите же меня, Мистер Всезнающий, – язвительно проговорила Лиза.
– Ты не умеешь наслаждаться жизнью и разными мелочами, которые происходят с тобой.
Лиза сначала опешила от такого заявления, потом приподняла левую бровь и гневно усмехнулась:
– Ха! То есть, Вы считаете, что в этой ситуации, есть чем насладиться?
– А почему нет? – спросил мужчина.
– Вы явно не в себе, мне лучше уйти, – Лиза встала, обреченно мотая головой.
– Куда же ты пойдешь? – спокойно спросил, мужчина.
– Не знаю, что-нибудь придумаю.
– Вот в таком же неведении ты и проживаешь свою жизнь, – вздохнул хозяин.
– Да что Вы знаете о моей жизни!? – закричала девушка, сжав кулаки. Из ее глаз снова хлынули слезы, она практически упала на стул. Слезы текли по ее щекам и, закрыв лицо руками, Лиза снова дала волю своим чувствам. Рыдала она долго, при этом громко всхлипывая. Успокоившись, ей показалось, что так сильно и долго она не плакала очень давно, наверное, только в детстве, когда ей было 7 лет, после того, как соседский мальчик Рома толкнул ее лицом в грязь. Слезы те были вызваны не болью, а гневом и обидой, ведь над ней смеялся весь двор. Не выдержав такого унижения, Лиза побежала домой, в надежде, что мама ее поддержит и поможет наказать обидчика. Но мама, лишь пожала плечами и сказала: «Бывает. Ты уже большая девочка, нужно уметь разбираться самой. И не смей ему мстить». Лиза была послушной девочкой, и конечно, она никак не наказала своего обидчика, а он каждый раз, видя ее, кричал на всю улицу: «Лиза-свинья!» Так впервые, она столкнулась с несправедливостью, и этот урок запомнился ей навсегда. Так она и продолжала жить с мыслью о том, что жизнь абсолютно несправедлива к ней. Кроме того, она поняла, что все свои проблемы нужно держать при себе, ведь, даже мама не могла ей помочь и дать чувство защищенности. Этот момент стал отправной точкой к миру, в который Лиза практически для всех закроет двери.
– Я все знаю о твоей жизни.
Лиза подняла свое заплаканное лицо на хозяина дома и тихо спросила:
– Кто Вы?
– Я? – переспросил мужчина. – Все просто. Я хранитель тайн, твоих тайн. Понимаешь, Лиза?
Лиза ничего не понимала, она молча уставилась на сидящего перед ней человека и замотала головой, как будто пытаясь избавиться от навязчивых мыслей.
– Я ничего не понимаю… – прошептала она через минуту.
– Не переживай, скоро ты все поймешь. Для этого ты и заблудилась. А моя задача тебе в этом помочь.
Лиза не верила тому, что с ней происходит, она схватила голову руками, и, раскачиваясь на стуле, шептала:
– Может это сон? Может, я все еще сплю в том автобусе?
– Проблема в том, что ты спишь не в автобусе, ты спишь в своей собственной жизни.
Девушка резко выпрямилась, подняла голову и спросила:
– Что Вы хотите от меня?
– Что бы ты проснулась и нашла свой путь.

4.

Лиза продолжала смотреть на мужчину широко открытыми глазами, а он продолжил говорить.
– Выслушай меня, пожалуйста. Дом, в котором ты находишься, является олицетворением твоей жизни. Я думаю, что ты уже обратила внимание, на то, в каком состоянии он пребывает. Он наполовину разрушен и пуст. А теперь представь, как долго он еще сможет простоять? Я хранитель твоего дома, твоей жизни, твоих мыслей, твоих тайн. Но я не могу строить и держать в порядке то, что по праву принадлежит тебе. Я лишь наблюдатель. Сюда ты попала не случайно, надеюсь, что это ты уже поняла. Моя задача – открыть тебе эту тайну и направить в мир твоих мыслей, в мир твоей памяти, которые мешают тебе нормально жить. Твоя же задача, открыв глаза на себя – выбрать свой путь. Свет в окне, который ты увидела, это твоя последняя надежда на лучшее существование. Я думаю, что ты обратила внимание, на то, как внутри тебя он ярок, а снаружи слаб. Но, я рад тому, что ты его все-таки увидела. Ты долго блуждала в одиночестве во внутренней пустоте, не замечая своего же свечения. Ты не давала ему выйти наружу. Но вот ты здесь.
– Это бред... – прошептала Лиза.
– Лиза, ты можешь уйти, и это будет твой выбор. Я не могу тебя заставить. Можешь выйти из дома, тебя здесь никто насильно не держит.
– Но куда я уйду? Там темнота! – Вскрикнула девушка.
– А чем твоя жизнь отличается от этой темноты? Когда ты, наконец, осознаешь, что бродишь во мраке?
Немного подумав, девушка спокойно ответила:
– Я не вижу смысла свой жизни.
– Какой тебе нужен смысл?
– Мой смысл умер два года назад.
– Нет никакого смысла в этой жизни. Люди его сами себе выдумывают, потому что так проще. Так же как и создают себе ненужных кумиров. Зачем искать какой-то мифический смысл, когда можно просто жить и радоваться каждому дню? Ведь каждый день уникален. Так же, как уникален каждый человек. И только ты сама решаешь, чем наполнить себя и свою жизнь. Все предельно просто. Не нужно искать, то, что возможно даже и не существует. Не нужно искать себе кумира и видеть в нем какой – то смысл. Есть ты здесь и сейчас. – сказав это, Хранитель замолчал, давая время осознать смысл сказанных им слов.
Так они молчали некоторое время, пока девушка не нарушила тишину своим вопросом:
– Если нет никакого смысла, то, что тогда есть?
– У каждого есть свое предназначение. Вот только найти его бывает очень сложно, у многих на это уходит вся жизнь.
– В чем же тогда мое предназначение?
– Этого я не знаю. Ты сама должна его найти.
Между ними снова воцарилось молчание. Девушка обдумывала свое положение и слова, сказанные этим странным мужчиной, который продолжал улыбаться, глядя на нее. С одной стороны, она понимала, что все происходящее похоже либо на сон, либо на галлюцинации сумасшедшего, с другой – прекрасно осознавала, что выхода из этой ситуации у нее нет. Поэтому, она решила полностью довериться этому мужчине и плыть по течению, уж это было для нее привычным делом. Хозяин дома все это время внимательно смотрел на нее, не спуская глаз. После того, как она мысленно приняла для себя решение, он неожиданно сказал:
– Я вижу, что ты готова.
Лиза уже даже не удивилась этому.
– Видимо, что так оно и есть.
– Значит, я могу продолжать. Комната, которую ты видела наверху, олицетворяет твою пустоту. Ты обратила внимание, что там все в одном экземпляре: одно окно, один, стол, стул, старый сервант...
– Постойте! – перебила его девушка. – Неправда, я заметила, что в серванте две чашки и два блюдца!
– Это твои попытки держаться за Олега. Ты хранишь его в тайных уголках своей памяти, не можешь его убрать из жизни и в то же время стараешься не вспоминать.
Глаза Лизы округлились, она хотела, что-то ответить, но все-таки решила промолчать.
– Лестница, по которой ты спускалась, олицетворяет твое желание познать себя, начать все сначала, открыться миру. Вспомни ее, представь. Что ты испытывала, когда увидела ее и спускалась по ней?
– Страх.
– Все верно, ты ощущала страх. Да, конечно, с одной стороны – это нормально. Все новое нас пугает. Но с другой стороны – ты так живешь всю свою жизнь. Ты оградила себя от мира толстой стеной и никого не впускаешь. Боишься сделать лишний шаг, лишь бы только не упасть и не ошибиться. Но так не бывает! Невозможно жить без ошибок. Они нам нужны для познания себя, познания жизни. Страдания укрепляют душу, делая нас сильнее и мудрее.
– Я устала от страданий, – произнесла Лиза, обреченно качая головой.
– Так перестань страдать!
– Как у Вас все просто! – хмыкнув, ответила она.
– Конечно! Ты просто не хочешь этого делать. Понимаешь, что работа над собой – это тяжелый труд. Тебе легко страдать, потому что не нужно прилагать никаких усилий, это удобно. Что ты сделала для того, что бы изменить свою жизнь?
Лиза молчала. Потому что ответа на этот вопрос нет.
– Правильно, ничего. Поэтому ты и молчишь.
– Хорошо,– сказала девушка. – А что за густая тьма, которая окутала дом? Что в ней?
– Ничего.
– Как ничего?
– Вот так.
– А если бы я вышла?
– Ты бы пропала навсегда.
– Вы хотите сказать, что я умерла бы?
– Называй это как хочешь.
– То есть, выбрав этот путь, придя сюда в комнату, я преодолела себя, свои страхи и сейчас я нахожусь на пути, к какому – то познанию? – недоверчиво спросила Лиза.
– Все верно, – ответил Хранитель.
– Боже мой, какая нелепость! – усмехнулась девушка.
– Ты можешь уйти. Почему ты сидишь до сих пор, если считаешь это нелепостью?
Ответа снова не было. Они опять замолчали. Первой тишину нарушила Лиза:
– А что означает эта комната?
– Наконец мы подошли к самому главному. Эта комната олицетворяет твою новую жизнь. Видишь, какая она яркая и светлая?
Хотя Лиза прекрасно видела ее, она все равно еще раз обвела помещение взглядом.
– Но, чтобы и жизнь твоя стала такой же, ты должна принять себя, отпустить прошлое, былые обиды. Должна перестать бояться будущего.
– Как же мне это сделать?
– Для этого тебе предстоит пройти несколько испытаний.
Лиза немного удивилась:
– Каких?
– Тебе будет нужно обойти несколько комнат, каждая из которых – это особенно яркие для тебя переживания. Ты должна будешь вспомнить, то, что́ так пыталась забыть, либо все пережить заново. И, пережив, отпустить. Ты будешь один на один со своими эмоциями, твоя душа будет оголена, как никогда, и ты больше не сможешь спрятать свои чувства. В каждой комнате ты будешь ровно столько, сколько потребуется тебе для освобождения. Но учти, что дверь в другую комнату откроется только после прохождения испытания в той, в которой ты находишься. После всех комнат, ты вновь окажешься здесь.
– Я, безусловно, сплю! – засмеялась Лиза, ее эта ситуация уже даже начала забавлять.
Не обратив внимания на ее реплику, хозяин дома спросил:
– Ты готова?
– А, что, уже нужно начинать?
– У тебя есть еще вопросы ко мне? – спросил Хранитель.
– Да, а что будете делать Вы?
– А, я буду наблюдать и помогать открывать тебе тайны твоей души.
Хранитель встал, медленным шагом подошел к девушке, которая молча сидела, глядя в пол, и положил руку ей на плечо со словами:
– Пора.
Лиза подняла на него глаза, полные отчаяния, боли и страха. Смеяться ей больше не хотелось.
– Тебе нужно зайти в ту дверь, которая слева, – продолжил он, махнув рукой в сторону двери. - Запомни! В следующее помещение ты сможешь пройти только тогда, когда пройдешь испытание, но назад ты можешь вернуться всегда. В обычной жизни нет возможности вернуть все, но здесь, у тебя этот шанс будет. Только учти, что повернув обратно, ты пропадешь. Тебя не станет. Помни, у тебя всегда есть выбор. Жаль, что ты никогда раньше не осознавала этого.
Она молча перевела взгляд на дверь, в которую предстояло попасть.
– Все-таки я сошла с ума!
С этими словами Лиза поднялась со стула, еще раз медленно обвела комнату взглядом и пошла к двери, на которую указал хозяин дома. Как только она ее открыла, свет в помещении выключился, а в другом – наоборот. Хранитель ушел по лестнице вверх в самую первую комнату. И вот Лиза сделала свой следующий шаг на пути к исцелению души.

5.

Войдя в новое помещение, девушка, как всегда огляделась. Комната была небольшая. Потолок, пол и стены окрашены в красный цвет. На одной из которых большими черными буквами было написано «ПРОСТИ СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ». На противоположной стене располагалась следующая дверь. В первую очередь девушка подошла к ней, дернула за ручку, но та, естественно, была заперта. Посередине комнаты стоял один стул. Постояв некоторое время около стула, Лиза села. Он располагался так, что надпись была ровно на уровне глаз девушки. Сложив руки на коленях, она стала ждать, что же произойдет. Но ничего не происходило. И тут она решила попробовать задать вопрос. Еще раз, окинув комнату беглым взглядом, в поисках камеры, и , не обнаружив ее, Лиза все-таки спросила:
– Эй, кто-нибудь! Хранитель? Или как там тебя? За что я должна простить своих родителей? Мне их не за что прощать, я их люблю!
И она услышала уже знакомый ей мужской голос, который ясно и четко зазвучал в ее голове:
– Ты хочешь сказать, что тебе их не за что прощать?
От неожиданности Лиза даже подпрыгнула на стуле. Она схватилась за правое ухо и стала его растирать.
– Как такое может быть?!
– Лиза, прекрати удивляться и ответь мне на вопрос.
Пожав плечами и все еще растирая ухо, она ответила:
– Ну да!
– Ты врешь сама себе.
– Я люблю их! – Возмутилась она.
– Да, ты их любишь, но твои обиды, связанные с ними мешают тебе жить.
– Какие обиды?
– Хорошо, раз ты так сопротивляешься, я тебе напомню.
Тут Лизу осветила яркая вспышка и перед ее глазами стали возникать картины из детства.
Ей 5 лет, она стоит в углу, а мама шлепает ее по попе и кричит за то, что она разбила чашку.
– Лиза! Я тебе говорила или нет, что тебе нельзя брать без меня посуду?!
– Говорила! – плача отвечал ребенок.
– Тогда почему ты взяла?
– Мамочка, я хотела пить. Только, пожалуйста, не бей меня!
– Нужно было меня попросить! Теперь у нас нет чашки!
– Мамочка, прости меня, пожалуйста!
Снова вспышка.
Лизе 7 лет. Она стоит около мамы, которая моет посуду и, теребя ее за халат, уговаривает поиграть.
– Маааам! Ну, пошли играть!
– Ты видишь, чем я занята!? – крикнула на нее мать.
– Ну, мне скучно!
– Отстань, я сказала, мне некогда!
Лиза, еле сдерживая слезы, уходит в свою комнату.
Вспышка.
Лизе 10 лет. Школьные задания, которые давались с трудом.
– Мама, помоги мне, пожалуйста, сделать уроки.
– Ты уже большая, сама должна делать.
– Я не понимаю.
– А в школу ты зачем ходишь?!
Вспышка.
Очередной из ежедневных скандалов между отцом и матерью. Лизе 14 лет, она закрылась в комнате и вставила в уши наушники, лишь бы не слышать этот крик родителей.
– Где ты был?
– Какое твое дело?
– Вообще-то я твоя жена, я имею право знать!
– Я решил уйти от тебя.
– Ну и вали!
Слезы, грохот от разбитой посуды и хлопнувшей входной двери.
Вспышка.
Лизе 15 лет.
– Папа, пойдем, погуляем?
– Я не могу дочка, мне нужно сидеть с твоей младшей сестренкой.
– Она мне не сестра!
– Не говори так с отцом!
Лиза бросила трубку. Смс от отца: «Я переведу тебе деньги, погуляй одна».
Вспышка.
16 лет. Мама:
– Лиза, познакомься это дядя Леша. Мы с ним любим друг друга. Он теперь будет жить с нами, а через неделю мы едем отдыхать на море.
– А я?
– А ты останешься с бабушкой.
– Почему? Я тоже хочу на море.
– Потому что мы едем вдвоем. Ты будешь нам мешать.
Вспышка.
17 лет.
– Мама, я пойду поступать на художественный факультет.
– Нет! Я плачу за твое обучение и мне решать, где тебе учиться! Будешь учиться на факультете менеджера! Зато всегда будешь с работой. Кому нужны твои каракули!?
И тут резко вспышки прекратились, так же как и начались.
– Думаю, что с тебя достаточно,– произнес голос в голове девушки.
Лиза молча сидела на стуле с широко раскрытыми глазами. Из глаз ее ручьем текли слезы. Она даже не пыталась их вытереть.
– Они меня полностью сломали, – вдруг прошептала она. – Я им только мешала.
– Почему ты так думаешь?
– Папа ушел от нас, мама вечно была занята: то работа, то попытки устроить личную жизнь.
– Они тебя любили.
– Я не чувствовала их любви, они меня не понимали и никогда не пытались понять.
– Они делали это как могли.
– Но почему?
– Подумай сама.
– Я не знаю. Честно не понимаю, как так можно было поступать со своим родным ребенком.
– Лиза, они были несчастны. Человек не будет причинять боль другим людям, если он счастлив.
– Я не понимаю.
– Каждый наделен определенным ресурсом, жизненной силой, если человек может правильно их использовать, то, даже пройдя через множество бед и потерь, он будет нести в себе добро и дарить его миру. У твоих родителей ресурсы иссякли. Некому было им подсказать, что их можно черпать извне. Что силы можно восстановить, ведь для этого есть все возможности.
– Но ведь я была всего лишь ребенком! – плача отвечала Лиза.
– Лиза, ты должна была это пережить. У каждого свой путь. Твой путь, начался таким вот образом. И ты должна их простить.
– Я не могу.
– Почему?
– Потому что это сложно. Я всю жизнь прятала эти воспоминания, чтобы они мне не мешали. А сейчас?! А сейчас я снова зла на них!
Девушка вскочила со стула и стала ходить быстрым шагом по комнате. При этом жестикулируя и громко приговаривая:
– Я разве много от них просила? Мне ведь только ласки хотелось иногда, понимания! А что я получала?! Пинки под зад, извиняюсь – вот что! Я даже обнять их не могу! А знаешь почему? Потому что не научили! Каждый день одни недовольства. Все я делаю не так, вечно я мешаю. Я, наверное, и детей не очень люблю из – за этого. Они не дали мне ощущения нужности, уникальности. Вот даже, если вспомнить историю с Ромой. Ведь именно этой ситуацией мне показали, что от них поддержки мне лучше не ждать. Хотя, большего я и не просила. В том, что я чувствую себя несчастной, отчасти обвиняю родителей. Это правда. До этого момента я не хотела себе в этом признаваться.
Тут она резко остановилась. Подошла снова к стулу, села и произнесла:
– Послушай, а, ведь ты прав. Они действительно были несчастны, но я никогда не думала об этом. И никогда ни с кем не обсуждала своих родителей. Мне не нравилось о них рассказывать, и я постепенно стала заглушать свои чувства.
– Все верно, – отозвался голос в голове. – А ты когда- нибудь думала о том, почему они несчастны?
– В мыслях даже не было.
– Плохо.
– Почему они были несчастны?
– Подумай сама.
– Я не знаю.
– Подумай, – стоял на своем Хранитель.
Лиза нахмурилась, скрестив руки на груди, уставилась в одну точку. Так она просидела минут десять. Потом заговорила.
– И у папы, и у мамы были плохие отношения со своими родителями. Они редко виделись. Если и виделись, то постоянно ругались.
– Все верно.
– Ну и что?
– Как и что? Неужели не понимаешь?
– Нет, – стояла на своем девушка.
– Они не умеют любить и дарить тепло, потому что их не научили родители. Где-то в глубине души они понимали, что поступают неправильно, но в силу того, что они не умели по - другому, их поведение было таким. Их глаза закрыты. Они не видели и не видят истину, либо не хотят. Истина – всегда боль. Но за этой болью прячется душа. Прячется сердце. Тяжело открыть эту истину миру, а еще тяжелее открыть ее себе.
После небольшой паузы, Хранитель снова продолжил говорить, так же размеренно и спокойно:
– Открыв сердце, ты обнажаешь свои страхи. Ты признаешь свою никчемность. А кому это хочется? Каждый хочет быть главным, каждый хочет быть властелином, но почему-то никто не хочет быть собой. Отсюда и вытекает подобного рода поведение. Возникают блоки, возникает стена и защита от мира, от людей. Просто сейчас ты должна понять, что не нужно ждать что-то от людей. Они не могут тебе дать, того чего у них. Ведь, если чашка пуста, то прежде, чем пить ее нужно наполнить. А их чаши не были наполнены. Простая истина, которую нужно просто понять.
Лиза молчала. Для нее эти слова были открытием. Но она никак не могла принять факт, в душе девушка оставалась таким же ребенком, которому не хватало родительской любви и понимания. После всех неприятных воспоминаний, ее обида обострилась.
– Но ты должна понимать, – продолжил Хранитель. – Что они действительно старались. Они тебя любили, но по-своему. Вспомни, как, несмотря ни на что, в ваших отношениях было много хороших моментов.
– Дааа… – с улыбкой на лице, протянула Лиза. – Мама очень любила книги и постоянно мне их покупала и читала. Мы много гуляли вместе. Представляешь! – воскликнула она. – Мы даже гуляли под дождем, я прыгала по лужам. Это было так здорово. Другим детям не разрешали, а мне было можно. А папа мне разрешал то, чего боялась мама. Например, прогулки верхом на лошади, высокие горки. Почему мы всегда заостряем свое внимание только на отрицательных моментах, а хорошее быстро забывается?
– Так устроены люди. Так проще. Проще обвинять всех, кроме себя, проще жаловаться на жизнь, чем стараться, что-то изменить.
– Получается, что я веду себя, как эгоистичный ребенок?
– Да.
– Спасибо! Ты открыл мне глаза. Мне действительно стало легче.
– Я рад этому. Произнеся эти слова, ты открыла себе путь в следующую комнату. Тебе пора.
6.

Лиза пошла к двери, которая до этого была закрыта. Дернув за ручку, она открылась. Переступив порог, девушка очутилась в другом помещении. Переход в следующую комнату оказался необычным. Лиза почувствовала, что с ее души как будто «упал огромный камень», ее тело наполнилось теплом и била легкая приятная дрожь. Движения ее стали более раскованными, а походка — мягкой.
Помещение, в котором очутилась она, было небольшим по площади. Кроме двери, через которую Лиза вошла, была еще одна с противоположной стороны. Стены, пол и потолок были зеркальными. Наверху было множество ламп, которые давали яркий свет. В этой комнате Лиза ощутила небольшой дискомфорт. Ей было неприятно смотреть на такое большое количество своих отражений. Она, в принципе, не любила смотреть на себя в зеркало.
– Посмотри вокруг, что ты видишь? – спросил Хранитель.
– Странный вопрос, – с ухмылкой произнесла девушка. - Я вижу себя.
– Ты любишь себя в этом отражении?
– Нет, – спокойно ответила Лиза.
– Почему?
– Потому что, я ощущаю себя такой же, как в детстве: маленькой, некрасивой, толстой девочкой.
– Что в этой девочке тебе больше всего не нравится?
– Я не знаю… Наверное, то что она не уверена в себе. Она все время совершает ошибки. Она все время боится чего-то. А еще эта фигура! Она отвратительна, – и тут девушка снова заплакала.
– А теперь подумай, как эта маленькая девочка может быть уверена в себе, если даже ты ее не любишь. Она бы рада цвести, подобно цветку в поле, но ты, глядя в зеркало, не светишь ей, как солнце. Ты не поливаешь, как дождь, ее своей любовью. Она боится раскрыться, потому что знает, что все равно ты не оценишь, не примешь, не поймешь. Не кажется ли тебе, что снова повторяется та же история, как и твоими родителями? Ты ничего не даешь ей, ты сама заблокировала эту девочку, но почему-то ждешь, что от нее будет отдача. Посмотри внимательно в ее глаза и скажи, что сейчас ты видишь в них.
Девушка не могла от слез взглянуть на свое отражение и прокричала:
– Я не могу!
– Почему?
От душевной боли, терзавшей ее сердце, Лиза схватилась за голову, упала на колени и прошептала:
– Мне стыдно…
– Но ведь эта маленькая девочка тебя любит. Она отчаянно борется за твое малейшее расположение к себе, за твое признание. Пойми, она ребенок и не знает, как ей быть. Она не умеет, и ты ее не учишь, не помогаешь. Ты спряталась и думаешь, что жизнь вот так и пройдет. А теперь тебе стыдно. Это хорошо, значит, ты понимаешь, что несешь ответственность за этого ребенка. Сейчас ты на уровень выше своих родителей. Ты начала понимать, что в состоянии твоего ребенка, внутреннего ребенка, виновата ты. И только ты можешь помочь ему раскрыться. Успокойся, встань и подойди ближе к зеркалу.
Девушка медленно стала подходить.
– Не бойся. Подойди вплотную и дотронься до себя через него.
Лиза легонько с опаской дотронулась до зеркала.
– Чувствуешь что-нибудь?
– Я чувствую тепло.
– Она тебя любит.
– За что?
– Лиза, ты задала странный вопрос. Разве любят за какие-то определенные качества? Если любят за что-то, значит это неистинное чувство. Можно уважать или ценить за какие – то качества, но Любовь, истинная любовь, не требует объяснений. Она просто есть, она безусловна. Она как яркий луч света, который идет изнутри и ему все равно, для кого светить, главное дарить тепло. Доверься этой девочке. Прислони свои ладони к ее ладоням, взгляни ей в глаза и скажи первое, что приходит на ум.
Собрав всю свою волю в кулак, Лиза подняла руки, приложила их к зеркалу, затем медленно подняла глаза на свое отражение. Помолчав минут пять, она еле слышно прошептала:
– Прости…
Затем снова тишина.
Молчали все: Хранитель, она, зеркало и оголенная душа. Эта тишина была так многозначна. Глубины в ней было, как в бездонном океане. Одно лишь слово «прости», но как оно было сказано! Казалось, что в нем соединился весь спектр чувств, на которые только способен человек. И именно в эти минуты молчания девушка не только действительно простила себя, но и обрела вновь.
Ощущения, испытываемые Лизой, были просто невероятными. Ее сначала как будто окатило огромной волной, которая чуть не сбила с ног, но устояв под напором воды, которая очистила ее сердце, она осталась стоять, греясь светом солнца. Девушке казалось, что свет и тепло проникали в каждую ее клеточку, наполняя любовью. Закрыв глаза, она наслаждалась этой радостью, счастьем. Ей так хотелось, чтобы это тепло не покидало ее. Но она также понимала, что нужно двигаться дальше.

Примерно через полчаса она отпустила зеркало, перед этим легонько погладив свое отражение, приговаривая: «Живи! Только живи! Я люблю тебя!» Затем, подойдя ко второй двери, открыла ее. Дверь, конечно, с легкостью открылась.

7.

Третья комната была огромной. Стены окрашены в темный цвет, на потолке над второй дверью горела одна единственная лампочка. От этого создавалось впечатление, что помещение бесконечно. В комнате стоял стул, который был развернут лицом к двери, через которую Лиза должна была выйти.
– Вот твое третье испытание, Лиза! – произнес Хранитель. – Но не последнее. Садись на стул.
Девушка молча села, сложив руки аккуратно на колени, как примерная ученица, при этом продолжала разглядывать комнату, пытаясь привыкнуть к полумраку.
– Расскажи мне, что ты сейчас чувствуешь? – продолжил голос.
– У меня странные и двоякие ощущения.
– А именно?
– Одновременно я чувствую и легкость, и пустоту. Еще эта комната, она меня пугает. Такое ощущение, что ей нет конца и края.
– Понятно. Объясни мне, почему ты ощущаешь пустоту? – спросил Хранитель.
– Сегодня я очень много осознала. Конечно, мне легко от того, что я наконец-то во многом себе призналась, но так же я поняла, что я одинока. У меня нет друзей, мне не на кого положиться. Нет, я конечно, и до этого момента это понимала, но во мне стоял какой-то внутренний блок, который не давал мне до конца этого признать. Сейчас я понимаю, что была просто роботом. Кроме того, после смерти Олега я как будто выпала из жизни. Замечательно просто! Робот, выпавший из жизни.
– Отлично. Теперь ответь мне вот на какой вопрос: на тебя-то саму можно положиться?
Девушка молчала.
– Не молчи. Как ты думаешь? Здесь нет правильных или неправильных ответов. Мы просто разговариваем.
– Я не знаю, – ответила девушка.
– Ты знаешь. Просто ты снова не хочешь признать правильный ответ.
Лиза молчала. Взгляд ее был туманным и устремленным в одну точку перед собой.
– Но на самом деле все просто. Мы снова возвращаемся к началу. И я снова повторяю, что ты сама себя закрыла от людей. Ты сама не доверяешь людям и миру. Ты сама не хочешь никого впускать в свой мир. Ты сама не сделала ничего, чтобы быть другом. Поэтому ты одинока, и у тебя нет друзей. И, да, Лиза, тебе нельзя доверять. Как можно доверять человеку, который не может отдавать и делится душевным теплом? Мир открыт для всех, моя дорогая, но ты закрыта от мира. Мы уже выяснили с тобой, что все это происходило, потому что ты не умела и не хотела поступать иначе. С этим мы разобрались. Но все-таки в чем еще твоя беда?
– Олег. Он меня оставил, – прозвучал тихий ответ.
– Когда ты прекратишь винить его в своем одиночестве?
– Он меня бросил.
– Он не бросал тебя, он умер, так сложились обстоятельства. Такова его судьба.
Тут Лиза словно вышла из оцепенения вскинула голову и прокричала:
– Он не хотел бороться. У него был шанс, но он не боролся с болезнью! Он должен был!
Затем понизив голос, она продолжила:
– Понимаешь, он был единственный, кто меня понимал. Кто всегда был рядом, кому я раскрылась, с кем я была собой. Я не могу смириться с этой потерей. Он должен был бороться…
– Кому? – уточнил Голос.
– Что кому? – не поняла девушка.
– Кому он должен был?
– Нет, не кому, а ради чего! – резко возразила Лиза.
– Ну, хорошо, пусть будет так. Ради чего он должен был?
– Ради меня, ради себя, – немного, притихнув, пробормотала она.
– Хм… интересно как получается. А что должна была ты?
– Я не понимаю тебя.
– Что должна была ТЫ ради него?
Снова молчание.
Девушка опустила голову и просто смотрела в пол. Шли минуты. Хранитель не нарушал этой мертвенной тишины. Именно сейчас в ней рождалась истина, которую Лиза долгие года прятала в самые глубокие отделы своей памяти, сердца и души. Именно в этот момент она вспоминала последние дни общения с Олегом. Вот только в этот момент, после этого, казалось бы, простого вопроса, она поняла, что все ее поведение с ним было пропитано очередным проявлением её эгоизма. Она думала только о себе, о том, что ей будет плохо без него, что она будет страдать, что она потеряет свой смысл. А каково Олегу было в тот период? Она и не думала. В те дни девушка жалела только себя. Лиза осознала, что всю вину, злость и обиду она полностью сложила на любимого человека, который лишь нуждался в ее поддержке, внимании и понимании. Перед ее глазами начали мелькать сцены последнего года их общения, где она постоянно закатывала истерики, кричала и плакала от своего бессилия перед ситуацией. Она обвиняла его в бездействии, а ведь должна была просто быть рядом и принять его решение. А что делал Олег? Он просто молчал. Сейчас молчала и она.
В этом безмолвии Лиза провела около часа. Картинки мелькали и мелькали перед ее глазами. Кричащая в слезах Лиза и спокойный Олег. И тут снова голос:
– Что ты ему дала в последние минуты его жизни?
– Боль,– не поднимая головы ответила девушка.
– Наконец-то ты и это поняла.
– Как мне жить с этим дальше? Ведь я не могу ничего исправить.
– Лиза, исправить ты должна себя и свою жизнь. Все, что, сейчас происходит, дано тебе для познания своей души. Ты ведь прекрасно понимаешь, что Олег никогда не держал за это на тебя зла. Твоя задача исправить себя. Принять, то, что ты сегодня поняла. И у тебя все прекрасно получается. Переродись. Твое осознание наступило. Но есть еще один вопрос. После всего этого. После всего того, что ты сегодня в себе открыла, хочешь ли ты двигаться дальше?
– Что это значит?
– Это значит, что наступило время твоего следующего испытания. Итак, моя дорогая, пришло время выбора. Я открою занавес перед тобой: когда ты ехала в автобусе, водитель не справился с управлением. Произошла страшная авария, пока ты спала. Не приходя в сознание, ты впала в кому, и на данный момент твое состояние критическое. Кроме того, во время обследования врачи обнаружили опухоль головного мозга. Какая это опухоль и возможно ли лечение они пока не знают, сейчас они пока борются за стабильность твоего состояния. А ты, в свою очередь, должна решить, будешь ли бороться за свою жизнь или закончишь ее здесь и сейчас, так и не познав, что быть человеком, это и есть истинное счастье. Продолжишь ли ты свой путь в поисках предназначения дальше, либо останешься здесь, так как для тебя всегда было проще оставить ситуацию. Единственное с чем ты пыталась бороться, это ситуация с Олегом, но и она потерпела крах. Что ты выберешь, Лиза?
Девушка медленно подняла голову на дверь, взгляд ее не выражал абсолютно ничего.
– Ты шутишь, – спокойно произнесла она.
– Нет, я абсолютно серьезен.
– Как я могу сделать такой выбор?
– Наша жизнь – это бесконечный выбор. Ты постоянно пыталась избежать этого. Плыла по течению, как бревно по реке и останавливалась у берега, к которому тебя прибьет. А как только ты столкнулась с горем ты и вовсе сломалась. Бревно вышло в открытое море, попало в шторм и сломалось. Ты не вынесла этого. Хотя прекрасно должна понимать, что после бури всегда наступает ясная погода.
– Нет, это невозможно…Это невозможно, – шептала девушка, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону. – Что меня ждет дальше? – спросила она.
– Как я могу тебе дать ответ на этот вопрос? Этого не знает никто. Но ты узнаешь, если пройдешь сквозь свой страх, свое отношение к миру, людям.
– А что будет, если я умру?
– Этого я тоже не знаю.
– Что же мне делать? Я разбита, ведь я так долго уговаривала Олега продолжить лечение, чтобы жить. А сейчас я на его месте и не знаю, что мне делать. Это не справедливо.
– Лиза, вот это как раз и есть справедливость, – проговорил голос. – Ты винила Олега за его выбор, но откуда ты можешь знать, что лучше для человека? Какими такими знаниями ты обладаешь, что можешь осудить чужие взгляды, неважно какими они являются? Запомни, каждый уникален, и ты в том числе. У каждого есть право принимать решение, а уж правильное оно или нет, судить уж точно не тебе.
– Но мы любили друг друга! Я имела право на голос, – пыталась возразить Лиза.
– Да, конечно, право на мнение имела, но на осуждение нет.
– Что будет, если я решу жить?
– И на этот вопрос я не знаю ответа.
После короткого молчания, Лиза проговорила уверенным голосом.
– Знаешь, мне не нужно время на раздумья, потому что я выбираю жизнь. Если это все со мной происходит, пусть даже в моей голове, то я должна жить. Я поняла. Все не просто так.
– Это твой выбор. Я рад, что ты приняла решение. Дверь открыта, – ответил Хранитель.
– А ты? – спросила девушка.
– Что я?
– Куда ты денешься?
Неожиданно мужчина засмеялся. Смех был добрым и чистым.
– Милая, девочка, я это ты. Я часть тебя. Мне некуда деваться. Помни обо мне, а главное научись слушать. В любой ситуации старайся меня услышать, а слушая меня, значит ты слушаешь себя.
Девушка встала и не торопясь подошла к двери. Крепко держась за ручку, так, как будто боялась, что дверь исчезнет, она окинула комнату взглядом, улыбнулась и прошептала.
– Спасибо.

8.

Открыв дверь, Лиза с легким сердцем шагнула вперед. Полная темнота, настолько глубокая, что не видно было даже собственных рук, поднесенных близко к лицу. Девушка не знала, куда ей идти, она просто пошла прямо. Медленно, но верно, продвигаясь сквозь мрак.
Так она шла очень долго, но при этом ни разу не остановилась, не испугалась и не повернула назад. Она даже не выставляла руки вперед, как это делают дети, играя в жмурки, что бы ощупать то, что находится впереди. Шагала уверенно и спокойно, улыбаясь просто так.
Шла она долго, пока не ощутила перед собой стену. Потрогав ее руками, она обнаружила, что в стене есть дверь. Найдя ручку, Лиза дернула за нее и открыла. Свет ослепил ей глаза. Привыкнув к нему, она поняла, что вернулась в комнату, с белым кафелем. Только в ней произошли некоторые изменения: дверь была только одна, та через которую она вошла; вместо стульев была кровать.
– А где же выход? – вслух спросила Лиза.
Не услышав ответа, она попробовала открыть ту дверь, через которую пришла сюда, но она оказалась уже закрытой.
– Ничего не понимаю.
Походив по комнате, обшарив стены, в поисках какой-либо лазейки, Лиза без сил села на кровать. Посидев минут пять с чувством усталости, девушка легла и уснула глубоким сном.
Проснувшись, Лиза обвела взглядом комнату. Она все еще была там же, на этой же кровати, но вокруг нее было множество медицинской аппаратуры, вся она была в различных проводах и даже не могла двигаться. Во рту у нее была интубационная трубка, которая не давала ей возможности что – либо произнести.
Мысленно улыбнувшись, она подумала: «Я ВЕРНУЛАСЬ». В голове ее всплыло любимое стихотворение Иосифа Бродского, которое она с все с той же улыбкой на лице вспоминала строчку за строчкой.

Слепые блуждают ночью.
Ночью намного проще
перейти через площадь.
Слепые живут наощупь,
трогая мир руками,
не зная света и те́ни
и ощущая камни:
из камня делают стены.
За ними живут мужчины.
Женщины.
Дети.
Деньги.
Поэтому
несокрушимые
лучше обойти стены.
А музыка — в них упрётся
Музыку поглотят камни.
И музыка умрёт в них,
Захватанная руками.
Плохо умирать ночью.
Плохо умирать наощупь.
Так значит слепым — проще.
Cлепой идёт через площадь.


Татьяна ТВОРОЖКОВА

Стихи писала со школьных лет. Окончила Литературные он-лайн курсы А. В. Воронцова и неожиданно для себя увлеклась прозой. Сейчас нахожусь на пенсии.
Проживаю в Москве.

ЧИТАЮ ДОСТОЕВСКОГО

Читаю «Дневник писателя» и мое воображение являет невиданные горные вершины с многочисленными выступами. По выступам легко взбираться, вершина покоряется, все сияет в солнечном свете, и внизу все кажется маленьким, но озаренным солнцем, оно не теряет привлекательности и расположения к себе. И солнце, и свет – ясность. Писатель видел людей яркими и серыми, блуждающими в социальных лабиринтах, теряющими Бога и потому они крушат окружение. Злоба, не сама жизнь, толкает на создание социалистических кружков, недополученное утоление своей мести за несправедливое устройство общества, а присмотришься, вот это да! Речь идет об их собственных амбициях.
Испытания свалились на Ф.М. Достоевского в конце 1849 года, когда он, признанный к тому времени писатель, стоял на Семеновском плацу в ожидании казни. Константин Кедров назвал инициацией пережитое Федором Михайловичем, казнь отменили в последний момент, и последний день стал первым днем другой жизни. Прошлое ушло, идеи социализма не привлекали. С Петрашевским он больше не встречался. Теперь его единственная книга – Евангелие. Четыре года только Евангелие, на которое жизни не хватит, чтобы изучить. Эта книга в руках человека с гибким умом – взрыв и куда более опасна, чем социалистические умозаключения. Человек, идущий за строками божьего писания, находит свободу, ему открывается Дух, его же Дух. Непобедимая Сила.
В 1867 году в Женеве Федор Михайлович с Анной Григорьевной посетили второе заседание Конгресса Интернационала, писатель расстроился: «...после того, как все истребится, то тогда по их мнению и будет мир.» Зажигательностью речи пророка не увлечь. Реки крови он увидел за страстными речами.
В «Дневнике писателя» 1873 года Федор Михайлович с грустью говорил, что китайцы видят на 1000 лет вперед, «... там все ясно, здесь же все вверх дном на тысячу лет…» Умеют китайцы подчинять страсти, а нас те же самые страсти гоняют из конца в конец. От любви к ненависти, от свободы к традиции и наоборот. Для страстей закон противоречий не прописан. Такой человек-то Бога утверждает, то Бога отрицает. Вот и складывается хаотично его жизнь. Еще в школьных учебниках, помню, искали лазейку для Раскольникова: среда не та, бедность толкнула на преступление. Но он и в Сибири не раскаялся. Куда уйти от деформированного сознания? Видел силу в том, что совершил, но когда шел на преступление с топором за пазухой, старательно обходил улицы с храмами. Боялся, что Бог повлияет на его самоуверенность. Самоуверенность умеет заслонять разум. У него, героя, нет эмпатии ни к старухе процентщице, ни к ее беременной сестре. А, может, политический смысл в романе скрыт?
Велик Достоевский. Писатель говорил, что раскаяние в глубине глаз у преступников читается, наказание должно быть строгим. Только у общества свои программы, надо ли думать, если стереотипы жизнь упрощают. Скорее всего, система продумана, а винтики (чиновники) и заржаветь могут, и не подойти: параметры не те…
Его герои размышляют («Кроткая»), но замкнутость характера, спонтанные поступки, делают их непонятыми. Ростовщик любил жену, но общение через эго всегда давление. Кроткая, не значит бесхарактерная. Ее бунт привел к трагедии.
Вокруг Достоевского много шума. Я не принимаю сторону тех, кто считает его больным гением, это похоже на дискриминацию. Психически больные агрессивны, жадны, хитры, неискренни, а о доброте и щедрости писателя знают все. Человек правильно сориентированный, психическими заболеваниями не болеет. Стремления к искренности, нравственности вели писателя к Вере. Он не стремился переделать общество, а будил людей. «Если не религия, но хоть то, что заменяет ее на миг в человеке. Вспомните Дидро, Вольтера... и их век, и их веру,» цитата из «Дневника писателя». Причислять его к больным могут те, кто не видит возможности мира. А эпилепсия – красная полоска (черточка) в мозгу. При приступах мозг попадает в измененное состояние, измененное состояние ведет не к идиотизму, а прозрению. Я не говорю о том, как человек во время приступа выглядит, он во время припадка контролировать себя не может. У Федора Михайловича первый приступ замечен после зверского убийства его отца своими крестьянами, и впоследствии – отклик на чье-то некорректное поведение. В романе «Братья Карамазовы» отец рассказал «как жестоко унижал их мать, от этих слов начинается припадок» у Алеши. Разве не подвиг писателя рисковать слабым здоровьем? Не жалел себя, наблюдал, исследовал, задавался вопросом, что все же ведет человека к пропасти. Это тема – риск. Людям дали Бога, но, видно, трудны к открытости дороги. В «Идиоте» князь Мышкин открытый человек, но вырос в Швейцарии и не знал России. Ехал с мечтами о свершениях, а закончилось все быстро и трагично.
Если бы можно было переписать « Дневник писателя» от и до и ничего не говорить, в нем все о нас, а мое усилие свелось бы к переписке, как это делали в монастырях, блаженство; так бывает, когда истинное переполняет тебя. Сейчас 21 век, мечты гения медленно, очень медленно воплощаются. В двадцатом веке возникла психология, в 21-м психология и философия слились, как это у Достоевского. Есть, конечно, люди, которые по-прежнему живут, как умеют, и такое бывает. Произведения Достоевского в большинстве своем о внутреннем человеке, сейчас модно говорить о ядре человека, напряженном и расслабленном.
Федор Михайлович любил Россию, верил в ее будущее. Не придумывал новой системы, тот ли пророк, кто предсказывает, или тот, кто знает что делать? Можно паразитически только требовать от страны, а можно ее жизнью жить. «…я всего только хотел бы, чтоб все мы стали немного получше… Я неисправимый идеалист; я ищу святынь… хоть капельку посвятее; не то стоит ли им поклоняться.»

ПОЩЕЧИНА

Состояние Ильи Григорьевича Эренбурга сродни состоянию человека перед казнью. До злополучной пощечины он и не думал о своем фельетоне. Написал года два назад в духе сегодняшней России. Сейчас 1935 год, на днях Конгресс в защиту культуры, а тут на одной из парижских улиц произошел этот инцидент…
Рука французского поэта, лидера сюрреалистов Андре Бретона, жесткая и сильная, припечатала след на щеке без жалости, все оскорбления из фельетона вылились в удар. В другое время случившееся отрезвило бы, но через несколько дней Конгресс и нужно спасать свою репутацию любой ценой. Вопрос «как» накладывался на все другие вопросы пудовой гирей. Эренбург понимал это новое течение в искусстве, бывал на выставках сюрреалистов, принимал их творческие искания, но так свободно выражаться, как они, родина не позволяла, что делало отношения с художниками формальными. Система создавала условия, при которых ценности не выживали. Не знал Андре Бретон, что достоинство в сталинской стране преследовалось, а словосочетаниями вроде политические спекулянты, грубыми бульварными словами награждают уцелевшую царскую элиту, расправляясь с ней без суда в угоду «Хозяину». Пощечину системе не дашь. Андре Бретон прочел «Сюрреалисты» в Париже и не мыслил так масштабно, да и возможно ли это?
Эренбуг, известный советский журналист, писатель, поэт, кинулся в оргкомитет с жалобами на Бретона, ему сочувствовали, может, потому, что знали Андре Бретона, как скандалиста и никто не выслушал другую сторону? И только Рене Кревель знал, что произошло, и требовал компромисса. Илья Григорьевич не сдавался и обратился к советскому послу, чтобы прислали Бориса Леонидовича Пастернака, которого уважал за непоколебимость, благородство и которого, он знал, примет Запад. Только такой человек сейчас нужен. Равновесие потеряно. Стресс раскаленной стрелой нес вперед и дороги назад теперь нет. Находились оправдания. Хороший поэт и писатель в нем на это время отступили, била тревогу выживаемость. А Катастрофа порхала по Европе, скалясь и властвуя. Тупики, тиски просматривались в углах домов и улиц. Фашизм набирал силу. Да и забыть, что еврей, не дадут, что для той поры предосудительно, даже преступно. Паника стучала в висках в такт пульсу.
Илья Григорьевич тяжело перенес известие о смерти Рене Кревеля, которого нашли дома лежащим на полу у газовой плиты с открытыми конфорками.
На Конгрессе с опозданием появились Борис Пастернак и Исаак Бабель. Борис Леонидович, растроганный теплым приемом участников, через много лет напишет роман «Доктор Живаго» на подъеме смелости и благодарности за признание. Расслабится. Забудет об осторожности. За роман присудят Нобелевскую премию, как припечатают предательство Родине. «Сор из избы» хорошее название момента.
Не те ли страсти, пережитые Ильей Григорьевичем Эренбургом перед конгрессом, будут выжидать много лет, подкараулят Бориса Леонидовича Пастернака для кары земной? Прижатые волевым усилием одного человека, они взвивались фонтаном и пали роком на других. Оказались рядом. Обладают ли люди властью отменить последствия содеянного? Могут ли предвидеть? Напряжение и страсти ослабляют, управляют человеком, в таком состоянии он и себе не распорядитель.
Made on
Tilda